Правую руку он вынул из кармана пиджака, полусогнутыми коричневыми пальцами пожал ладонь Ворошиловой и снова сунул в карман.
Теперь подошла Анна.
– Дай-ка погляжу на тебя, – сказала она низким колокольным голосом.
Ворошилова безо всякого смущения улыбнулась, как будто включаясь в игру, а это и была игра – гостья оказалась достаточно умна, чтобы всё понять. Но Авраамий и Анна по-другому не могли. Они играли. И притом, кстати, робели, волновались.
Обычный тёмный платок Анна сменила на пёстрый, и кофту тоже на почти новую, однако и таких минимальных ухищрений оказалось достаточно, чтоб подчеркнуть красоту моей сестры. Впрочем, ещё изменился взгляд: глаза чуть расширены, глядят на московскую девушку неотрывно, как на диковину.
– Николай Можайский передавал вам привет, – объявила гостья. – А это вот – от меня.
Она достала из рюкзака бумажный пакет, развернула, протянула картинку размером в две ладони, в простой, но приличной деревянной рамке.
– Пейзаж. Две недели как закончила.
Анна осторожно взяла подарок, но не стала рассматривать. Почти улыбнулась.
– Спасибо, миленькая. Сама-то я, старая, потешных картинок в доме не держу, только образа… Но от тебя приму, конечно.
И отдала сразу Авраамию.
– А можно посмотреть? – спросила Ворошилова.
– На что?
– На образа. Я таких не видела.
– Образа – они и есть образа, – ровным тоном ответила Анна. – Чего на них смотреть? Тем более ты в Бога не веруешь.
– Да покажи ты, господи мой, – произнёс Авраамий хмурясь.
Но Анна уже смотрела на мои ноги.
– Снегу в дом нанёс. Веник же есть!
Я молча вышел в сени и повторно обмахнул ботинки.
За все мои годы не было так, чтоб я смог войти в этот дом с первого раза. Анна всегда прогоняла: то обувь почистить, то пыль с куртки отряхнуть. Я уже давно понял, что таков ритуал. То же гостеприимство, только наоборот. Пришёл? Выйди и ещё раз зайди. Это не со зла делалось, не от самодурства, а потому что так надо. А как надо – Анна знала лучше всех.
Гостью вот не погнала, а меня – погнала, подумал я без малейшей обиды.
Когда вернулся – Анна и Ворошилова стояли у красного угла. Анна, не поднимая рук, указывала на иконы, вскидывая острый подбородок.
– Это – образ моей отначальницы, святой Анны Дмитриевны Кашинской, родившейся тут, в Ростове. Это – образ её мужа, князя Тверского, Великого князя Владимирского и всея Руси Михаила Ярославича, убитого в Орде. А это вот образ его матушки, княгини Ксении Юрьевны, местночтимой святой Тверской земли, которая, стало быть, приходилась Анне Дмитриевне свекровью. А тут вот, сбоку, гляди, у меня не образа, а гравюры, на прежнем языке – парсуны, это семья Анны Дмитриевны: её сыновья Дмитрий и Александр и внук Фёдор. Все также убиты в Орде… – Анна быстрым пальцем поправила край платка возле впалой щеки, добавила: – Всех убили. Сначала мужа, потом сына, потом другого сына, да с ним и внука.
– Извините, – глухо произнесла Ворошилова. – Я не знала.
– Да вижу, что не знала, – ответила Анна. – Но чего ж извиняться? То была не моя беда, а настоящей Анны Дмитриевны, а я только её деревянная фигурина. Теперь, миленькая, давай к столу, чай будем пить. Баранки вон, сама пекла к твоему приезду… И медок имеется прошлого лета…
Авраамий пододвинул гостье стул, Анна села напротив, продолжала смотреть в лицо Ворошиловой.
– Чего смеёсся?
– Я думала, будет самовар, – сказала Ворошилова, пряча улыбку.
– Самовар есть, – ответила Анна. – Только возиться неохота с ним. Когда долго живёшь, много чего неохота делать. Не то что лень, а неохота.
Авраамий подкинулся:
– Ежели желаете самовар – так мы сделаем.
– Нет-нет, что вы, – гостья сделала весьма элегантный вежливый жест. – Всё хорошо. Чай вкусный очень.
– А рюмочку-то? – провозгласил Авраамий и поставил на стол бутылку. – Рюмочку-то, с мороза-то?
– Почему нет? – ответила Ворошилова.
Она, очевидно, знала, как пить водку в компании истуканов, непьющих, некурящих, неядящих, – опрокинула, ни на кого не глядя. Мы же трое смотрели на неё.
