Я дослушал до половины, затем встал на ноги.
Спорить с такими бесполезно. У человека, который врёт из трусости, слова не кончаются никогда. Такого надо не переубеждать, а “выключать”.
Подошёл, взял его за воротник пальто, рывком поставил на ноги.
Приходько ойкнул, дёрнулся. Со связанными руками сопротивляться неудобно, а он ещё и мужичок хлипкий, конторский.
Без предисловий я резко ударил гниду. Снизу, правым кулаком под нижнее ребро. В печень.
Он не закричал. Он вообще не издал ни звука, потому что при таком ударе воздух из человека уходит целиком. Ноги Приходько подломились, я разжал пальцы, и очкарик сложился на сено.
Постоял, задумчиво посмотрел на него сверху.
Хороший удар получился. Правильный. Опыт не пропьешь.
В девяностые меня учил один человек, бывший спортсмен, который потом работал на очень серьёзных людей. Первое, что он объяснил: морду бить – это для дураков и для кино. Морда заживает три недели, но человек очень быстро забывает, как это было. А вот печень хорошо помнит каждый удар, при этом снаружи ни единого пятнышка.
Дождался, пока Приходько начнёт хватать ртом воздух. Взял за шиворот, снова поставил на ноги.
Он попытался что-то сказать. Не успел.
Второй раз я ударил основанием ладони под ложечку.
Очкарик рухнул на четвереньки, его начало выворачивать прямо на сено.
Я сел обратно на ящик, принялся разглядывать стены подвала. Утеплить их, что ли? Место становится слишком популярным.
– Матвей Семёнович, – сказал спокойно, когда Приходько перестал булькать. – Хочу, чтобы вы уяснили две вещи.
Очкарик поднял на меня мокрое, перекошенное лицо.
– Первая. Я могу заниматься этим до утра. Печень, солнечное сплетение, почки. Больно нечеловечески, а следов нет. Ни синяка, ни ссадины. Завтра вы будете выглядеть точно так же, как сейчас, только внутри у вас всё будет отбито.
Он мелко затрясся.
– И вторая, – продолжал я спокойно. – Самым большим заблуждением с вашей стороны будет думать, будто аристократу и дворянину неприятно марать руки о такую погань, как вы. Я менее чистоплотен в таких вопросах, чем остальные. Ах, да… Есть еще третья.
Моя рука скользнула под шубу, оттуда на свет божий появился “наган”.
– Если руками не смогу вас убедить, то придется все же стрелять. Например, в коленные чашечки. Потом посадим вас в креслице, укроем пледиком. И все. Со стороны просто приболевший господин.
– Заче-е-ем… – просипел очкарик.
– Затем, что завтра сюда придёт человек, и вы ему расскажете всё, что успели узнать о майоре Хондзё и его делах. Сами, добровольно. Ну а если начнёте вилять, путаться или выторговывать себе что-нибудь у моего гостя, я вас отпущу. Открою ворота и скажу: ступайте, Матвей Семёнович, вы свободны. И пойдёте по морозу в город, к своему японцу, объяснять, где провели эти двое суток.
Вот тут Приходько наконец накрыло по-настоящему. Он всё понял. Сообразительный малый, когда припечёт.
– Не надо… – прошептал очкарик. – Не надо отпускать. И стрелять не надо. Я всё скажу. Всё, что знаю.
– Тогда начинайте, – коротко велел я.
Приходько буквально прорвало. Он вывалил все. Рассказал, как на него вышли люди Хондзё и чем занимался при самурае. Что за минувшие три недели выполнил поручений шесть или семь: письма, свёртки, деньги. В том числе в таких вопросах, которые Бао будут очень интересны.
Я выслушал исповедь продажной сволочи до конца. Затем поднялся с ящика.
– Это было неплохо, господин Приходько. Мне понравилось. Завтра повторите слово в слово, когда вам скажу. Сейчас распоряжусь, получите воды и хлеба.
Вышел из подвала на мороз, вдохнул полной грудью. После общения с очкариком осталось неприятное “послевкусие”.
