Страница 2 из 3
Глава 6
Я спустилась по лестнице неспешно, держась за перила и стараясь не наступать на подол платья — он был длинным, почти до пола, и я знала, что стоит зазеваться, как подол окажется под каблуком. Вчерашний дождь окончательно прекратился, и в высокие окна холла падал серый, но ровный свет — не солнечный, а тот, что бывает в конце осени, когда небо затянуто, но не тучами, а чем-то средним между облаками и туманом. В замке уже кипела жизнь: где-то в глубине коридоров слышались шаги — быстрые, деловые, — голоса, приглушённые стенами, звон посуды из кухонного крыла, и всё это сливалось в привычный утренний гул, который я за два года научилась любить. Я прошла через холл, чувствуя, как прохладный воздух скользит по щиколоткам, и толкнула дверь в ту самую гостиную, где вчера разговаривала с Джеком.
Здесь меня уже ждали. У окна, сложив руки перед собой, стояла экономка — найра Эста. Женщина лет пятидесяти, невысокая, плотная, с седыми волосами, убранными под простой чепец, и с тем особым выражением лица, которое бывает у людей, знающих своё дело досконально и не терпящих суеты. Она была в тёмно-сером платье с белым передником, на поясе висела связка ключей — больших, железных, тяжёлых, которые она носила с собой всегда, и при каждом её шаге они тихо позвякивали, как маленькие колокольчики. Увидев меня, она поклонилась — спокойно, без подобострастия, как кланяются равные или те, кто уважает, но не боится.
— Доброе утро, госпожа. Как почивали?
— Доброе утро, найра Эста. Хорошо, благодарю. Присаживайтесь, рассказывайте.
Я села в своё кресло у камина, и экономка опустилась напротив, на краешек стула, положив руки на колени. Она всегда держалась прямо, говорила чётко и по делу, и я знала, что от неё можно получить полную картину того, что происходит в замке, — без прикрас, без жалоб, только факты, цифры и её собственное суждение, которое она высказывала только тогда, когда её спрашивали.
— Начну с кладовых, госпожа, — начала она, чуть подавшись вперёд, и голос её был ровным, спокойным, как у человека, который привык отчитываться каждый день и знает, что его слушают внимательно. — Запасы на зиму почти сформированы. Соленья и варенья в полном порядке: огурцы, капуста, свёкла, грибы — всего достаточно, бочки стоят в погребе, ни одна не потекла. Варенье из яблок, слив и вишни — по двадцать банок каждого, все закупорены воском, плесени нет. Мёд есть, воск тоже. Крупы — овсяная, гречневая, ячневая — стоят в мешках, мыши не добрались, я проверяла лично каждую полку. Мука — пшеничная и ржаная — в ларях, но её меньше, чем хотелось бы, — осталось, наверное, на половину зимы. Мельник обещал смолоть ещё, как только привезут зерно с дальнего амбара. Масло — топлёное и растительное — есть, но растительное почти закончилось. Надо будет закупить или выжать ещё.
Она сделала паузу, словно перебирая в уме списки — я видела, как её глаза чуть затуманились, как она мысленно проходит по полкам и углам, проверяя каждую цифру, каждую банку, каждый мешок, — и продолжила:
— Свечи и мыло — в достатке. Свечи есть и восковые, и сальные, фитили тоже, так что до весны хватит. Мыло — и простое, для стирки, и туалетное, с травами, которое вы любите, — лежит в дальнем шкафу, в сухом месте, переложенное сушёной лавандой, чтобы не отсырело. Дрова — Джек вчера распорядился, сухостой из южного леса уже начали возить, к концу недели будет полный дровяник. Уголь тоже есть, три бочки в подвале, под каменным навесом. Ткани — льняные и шерстяные — в кладовой на втором этаже, но их немного, особенно шерсти. Швеи просили ещё шерсти на зимнюю одежду для прислуги, и я бы советовала выделить. Люди мёрзнут, а зима, как вы сами знаете, будет холодной.