– Уважаемая Георгия Петровна! – сказал Авраамий излишне, как мне показалось, торжественно. – Нет у меня слов-то, чтоб выразить, насколько для нас важно, что вы к нам прибыли. Я знаю, вы дружите с Николой Можайским по вашим делам московским… И он, Никола, конечно, вам-то много всего понарассказывал… Я, может, повторюсь, но всё равно… Для нас не просто важно, а насущно необходимо дружить с настоящими-то людьми. Причём дружить не втёмную, не во лжи дружить, а в правде, вот как с вами. Вы знаете, что мы – чудища, но согласны общаться… Вот в гости прибыли… Нам такие-то друзья нужны, и весьма! Умные, образованные, широких, стало быть, взглядов. Настоящие из настоящих. Как вы, как ваш-то батюшка, царствие ему небесное… Нам нужны настоящие горячие живые люди, потому что мы не можем больше прятаться. Довольно с нас. Триста лет прятались, ну и хорош. Пора нам выходить…
– Да что ж ты сразу-то с места в карьер? – перебила Анна. – Дай человеку освоиться! – И пододвинула Ворошиловой сразу и блюдо с баранками, и плошку с мёдом.
Гостья посмотрела благодарно. Я хотел повторно наполнить её рюмку, но решил не спешить, только добавил, глядя на Авраамия:
– Вот да. Чего ты сразу грузишь?
– Всё в порядке, – вежливо сказала Ворошилова. – Говорите, что хотите, я подготовлена. – И отпила из чашки и захрустела баранкой.
– Покажи лучше пест, – предложил я Авраамию.
– В другой раз, – ответил он, отведя взгляд.
Обиделся, что ли, подумал я. Вот ещё новость.
Анна продолжала пристально изучать гостью, но взглядом тёплым, почти ласковым.
– Ты, милая, – сказала она, – если в Бога не веруешь, то в городе никому не говори. Не то место у нас…
– Господи, мать, ну что ты лепишь такое? – встрял Авраамий, страдальчески морщась. – Ну неверующая, ну и чего? Кому она тут скажет? Может, на перекрёсток выйдет и крикнет: “Я неверующая”? Не слушайте вы её, Георгия Петровна. Она в Ростове-то бывает раз в три года…
– Нужды нет, – сказала Анна, поджимая губы, – вот и не бываю. У меня и тут хлопот полон рот, хозяйство вон большое, сами видали… Хорошо вот Иван у нас теперь есть, молодой, весёлый, приезжает, поможет, новости расскажет… Кто теперь президент, кто генеральный секретарь, с кем воюем…
– Сама ты генеральный секретарь, – произнёс Авраамий с заметным удовольствием.
– Да замолчи ты уже, сучок ты трухлявый! – ответила Анна, не повышая голоса. – Слова вставить не даёшь!
– Да ты не про то говоришь потому что! – упрекнул Авраамий. – “Хозяйство большое”… Да, большое. Общее, значит! Артель у нас тут, Георгия Петровна. Дровяное дело держим. Вот молодой человек тоже недавно влился, теперь-то веселей гораздо…
Кошка прошлась под столом, ткнулась мне в ноги.
– Ну как недавно, – сказал я, – двадцать лет уже. – И пояснил, махнув пальцем, для Ворошиловой: – Это для них недавно, они ж у меня ветераны.
Ворошилова аккуратно улыбнулась.
– Да, я понимаю. Отец говорил, что с возрастом время начинает бежать быстрее. Я думаю, если вы живёте триста лет, то для вас время просто летит…
– Ой, милая, – ответила Анна, тяжко вздохнув, – летит – не то слово. Аж посвистом свищет! Не успеваешь календари покупать! Кажется, Сталин только вчера помер. А мне тут, вишь, тычут, что путаю генеральных секретарей.
– Да кто тебе тычет-то, – сказал Авраамий. – Вы, Георгия Петровна, не обращайте внимания на нас, так-то мы мирные, друг за друга горой, мы просто волнуемся, вот и собачимся по мелочи. Мы ж гостей-то редко встречаем, а сюда вообще чужой человек и не заходит… Ростов-то – город потаённый, а уж Вепрева Пустынь вообще укромина, яма глухоманная… Так у нас устроено, стало быть, с умыслом! Чем дальше от суеты-то – тем лучше для нас, деревяшек! Верней, так раньше было, триста лет так было, а теперь вот – хожу и думаю: хватит нам таиться, нельзя так дальше. Надо к настоящим людям выходить, а для того друзья нужны, вот как вы…
Ворошилова помедлила, прожевала бараночку и спросила:
– А что конкретно от меня нужно?
Авраамий огладил бороду, переглянулся с Анной.
– Может, что-то будет нужно, – сказал он без нажима, – а может, и нет. Но точно не сегодня и не завтра. Для начала – познакомимся, будем товарищами… И то – если сами захотите… Погуляйте, отдохните, посмотрите наши храмы, монастыри, музеи-то наши, озеро… Еды нашей поешьте, питья попейте… Вот юноше велено упреждать все ваши желания…
Он посмотрел на меня; я мгновенно отрапортовал:
– Уже упреждаю. Экскурсии начнём завтра, а сегодня отдых, акклиматизация и ужин в ресторане.