Впрочем, это все мелочи. Главное другое. Теперь у меня есть то, что губернатор непременно оценит и натянет Юаня по самые, прости господи, помидоры.
Глава 4
Проснулся я в начале седьмого. Сам. В комнате было тепло. На этот раз Селиванов раскочегарил печь с вечера, чтобы «его сиятельство» не мёрз.
Причём проснулся так, как не просыпался, пожалуй, с самого приезда в этот чёртов город. Ни тяжести в голове, ни ватной мути, ни желания перевернуться на другой бок и сдохнуть. Наоборот, меня переполняла энергия и потребность что-то делать.
Сел на топчане, потянулся до хруста в позвоночнике и понял, что мне хорошо. А ещё понял, что прекрасно знаю это чувство.
Так было много раз в самые сложные периоды. Но не сразу. Например, в две тысячи первом, когда у меня собирались отжать завод одни крайне неразумные люди. Я тогда почти неделю не спал. Вырубался на пару часов, а потом снова с головой нырял в дела. Времена изменились, вот так запросто на стрелку никого не вызовешь. Надо было действовать тоньше, по уму. И вот спустя неделю я тогда проснулся с этой самой лёгкостью в башке. Потому что наконец всё сложилось. Сообразил, где у каждого из моих врагов слабое место и как этим воспользоваться.
Азарт это называется. Предвкушение драки. Не физической, конечно, а в глобальном смысле. Опасное, между прочим, чувство. От него люди дуреют и теряют контроль. Но пока оно есть – я живой.
На самом деле всё упиралось в Приходько. Именно он стал последним винтиком, последним кусочком пазла. После его вчерашней исповеди у меня на руках оказалась презабавная информация, которая сильно поменяет весь расклад. В голове выстроилась конечная схема моих действий. Красиво выстроилась. Аж зубы заныли, до чего красиво.
Ну что, майор Хондзё. Посмотрим сегодня, кто кого нагнёт.
Умылся ледяной водой из кувшина, оделся и вышел на мороз.
Лесопилка, несмотря на раннее время, уже активно просыпалась. Народ суетился во дворе, а от кухни тянуло таким духом, что желудок немедленно напомнил о себе. Жители общины готовились к крестинам. Для них это настоящий праздник. Сегодня мы в первый раз крестим младенца, рождённого здесь, в нашем новом доме.
Я сразу отправился на поиски Шаховской. Княгиня обнаружилась в столовой. Вера Николаевна стояла посреди пакгауза, заложив руки за спину, и негромко отдавала распоряжения по поводу предстоящего обеда. Потому как это не просто обед, а праздничная трапеза. Женщины носились вокруг неё, как матросы вокруг капитана корабля.
– Павел Александрович, – заметив меня, Шаховская сразу двинулась навстречу.
– Доброе утро, Вера Николаевна. Как у нас дела?
– Всё готово, ваше сиятельство. Крестик, что вы велели купить, ещё со вчерашнего дня лежит у меня. – Княгиня чуть склонила голову. – Александра с вечера волнуется. Сами понимаете, она рассчитывала, что в этот прекрасный день муж будет рядом, но…
Вера Николаевна на мгновение прикрыла глаза.
– На всё воля божья, – продолжила она, – Главное, что ребёнок здоров.
Я в который раз удивился стойкости этой женщины. Потеряла единственного сына, но не ноет, не страдает, не ударилась в тоску. Живёт дальше ради внука и невестки.
– Хорошо, – кивнул я княгине. – Давайте тогда обсудим вот ещё что. У меня к вам два дела. Первое – люди. Хотелось бы, чтобы нарядились и от души сегодня повеселились.
– Уже. – Вера Николаевна позволила себе едва заметную усмешку. – Все сундуки перерыли со вчерашнего вечера. Вытащили самое лучшее. Не извольте беспокоиться.
– Тем лучше. Тогда второе. К девяти часам у нас будет ещё один гость. Кроме батюшки.
– Кто же? – Шаховская удивлённо приподняла одну бровь.
– Генерал-губернатор Бао Гуйцин.
Вторая бровь княгини медленно поползла вверх. Тут даже она не смогла сдержать настоящие эмоции. Помолчала немного, а потом уточнила:
– С охраной, надо полагать? На сколько персон рассчитывать за столом?