Я кивнула, отмечая про себя, что нужно будет поговорить с торговцем. Эста тем временем перешла к тому, что было для неё, как я знала, особенно важным, — к мастерским. Она всегда говорила о них с особой тщательностью, потому что считала — и не без оснований, — что именно мастерские держат замок на плаву, приносят доход и дают людям работу.
— Теперь о мастерских, госпожа. Швейная — в западном крыле, там, где окна выходят на старый сад. Там, как вы помните, живут и трудятся пять швей и две закройщицы. Старшая — найра Марта, ей уже под сорок, она вдова, и руки у неё золотые. Остальные — девушки от семнадцати до двадцати пяти, все из деревень, все пришли учиться или заработать. Они шьют одежду для прислуги, для вас, для заказов из города. За последний месяц они закончили три зимних платья для вас — два шерстяных, одно из плотного сукна, с меховой опушкой по вороту и рукавам. Ещё сшили двенадцать рубах для конюхов и кухонных работников, шесть передников, четыре пары штанов для егерей. Заказов из города немного, но есть: два платья для купеческой дочери — по последней моде, с узкими рукавами и высокой талией, — одно для жены бургомистра, бархатное, тёмно-вишнёвое, с серебряной вышивкой. Работают они хорошо, но есть проблема.
Экономка чуть нахмурилась, и между её бровей пролегла глубокая складка.
— Проблема с нитками, госпожа. Шёлковые почти закончились — осталось всего несколько катушек, и те початые, — а те, что есть, плохого качества, рвутся прямо в руках, узлы не держат. Марта просила передать, что если не купить хороших ниток, придётся отказывать заказчикам из города, а это удар по нашей репутации. Ещё одна забота: одна из швей, Ганна, заболела — кашель, жар, глаза слезятся. Я отправила её в лазарет, лекарь сказал, что это простуда, но она слабая девушка, и я боюсь, как бы не затянулось. Если она выпадет из работы надолго, мы не успеем сшить всё к зиме — заказов много, а рук не хватает.
Она перевела дыхание — чуть слышно, словно сама устала от перечисления проблем, — и заговорила о другом крыле, восточном, где располагалась художественная мастерская. В её голосе появилась мягкость, почти теплота, которую она обычно прятала под деловой суховатостью.
— В художественной мастерской, как вы знаете, живут и работают шесть аристократок-бесприданниц. Девочки от пятнадцати до двадцати двух лет, все — старшие дочери в своих семьях. Их привели сюда, потому что замуж их не берут — кто из-за бедности, кто из-за того, что младшие сёстры красивее, кто из-за того, что род слишком захудалый. Идти им некуда, и благодаря вам сейчас у них есть кров, пища и дело в руках. Они рисуют на заказ — портреты, натюрморты, пейзажи. Работают в основном для окрестных дворян и для городских богачей.
Эста чуть оживилась — было видно, что эти девушки ей по-своему дороги, что она следит за ними, как наседка, и гордится их успехами, как своими.
— Старшая — Иоланта, ей двадцать два. Пишет портреты маслом, очень тонко, я бы сказала, лучше всех. Её работы уже дважды заказывали из столицы — один портрет уехал в богатый дом на набережной, другой — в загородное имение. Есть надежда, что её заметят при дворе. Остальные — кто рисует акварелью, кто пастелью, кто занимается миниатюрой. Пейзажи хорошо идут, натюрморты — тоже. За прошлый месяц девушки закончили восемь картин: три портрета, два пейзажа, два натюрморта и одну миниатюру для медальона. Все проданы или ждут отправки. Но есть и трудности.
Она сложила руки на коленях и посмотрела на меня — прямо, спокойно, но с той тенью озабоченности, которую я давно научилась у неё читать.
