Ночью я велел Шэню намазать ему физиономию какой-нибудь своей травяной дрянью. Старик поворчал, что тратить хорошее снадобье на такого человека – оскорбление для трав, но сделал. И теперь синева на скуле из густо-фиолетовой стала блёкло-жёлтой, а опухоль под глазом почти сошла.
Китайская медицина, чтоб её.
– В баню его, – распорядился я. – Отмыть, побрить, ногти постричь. Волосы причесать. Потом Селиванов выдаст чистое бельё и приличный костюм из наших запасов. Сорочку белую.
Приходько замер. Медленно, очень медленно поднял голову и посмотрел мне в глаза. На его физиономии отразился такой ужас, какого не было даже вчера в подвале во время нашей «дружеской» беседы.
– В-ваше сиятельство… – заголосил Приходько и попытался упасть мне в ноги. – Не надо… Господи, не надо…
– Чего не надо? – спросил я, попутно делая шаг назад. Этот придурок всё-таки ухитрился рухнуть на колени и теперь активно ловил мою руку, не иначе как для лобзания.
– Мыть не надо! И бельё чистое не надо! Я знаю, зачем это! Я всё понял!
Очкарик принялся раскачиваться из стороны в сторону и завыл ещё громче.
– Христом богом молю, не убивайте! Я всё сказал, всё, что знал! Я и завтра скажу, и послезавтра! Не надо меня обмывать!
Парни Осеева переглянулись. Один не удержался и хмыкнул.
А до меня наконец дошло.
Ну конечно. Покойников обмывают и одевают в чистое. Эта гнида решила, что его готовят к погребению. Заранее, чтобы потом не возиться.
– Матвей Семёнович, – позвал я бьющегося в истерике очкарика. – Встаньте и утрите сопли. Убивать вас сегодня никто не собирается, а бельё вам меняют по единственной причине. Через три часа сюда приедет очень важный человек, и вы будете с ним разговаривать. Так вот, от вас должно пахнуть мылом, а не подвалом.
– Разговаривать… – эхом повторил очкарик.
– Именно. Поэтому вымыть вас надо не для гроба, а для приличия. Улавливаете разницу?
Приходько закивал так, что пенсне чуть не слетело с носа.
– Улавливаю! Улавливаю, ваше сиятельство!
– Вот и славно. И запомните ещё кое-что. Чем лучше вы сегодня выступите, тем дольше проживёте. Так что настраивайтесь.
Приходько подхватили под руки и увели в сторону бани. Я проводил его взглядом, затем отправился в лазарет.
Пора было проверить главную ценность нашей общины. Вахмистра.
Внутри пакгауза стояла тишина. Лебедев где-то отсутствовал, дежурной тоже не было. Оно и понятно, вся женская часть с раннего утра носится по лесопилке с тряпками и кастрюлями.
Отодвинул холстину и замер на пороге.
Тимофей стоял.
Не сидел, а именно стоял – держась обеими руками за спинку кровати, босиком на холодном полу, в одной исподней рубахе. Мокрый, серый, с трясущимися коленями. И, судя по всему, стоял уже не первую минуту.
– Ты чего вытворяешь? – рявкнул я.
Пластун вздрогнул, но упорно оставался на ногах. Обратно в постель не кинулся.
– Тренируюсь, Павел Саныч.
– Ложись немедленно.
– Не могу, ваше сиятельство. – Он мотнул головой, с виска сорвалась капля. – Крестины через два часа. Я ж вам слово дал. Надо привыкнуть.
Подошёл, взял его за локоть. Мышцы под пальцами дрожали мелко и часто, как у загнанной лошади.
– Долго так стоишь?
– Дык… – Тимофей задумался. – Считал до трёхсот. Потом сбился, снова начал.
Пять минут, выходит. Может, шесть.
– И как?
– Нормально, – соврал вахмистр.
Я молча взял его за плечи и надавил вниз. Сопротивлялся он ровно секунду, а потом опустился на койку так тяжело, что она жалобно скрипнула. Дыхание сбилось окончательно, лицо из серого стало откровенно землистым.