– Человек пять, думаю. Вряд ли больше.
– Значит, стол на десять персон ставим отдельно, – произнесла она задумчиво, будто прикидывая вслух. – Для общины сдвинем столы в углу, будут садиться в несколько заходов. А вам, батюшке и гостям само собой отдельно. Скатерть красивую найду. Посуда приличная тоже разыщется. Мяса не будет, но пироги Арина испечёт отменные.
– Вера Николаевна, – я поднял ладонь, останавливая этот поток. – Погодите. Тут вот какое дело. Просветите меня. Я на крестинах ни разу в жизни не был. Как-то не сложилось. По молодости больше науками увлекался, а потом революция и все, что за ней последовало. Расскажите, как всё должно проходить по канону. Мне важно знать порядок.
Шаховская несколько секунд молчала, разглядывая меня с непонятным выражением.
Я мысленно чертыхнулся. Ляпнул, не подумав. Русский князь, православный дворянин, который ни разу в жизни не бывал на крестинах, – это, мягко говоря, странно.
Но Вера Николаевна ничего не сказала. Только едва заметно качнула головой, будто отвечая на какие-то свои мысли.
– Извольте. Начнём с того, что после таинства непременно бывает крестинный обед. В народе его называют бабиными кашами или просто кашей. И это, Павел Александрович, не блажь и не застолье. Это часть обычая.
– Настолько обязательная?
– Настолько. – Княгиня поджала губы. – Уйти с крестин, не сев за стол, – тяжкое оскорбление. И хозяевам, и младенцу. За такое могут и отвернуться от человека. Гостя, который засобирался домой сразу от купели, удерживали всем домом.
Я мысленно усмехнулся. Ну надо же, какая прекрасная традиция, а главное – удивительно вовремя. Как раз соображал, чем притормозить китайского губернатора на лесопилке до полудня. Искал предлоги, прикидывал темы для разговоров, готовился врать и изворачиваться. Потому что сразу показывать ему Приходько не планирую. Оказывается, ничего придумывать не надо. За меня всё придумали давным-давно.
Значит, сначала у нас будет «бабина каша», а потом можно уже очкарика в дело запускать. К тому моменту вояки припрутся на лесопилку, увидят меня в компании Бао и ни с чем свалят обратно. Наличие губернатора как раз объяснит моё отсутствие в гарнизоне. Потому как князь не может уехать с лесопилки и бросить столь важного гостя даже ради предписания, полученного от Юаня. Вот тут азиаты точно слова против не скажут.
Проведём крестины, усадим Бао за стол. Обычай, ничего не попишешь. А обычай для восточного человека – вещь святая. Он свои соблюдает и чужие уважает.
– Продолжайте, Вера Николаевна, – с умным видом закивал я. – Очень интересно.
– Стол постный, – она говорила уже деловито, загибая пальцы. – Пятница, да и Филиппов пост нынче. Батюшка всё видит. Хотя на крестинный стол послабление всегда делали, но лучше не искушать. Рыба, каша, пироги с капустой и с грибами, кутья, блины.
– Блины?
– Обязательно. И кутья обязательно. – Княгиня чуть улыбнулась. – А главное блюдо подают в самом конце. Бабина каша. Гречневая, крутая, в горшке. Её выносят, когда все уже сыты и благодушны.
– И что с ней делают?
– А вот тут, Павел Александрович, самое любопытное. – Шаховская посмотрела мне прямо в глаза. – Горшок ставят на блюдо и обносят гостей. Каждый кладёт деньги на блюдо, рядом с кашей. Как бы выкупает право её отведать. На зубок младенцу, бабке на мыло, куму на сапоги – кто как назовёт. И скупиться нельзя ни в коем случае, дурная примета. Обычно мужчины начинают меж собой соревноваться, кто больше положит. Только вы, князь, одного не путайте. Каша эта – не церковное установление, а народное. Бабкина выдумка, от повитух пошло. Батюшка на такое смотрит косо, но не запрещает. Пусть, говорит, тешатся, лишь бы не упились.