— Краски, госпожа. Хорошие пигменты дороги, а те, что есть, почти закончились. Особенно плохо с синим и красным — их всегда не хватает, а без них ни небо не напишешь, ни платье. Девочки просили передать, что если мы не купим краски до конца месяца, они не смогут брать заказы. Ещё одна сложность: две девушки, Катарина и Бланка, поссорились. Из-за чего — не говорят, но работа в мастерской идёт медленнее, и атмосфера там напряжённая — все ходят на цыпочках, боятся слово сказать. Я бы советовала вам зайти к ним, поговорить. Ваше слово может их примирить.
Эста замолчала и посмотрела на меня, ожидая, что я скажу. За окном снова начал накрапывать дождь — тихий, осенний, почти неслышный, — и его стук по стеклу был единственным звуком в гостиной. Я слышала, как капли собираются в тонкие струйки и стекают вниз, оставляя за собой мокрые дорожки, и этот ровный, монотонный ритм почему-то помогал думать.
Я откинулась в кресле и задумалась. Проблемы были решаемыми, но требовали внимания и денег — а деньги, как всегда, были не бесконечны. Нитки, краски, шерсть для прислуги. Больная швея, которая, если задержится в лазарете, сорвёт все сроки. Ссора двух художниц, которая может перерасти в нечто большее, если её не погасить сейчас, пока она не пустила корни. Всё это нужно было уладить, и уладить быстро, пока зима не вступила в свои права и не отрезала замок от города снежными заносами.
Я думала о том, что хозяйство — это не только цифры и распоряжения. Это люди. Живые, уставшие, иногда больные, иногда ссорящиеся. Каждый из них тянул свою ношу, и от того, как я управлялась с их маленькими бедами, зависело, будет ли замок стоять так же прочно, как стоял веками. Я вспомнила, как в первый год, столкнувшись с первой подобной проблемой — тогда это была ссора двух служанок на кухне, — я растерялась и не знала, что делать. Теперь я знала. Спокойно, по одному, не давая разрастись. И главное — не откладывать, потому что отложенное всегда возвращается вдвое тяжелее.
— Благодарю, найра Эста, — сказала я наконец, и голос мой прозвучал ровно, уверенно. — Вы всё изложили очень ясно. Я займусь этим. Пошлите кого-нибудь в город за нитками и красками — я дам распоряжение и деньги. Шерсть на одежду для прислуги выделите из запасов. Ганну навещу сама — проверю, как она, и посмотрю, не нужно ли ей чего. А к художницам я зайду сегодня же, поговорю с Катариной и Бланкой. Не хватало ещё, чтобы из-за глупой ссоры страдало дело.
Экономка кивнула и поднялась — плавно, без усилий, несмотря на возраст, — и связка ключей на её поясе тихо звякнула.
— Всё будет сделано, госпожа. Что-нибудь ещё?
— Пока нет. Если что-то изменится — сообщите.
Она поклонилась и вышла — бесшумно, как и вошла, — притворив за собой дверь. А я осталась в кресле, глядя на дождь за окном. День только начинался, и дел было много.
Глава 7
Я поднялась из кресла и направилась к выходу из гостиной. Сначала — лазарет, потом — художницы. Порядок был очевиден: здоровье людей важнее творческих ссор, и я хотела убедиться, что Ганна идёт на поправку. В конце концов, больная швея — это не просто забота о человеке, это ещё и сорванные сроки, недовольные заказчики, лишние расходы. Но главное — она была живой девушкой, которая лежала сейчас одна в холодной комнате, и я не могла позволить себе пройти мимо только потому, что у меня есть дела поважнее.
Лазарет находился в северном крыле, в двух комнатах, которые когда-то были кладовыми, но при мне были переделаны в небольшое, но уютное помещение для больных. Я шла по коридору, и чем дальше от центра замка, тем прохладнее становился воздух. Здесь, вдали от больших каминов, стены дышали сыростью и стариной — камни были холодными на ощупь, и от них тянуло тем особым запахом, который бывает в старых подвалах, — и я мысленно отметила, что надо бы распорядиться протопить и здесь. Не хватало ещё, чтобы больные мёрзли.