Ну вот. Всё, как я и думал.
Знаю я эту породу. Он ведь и правда встанет. Дойдёт до купели, отстоит там час, а потом рухнет лицом вниз, и хорошо ещё, если швы не разойдутся. Причём будет молчать до последнего, потому что слово дадено.
Такого человека спасать надо от него самого.
Я вышел на улицу, велел пробегающей мимо девице найти Селиванова и доктора. Вернулся обратно.
Через пять минут явились оба. Причём вместе – видимо, столкнулись во дворе.
Лебедев с порога окинул взглядом мокрого Тимофея, сидящего на койке, потом мою физиономию, и всё понял без слов.
– Вставал, – констатировал он мрачно.
– Вставал, – подтвердил я.
Сергей Петрович присел рядом с вахмистром, взял его запястье, помолчал, глядя в потолок. Потом задрал рубаху, осмотрел повязку.
– Швы целы. Пока. Тимофей Ильич, а теперь послушайте меня внимательно. Не как доктора, а как человека, который эти самые швы вам накладывал. У вас была серьезная рана. Понимаете, что это значит?
– Так я ж не бегать собрался, Сергей Петрович, – упрямо буркнул казак. – Постою чуток и всё.
– Час на ногах. В тесноте и духоте. Знаете, чем это кончится? – ласково поинтересовался Лебедев.
– Знаю. Тем, что я на крестинах буду.
Доктор вздохнул и посмотрел на меня взглядом, в котором ясно читалось: делайте что хотите с этим бараном, я умываю руки.
– Господа. Давайте зайдём с другой стороны, – мне пришлось срочно искать выход из ситуации, – Сергей Петрович, скажите-ка мне. Где у нас купель стоит?
– Так вот же, в дальней комнате.
– А где мы планировали проводить крестины?
Селиванов почесал в затылке, затем смущенно ответил:
– Дык… я думал, в столовой сподручнее. Народу много.
– В столовой у нас Арина с двумя десятками баб готовит на две сотни человек. Мы туда сунемся, она нас всех половником побьёт, и правильно сделает, – возразил я.
Управляющий крякнул, соглашаясь.
– А здесь что? – моя рука очертила круг в воздухе, – Помещение огромное, щиты можно раздвинуть… Тепло. Купель уже стоит. И вахмистру нашему до неё ровно семь шагов.
Лебедев поднял на меня взгляд и в нем мелькнуло что-то похожее на одобрение.
– Логично, – признал он. – Только полы вымыть и проветрить. У нас тут карболкой воняет, а на крестинах положено ладаном.
– Вымоем, – тут же отозвался Селиванов, оживившись. – Щиты уберём, лавки поставим вдоль стен. Как раз к восьми успеем.
– И вот ещё что, Пётр. Поставишь у стены стул. Хороший, крепкий, со спинкой. Вон там, сбоку, чтобы на виду не торчал.
Тимофей вскинулся.
– Павел Саныч, я не сяду.
– Сядешь.
– Не сяду! – Вахмистр даже покраснел от возмущения. – Что ж это будет, ваше сиятельство? Все стоят, а я, здоровый мужик, на стуле рассиживаюсь? Люди что подумают?
– Люди подумают, что вахмистр Тимофей был тяжело ранен, – сурово отрезал я, – И чудом остался жив.
– Всё одно не сяду.
Вот же упёртый чёрт.
Я посмотрел на него в упор.
– Тимоха. Слушай сюда внимательно. В храме больным и увечным сидеть не грех, это тебе любой поп подтвердит. Хочешь, у отца Иоанна спроси, как приедет. Стоять положено здоровым, а ты пока не здоровый.
Казак засопел, но промолчал. Значит можно продолжать.
– Я тебе предлагаю сделку. Сидишь всё таинство на стуле. Но когда батюшка начнёт погружать младенца в купель – встаёшь. Вот в этот самый момент. И стоишь, пока он нужные молитвы не прочитает.