– Да! – энергично похвалил Авраамий, выше вздёргивая бороду. – И акклиматизация, обязательно! У нас-то тут не Москва! Мы ж на болоте живём! Тут и сыро, и холодно! Ростов Великий есть ворота на Русский Север, так говорят.
– Где же тут болото? – спросила Ворошилова.
– Так ведь озеро, – ответил Авраамий. – Озеро именуется Неро, а на местном мерянском языке “неро” – это болото. Там воды-то – где метр, где два, а дальше бездонный ил… Но это всё вам расскажет наш паренёк, он-то много всего знает, с утра до ночи в интернете сидит… А от нас, старых-то, вам, Георгия Петровна, пока просто поклон за то, что согласились приехать. Брат мой, который Никола Можайский, очень вас уважает. Теперь вот гляжу на вас – и вижу: нет, не зря уважает.
Ворошилова заметно смутилась.
– Что же такого вы во мне увидели?
Задрожала короткая пауза, потом Анна ответила:
– Силу. Силу видно в тебе.
– Раньше, – добавил Авраамий, – здешние меря называли это “войма”. Так – на их языке. Который они почти забыли, когда смешались со славянами. Но я их язык немного знаю, потому что его знал мой отначальник, а жил он тут тысячу лет назад. А сам-то город Ростов поставили тут тысячу двести лет назад. А до того коренные люди, меря, имели тут другой город, поставленный полторы тысячи лет назад… Это я к тому говорю, Георгия Петровна, что вам у нас наверняка будет интересно. Потому что чем сильней человек, тем интереснее ему жить. И человека сильного всегда видно, у него всегда во взгляде любопытство, вот как у вас теперь… Думаю, за это даже можно выпить ещё одну…
Он налил. Гостья не возразила.
После второй у неё снова заблестели глаза.
– А можно, – сказала она, – я тогда проявлю любопытство и спрошу?
– О чём угодно, – ответил Авраамий.
Ворошилова посмотрела на Анну.
– Как зовут вашу кошку?
Анна удивилась, отодвинулась и заглянула под стол.
– Кошку? Да никак её не зовут. С чего б её звать? Сама приходит, когда ей надо. Чего зыришь, лохматая? – спросила Анна, наклоняясь ниже под стол. – Чуешь тепло человечье, зараза! Нравится! Я ж деревянная, от меня тепло не идёт…
– Но сила идёт, – вдруг сказала Ворошилова.
Анна и Авраамий снова переглянулись.
– Я ж говорю, – произнёс Авраамий, – она не такая, как все. Она тоже чувствует.
– Конечно, чувствую, – спокойно сказала гостья. – Я же художник. Творческие люди все чувствительные. И что вы деревянные, я сразу увидела. Я бы поняла, даже если бы не знала заранее… И вы правильно делаете, что не водите сюда людей. Тут у вас нет жилого запаха. От печки тепло идёт, а стены – холодные.
Анна сжала губы, подняла брови: мол, уважаю такую проницательность.
– Верно, – сказала. – Печку я только с утра затопила, к твоему приезду. А так я тут у себя только подтапливаю, да и то в сильные холода, чтоб изба не промерзала. Мне-то тепло зачем?
– А кошка? – спросила Ворошилова лёгким тоном.
– А чего кошка? – спросила Анна. – У неё шкура. Шерсть. Она животина, бессловесная тварь. Она у меня на огороде летом кротов изводит, а зимой – мышей и полёвок. Ну и всякая другая польза от неё бывает…
Помолчали малость. Я видел, что с кошачьей темы Анна хочет куда-то перейти, и она легко перешла:
– А муж-то есть у тебя? – спросила.
– Мужа нет, – ответила Ворошилова. – Жених есть.
– А чем занимается?
– Обучает нейросеть. Искусственный интеллект.
– Всё как у нас, – сказала Анна, чуть подумав. – Мы тоже искусственные. Но кое-кто, – она кинула быстрый взгляд на Авраамия, – интеллектом блещет не всегда. А чего же ты, дорогая, приехала к нам одна? Без жениха?
Ворошилова открыто улыбнулась:
– Ну надо же друг от друга и отдыхать.
Анна просияла.
– Вот верно! – похвалила она и выставила вверх длинный палец. – Вот это у вас, настоящих, хорошо устроено! – Она снова посмотрела на Авраамия, теперь с тяжёлой ухмылкой. – Вот пропал бы ты пропадом годков хотя б на тридцать – как бы я от тебя отдохнула!
– Да я хоть завтра пропаду, – ответствовал Авраамий, атакуя собеседницу выставлением бороды. – А ты-то куда денешься, спинища твоя кривая?
– Ишь ты, кривизну мою углядел, – Анна быстро поправила платок, поджала губы, дрогнула узким телом. – А сам-то каков? Стоеросина обомшелая!
– Хватит вам уже, – сказал я, не выдержав.
Они тут же смолкли, оба.