Дверь в лазарет была приоткрыта, и я вошла без стука. Комната была небольшой, с двумя кроватями, одна из которых пустовала — аккуратно застеленная, с взбитой подушкой. На второй, у окна, лежала Ганна — молодая девушка лет девятнадцати, с бледным лицом и растрёпанными светлыми волосами, рассыпавшимися по подушке. Она была укрыта одеялом до подбородка, и на щеках ещё играл болезненный румянец, но глаза были ясными. Увидев меня, она попыталась приподняться, опираясь на локоть, но я жестом остановила её.
— Лежи, лежи, — сказала я, подходя ближе и садясь на табурет у кровати. Табурет был жёстким, деревянным, но я не обратила на это внимания. — Как ты себя чувствуешь?
Ганна слабо улыбнулась — уголки губ дрогнули, но в глазах мелькнула тень смущения, словно ей было неловко, что хозяйка пришла к ней лично. Голос у неё был ещё хрипловатый, с лёгкой одышкой, но глаза уже не лихорадочно блестели, как это бывает при сильном жаре.
— Лучше, госпожа. Лекарь давал отвар из мать-и-мачехи и мёда, и жар спал ещё ночью. Кашель остался, но грудь больше не болит. Лекарь сказал, что через день-два я смогу вставать.
— Это хорошо, — я кивнула, оглядывая комнату. Стены были голыми, только у изголовья висела маленькая иконка, а на подоконнике стояла кружка с недопитым отваром. — Тебя хорошо кормят? Не холодно?
— Всё хорошо, госпожа. Найра Эста присылала бульон и кашу, и дрова в камине жгут целый день. Мне даже неловко, что столько хлопот из-за меня.
— Не говори глупостей. Ты швея, и ты нам нужна здоровая. Отдыхай, набирайся сил. Работа не убежит.
Я накрыла её руку своей — коротко, тепло, — и почувствовала, как её пальцы, тонкие и холодные, чуть сжали мою ладонь в ответ. В этом жесте было столько благодарности, что мне стало не по себе — я ведь не сделала ничего особенного, просто пришла. Ганна проводила меня благодарным взглядом, и я вышла, притворив за собой дверь.
Теперь — в восточное крыло, к художницам.
Художественная мастерская занимала несколько комнат в восточном крыле замка — там было больше света, чем в остальных частях здания, потому что окна выходили на юг и восток. Я шла по коридору, и уже издалека почувствовала запах масляных красок, скипидара и льняного масла — тот особый запах, который всегда стоял в мастерских, смешиваясь с запахом старого дерева и пыли. Он был резким, но не неприятным, и я невольно замедлила шаг, вдыхая его. Дверь была открыта, и я вошла.
В большой комнате, служившей общей мастерской, стояли мольберты — деревянные, с потёртыми ножками, — столы с красками и кистями, в беспорядке разбросанными по столешницам, на стенах висели готовые работы: портреты, пейзажи, натюрморты. Свет из высоких окон падал на них ровно, без теней, и краски казались живыми, тёплыми. У окна, спиной ко мне, сидела девушка и что-то рисовала — я узнала Иоланту, старшую, по её тёмной косе, уложенной в кольцо на затылке, и по прямой, напряжённой спине. Она не обернулась, только чуть склонила голову набок, выводя кистью линию. Остальные, видимо, были в своих комнатах или в другой части мастерской.
Но мне нужны были не они. Катарина и Бланка — вот кого я искала. И я нашла их в соседней комнате, которая служила чем-то вроде кладовой для готовых работ — здесь стояли полки с холстами, свёрнутыми в рулоны, и несколько картин прислонены к стене. Они стояли по разные стороны стола, и атмосфера между ними была такой напряжённой, что, казалось, воздух потрескивает. Я почувствовала это сразу, ещё на пороге, — что-то тяжёлое, давящее, как перед грозой.