Тимофей задумался. Я прямо видел, как в его башке крутятся шестеренки.
– И это… по-божески будет? – спросил он наконец.
– По-божески, – заверили мы казака хором.
– И слово моё выйдет исполненным?
– Полностью, – я похлопал Тимоху по руке, – Ты обещал встать. Встанешь.
Вахмистр помолчал ещё немного. Потом согласился.
– Тогда ладно. Тогда так и сделаем.
Лебедев с облегчением выдохнул.
– Ваше сиятельство, – сказал он тихо, когда мы вышли в коридор. – Я тут уже второй день пытаюсь ему объяснить простейшие вещи. И ни черта не выходит. А вы за три минуты справились.
– Так я же не объяснял, Сергей Петрович. Я торговался.
Доктор посмотрел на меня долгим, пристальным взглядом, потом улыбнулся. Видимо, мои ответ ему понравился.
Я оставил Лебедева и Селиванова возле лазарета, сам двинул к конторе. Оставалось самое сложное – сообщить Манью, что сегодня прибудет ее жених. И есть ощущение, девчонку это точно не обрадует.
Глава 5
Разговор с Манью состоялся в мастерской Шэня и, вопреки всем моим опасениям, мало того что занял ровно четыре минуты, так ещё и прошёл очень тихо. Я приготовился к буре. К битой посуде, к шипению сквозь зубы, к «вы меня продали, князь» и прочим прелестям, на которые эта особа большая мастерица.
В итоге получил абсолютно противоположную реакцию.
Китаянка выслушала новость про приезд Бао молча. Не перебила ни разу. Потом уточнила время. Потом спросила, надо ли ей присутствовать. Услышала, что надо и что вести себя следует тихо и скромно. В ответ склонила голову и милейшим голосом произнесла:
– Хорошо, князь. Как скажете.
После чего вернулась к своей ступке.
Я постоял на пороге ещё секунд десять, ожидая продолжения. Продолжения не последовало. И это, прямо скажем, сильно настораживало. Такая покорность точно не в духе китаянки. На полном серьёзе мелькнула мысль: может, она мне уже яду подсыпала и со спокойным сердцем ждёт, пока двину кони? Но я с утра в суете и пока во рту маковой росинки не было. Потом появилось второе предположение. Может, она приготовила яд для Бао? С этой дряни станется.
Подумал немного, заскочил в кухню и попросил Шаховскую, чтобы Манью к готовке не подпускали. Княгиня удивилась немного, но вопросов задавать не стала. И слава богу. Сложно было бы объяснить, чем я руководствуюсь для такой просьбы. Самому смешно, если честно. Но лучше перебдеть. Китаянка точно ведёт себя странно, ожидать от неё можно что угодно.
Вышел на улицу в глубокой задумчивости, но очень быстро забыл про девчонку. Слишком много было дел.
Вообще надо признать, сегодня лесопилка выглядела так, что радовался глаз.
Двор вычищен чуть ли не до земли. Снег у бараков откинут ровными валами. Народ высыпал наружу и стоял кучками, переговариваясь вполголоса, – все нарядные, отмытые, со счастливыми лицами. Даже пацанва притихла и не носилась по двору как обычно.
Медчасть тоже преобразилась. Селиванов с парнями раздвинули щиты, вымыли полы, натаскали лавок вдоль стен. Купель перенесли на середину и застелили белым. Карболкой больше не пахло – Шаховская распорядилась протопить и трижды проветрить, и теперь в пакгаузе стоял просто приятный запах чистоты.
Тимофей сидел на своём стуле у стены, в чистой рубахе, бледный, но торжественный. Рядом с ним, на всякий случай, топтался Осеев.
Вся моя община была готова к нашему первому празднику.
Отец Иоанн приехал ровно в восемь тридцать. На приходских санях, с крепким возницей и с сундучком, в котором находилось всё, что нужно для таинства.