Я рассмеялся. Вот это уже даже не удача. Это подарок.
Представим картину. Сидит генерал-губернатор Маньчжурии за русским столом. Вокруг него две сотни людей. И вдруг к нему подходят с горшком каши, и надо положить денег на зубок русскому младенцу.
Отказаться нельзя – обидит хозяев. Положит мало – потеряет лицо. А лицо для китайца такого ранга дороже всяких денег.
Значит, положит щедро. Причём не мне положит, а ребёнку. Публично. При двухстах свидетелях. Бао Гуйцин больше не сможет сделать вид, будто впервые слышит про лесопилку князя Арсеньева. Не связь, конечно, но публичный факт, от которого не отвертишься.
– Вера Николаевна, – произнёс я, не скрывая своего отличного настроения. – Скажу честно, вы меня удивили. Княгиня, дворянка, аристократка – и столько знаете о народных обычаях.
– Я в Тамбовской губернии двадцать лет прожила, князь. У старосты нашего в кумовьях была, у кучера дочку крестила. А что княгиня… так это ничего не меняет. Все эти сказки про голубую кровь – увольте. Все мы в первую очередь люди. И кровь у нас у всех одинаковая, – Шаховская подалась вперёд, улыбнулась и тихонько добавила: – Я проверяла.
– Отлично. – В моей голове уже существующий план обрастал всё новыми и новыми деталями, весьма упрощающими задачу. – А кто обносит гостей кашей?
– Обычно повитуха. Но у нас её нет, стало быть, крёстная мать или кто из старших женщин.
– А мы в этот раз хлеб-соль выносить будем?
– Так встречают дорогого гостя в русском доме, – Вера Николаевна пожала плечами. – Думаю, надо уважить губернатора.
– Тогда вот вам ещё одна моя просьба. И хлеб-соль на крыльце, и кашу пусть выносит Дарья.
Княгиня нахмурилась, недовольно поджала губы.
– Дарья, – повторила она таким тоном, каким говорят «крысы в амбаре». – Князь, у нас есть Матрёна. Женщина степенная, вдова, из хорошей семьи. Либо крёстная мать юного князя – Мария Корф. А эта девица, простите великодушно, ведёт себя как…
Вера Николаевна деликатно замолчала, подбирая приличное слово. Не подобрала.
– Знаю, как она себя ведёт, – усмехнулся я. – Именно поэтому и Дарья. Помните, как к нам господин Дин Сян явился и она перед ним плясала?
– Помню, – княгиня поморщилась. – Мне до сих пор неловко.
– А ему нет. Господин Сян от этой пляски на седьмое небо вознёсся. Азиаты, Вера Николаевна, любят зрелище. Им нужна не степенность, им нужна картинка. Пышная русская красавица с караваем на рушнике – это ровно то, что губернатор увезёт с собой и будет вспоминать неделю. Давайте порадуем человека.
Шаховская помолчала.
– В таком изложении звучит разумно, – признала наконец. – Хорошо.
Я почти вышел из столовой, но в последний момент не удержался и вернулся к княгине. Мне просто стало любопытно.
– Вера Николаевна. Вы даже не спросите, зачем он сюда едет.
Она посмотрела на меня очень спокойно.
– Павел Александрович, я вчера видела, как ваши люди целый день таскали ящики через двор. И видела автомобили этого китайского господина, который к вам приезжает. И военных у ворот тоже видела. Я женщина почтенного возраста, но пока не выжила из ума. Если вы зовёте в дом генерал-губернатора Маньчжурии, значит, иначе нельзя. Мне достаточно.
Я с уважением посмотрел на эту удивительную женщину, потом не удержался и поцеловал ей руку. Искренне.
Из столовой направился прямиком к Осееву. Велел ему вытащить из подвала Приходько. Пора было привести наш главный козырь в подобающий вид.
Через десять минут пред мои светлые очи предстал очкарик. Я не стал заходить в контору, ждал его на улице. Нечего гниде делать в моём кабинете. Приходько зябко ёжился и мелко трясся – то ли от холода, то ли из-за страха.
Выглядел он, надо сказать, куда лучше вчерашнего.