Катарина — высокая, темноволосая, с резкими чертами лица и упрямо сжатыми губами — стояла, скрестив руки на груди. Её спина была прямой, как струна, а подбородок вздёрнут, и во всей её позе читалась обида, которую она даже не пыталась скрыть. Бланка — светлая, круглолицая, с голубыми глазами, которые сейчас были красными от слёз, — сидела на табурете и теребила в руках платок, комкая его тонкими пальцами. Она казалась меньше, чем была на самом деле, словно сжалась, стараясь стать незаметной. Увидев меня, обе вздрогнули и выпрямились — Катарина чуть опустила руки, Бланка перестала теребить платок.
— Госпожа, — произнесли они почти одновременно, и в голосах обеих слышалась настороженность, смешанная с чем-то ещё — у Катарины с вызовом, у Бланки со страхом.
— Добрый день, — сказала я спокойно, входя и прикрывая за собой дверь. — Найра Эста сообщила мне, что у вас разлад. Я пришла узнать, что случилось. Не для того, чтобы наказывать, а чтобы понять. Рассказывайте.
Катарина первой нарушила молчание. Она вскинула голову, и в её глазах вспыхнула обида — яркая, жгучая, как искра.
— Она взяла мой заказ, госпожа. Портрет купчихи из города. Я работала над ним две недели — сделала набросок, начала писать, уже почти закончила лицо, — а Бланка сказала, что купчиха передумала и заказала портрет у неё. И она взяла! Не сказала мне ни слова, просто взяла и всё. Я узнала об этом только вчера, когда купчиха прислала записку с благодарностью. Мне! За то, что я уступила заказ!
— Это неправда! — Бланка вскочила с табурета, и слёзы снова блеснули в её глазах, уже не сдерживаемые. — Купчиха сама пришла ко мне! Она сказала, что видела мои миниатюры — те, что я показывала на прошлой неделе, — и хочет портрет в моей манере. Я не знала, что Катарина уже начала работу. Я думала, что заказ свободен! Я бы никогда не взяла, если бы знала.
— Ты знала! — Катарина шагнула вперёд, и голос её зазвенел, сорвавшись на высокую ноту. — Ты видела, как я готовлю холст, как я смешиваю краски — я делала это у тебя на глазах три дня подряд. Ты просто промолчала, потому что тебе нужны деньги. Ты всегда так делаешь — берёшь то, что должно быть моим. Сначала маленький заказ на миниатюру, потом натюрморт, теперь портрет. Что дальше? Всё, что я делаю, ты хочешь забрать себе.
— Я не брала ничего твоего! — Бланка всхлипнула, и голос её сорвался. — Ты просто завидуешь, потому что купчиха выбрала меня, а не тебя. Ты всегда считала, что ты лучше всех, что только ты умеешь писать портреты. Но это не так! Я тоже умею. Я тоже что-то стою. И я устала быть в твоей тени, слышишь? Устала!
— Девочки, — сказала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я рассчитывала, — резко, холодно, так, что даже воздух в комнате словно застыл. Обе замолчали, глядя на меня — Катарина с застывшей обидой, Бланка с мокрым лицом, — и в наступившей тишине стало слышно, как в соседней комнате Иоланта продолжает рисовать, не обращая внимания на шум.
— Сядьте. Обе.
Они сели — Катарина на другой табурет, Бланка обратно на свой, — и я заметила, как обе сразу стали меньше, словно из них выпустили воздух. Я стояла перед ними, глядя то на одну, то на другую, и думала о том, что за этой ссорой стоит нечто большее, чем один заказ. Может быть, годы зависти, годы соперничества, годы жизни в тесных комнатах, когда каждая минута на виду. Я видела, что обе устали, что обе на взводе, что нервы у них натянуты до предела, как струны.
— Катарина, — начала я, — скажи мне честно. Ты уверена, что Бланка знала о твоём заказе? Ты говорила с ней об этом до того, как купчиха пришла к ней? Ты предупредила её, что работа уже начата?
Катарина помолчала, потом опустила глаза — медленно, словно это движение давалось ей с трудом.
— Нет. Я не говорила. Я думала, что все знают, что этот заказ мой. Я работаю здесь дольше, и купчиха всегда заказывала у меня. Я не думала, что кому-то придёт в голову его перехватить.
— А ты, Бланка, — я повернулась к ней, и она вздрогнула, словно ждала удара. — Ты знала, что Катарина уже начала работу над этим портретом? Ты видела, как она готовит холст, как смешивает краски?
Бланка всхлипнула и покачала головой — быстро, отчаянно, так что светлые пряди выбились из-под чепца и упали на мокрые щёки.
— Я не знала, госпожа. Клянусь. Купчиха пришла вчера, сказала, что хочет портрет, и я согласилась. Я не знала, что Катарина уже взялась за него. Я бы не стала брать, если бы знала. Я не воровка, госпожа, я не хотела ничего плохого.
Я вздохнула и села на стул напротив них — деревянный, жёсткий, с прямой спинкой. Села не потому, что устала, а потому, что хотела говорить с ними на одном уровне, без давления. Напряжение в комнате понемногу спадало — я чувствовала это по тому, как разжались плечи Катарины, как перестала дрожать Бланка.
— Вот что я скажу вам обеим. Вы живёте здесь, в одном крыле, работаете в одной мастерской. Вы — не соперницы, вы — сёстры по делу. Если вы будете грызться из-за каждого заказа, то растеряете всех клиентов, и тогда ни у одной из вас не будет работы. Понятно?
Обе кивнули, хотя Катарина всё ещё смотрела в сторону — на полку с холстами, на которых лежал тонкий слой пыли. Я видела, что обида ещё не ушла, что она сидит где-то глубоко и будет тлеть ещё долго. Но начало было положено.
— Что касается этого заказа. Купчиха заказала портрет у Бланки — значит, Бланка его и напишет. Катарина, ты получишь следующий заказ, который придёт из города, и я прослежу, чтобы он был не хуже. А ты, Бланка, в следующий раз, прежде чем брать заказ, спроси у Катарины, не занята ли она им. И вообще — спрашивайте друг у друга. Говорите. Не молчите, не копите обиды. Это ясно?
— Да, госпожа, — сказали они обе, и на этот раз в их голосах не было злости — только усталость и, может быть, слабое облегчение, как у людей, которые долго несли тяжёлый груз и наконец получили возможность его снять.
— А теперь идите. И помиритесь. Не хватало ещё, чтобы из-за одного портрета весь замок ходил на цыпочках.
Я встала и вышла, оставив их одних. За дверью я на минуту остановилась, прислушиваясь. Сначала было тихо, потом я услышала, как Бланка сказала что-то тихо, извиняясь, — слова было не разобрать, только тон, — и как Катарина ответила — коротко, но уже без прежней резкости. В её голосе всё ещё звенела обида, но под ней уже пробивалось что-то другое, похожее на усталое согласие.
Я улыбнулась и пошла обратно в холл. Дел ещё было много, но одна проблема, кажется, была решена.
Глава 8
Я вернулась в холл, размышляя о том, что неплохо было бы выпить чаю и ненадолго вернуться в гостиную — к огню и тишине. Но не успела я дойти до лестницы, как со двора донёсся стук копыт и скрип колёс по гравию — тяжёлый, размеренный, такой, какой бывает у хорошо смазанных экипажей. Я остановилась, прислушалась. Голоса, топот, звон упряжи — кто-то приехал. Довольно много людей, судя по звуку: не меньше пяти-шести лошадей, карета, возможно, две.
Дверь главного входа отворилась, и в холл вошёл дворецкий — пожилой мужчина с безупречной осанкой, в тёмном сюртуке, с седыми волосами, гладко зачёсанными назад. Он поклонился — ровно, как всегда, без спешки.
— Госпожа, прибыл его светлость герцог Нортон горт Партосан с сыновьями. Просят принять.
Я едва заметно вздохнула. Герцог Нортон горт Партосан. Третий раз за последние два месяца. И каждый раз — с сыновьями. Оба неженаты, оба примерно моего возраста — старшему около сорока, младшему чуть за тридцать. Оба — с тем особым выражением лиц, которое появляется у мужчин, которых матери настойчиво отправляют «присмотреться» к одинокой хозяйке замка с приданым.
Я знала, что это значит. Герцог — влиятельный сосед, владелец обширных земель к северу от моих, и он не первый раз намекал на то, что «было бы отрадно породниться». Его сыновья были вежливы, образованны, недурны собой — старший даже казался умным, — но я не видела в этих визитах ничего, кроме светской обязанности. Мне было хорошо одной, и я не собиралась менять это на что-то другое. Я вообще не думала об этом. Просто не думала — и всё. В этом теле, в этой жизни, я впервые в жизни чувствовала себя целой, и мысль о том, чтобы разделить эту целостность с кем-то, вызывала у меня не трепет, а тихое отторжение. Может быть, когда-нибудь. Но не сейчас.
— Проводите их в большую гостиную, — сказала я дворецкому, и голос мой прозвучал ровно, без раздражения — я не позволяла себе раздражаться из-за того, что не могла изменить. — Я сейчас подойду. Распорядитесь насчёт чая и закусок.
Он кивнул и удалился. Я поднялась на второй этаж, чтобы поправить платье и волосы — не ради них, а ради себя. Быстро прошла в свою комнату, умыла руки, оправила тёмно-зелёное платье, проверила, на месте ли пучок, не выбилась ли какая-нибудь прядь. В зеркале на меня смотрела спокойная женщина с синими глазами и безмятежным лицом. Я не собиралась никого очаровывать. Я собиралась быть вежливой хозяйкой.
Большая гостиная, в отличие от моей любимой маленькой, была просторной и официальной. Высокие потолки с лепниной — гирлянды из гипсовых листьев и розеток, — тяжёлые шторы из тёмно-бордового бархата, несколько кресел и диванов, расставленных вокруг большого камина, где всегда горел огонь, даже в тёплые дни. Здесь принимали гостей. Здесь я принимала герцога. Я всегда чувствовала себя в этой комнате немного не на своём месте — она была слишком большой, слишком парадной, слишком чужой, — но я научилась носить её, как носят дорогое, но неудобное платье.
Когда я вошла, они уже были там. Герцог Нортон горт Партосан — крупный мужчина лет шестидесяти, с седой гривой, громким голосом и манерами человека, привыкшего заполнять собой любое пространство, — стоял у камина. Увидев меня, он расплылся в улыбке и шагнул навстречу, и я почувствовала, как его взгляд скользнул по мне — быстро, оценивающе, привычно.
— Найра Виктория! Как я рад вас видеть! Вы сегодня просто очаровательны, как, впрочем, и всегда.
Он взял мою руку и склонился над ней, задержав чуть дольше, чем требовал этикет. Его ладонь была тёплой и сухой, а губы, коснувшиеся кожи, — чуть шершавыми. Я вежливо улыбнулась и кивнула, мягко, но решительно высвободив руку.
— Ваша светлость, добро пожаловать. Рада вас видеть. И ваших сыновей, — я повернулась к двум мужчинам, стоявшим чуть поодаль, у окна.
Старший, Эдвард, был похож на отца — крупный, светловолосый, с правильными чертами и уверенным взглядом, в котором читалось спокойное сознание собственной значимости. Он поклонился с достоинством, ровно, как человек, которого с детства учили кланяться красиво. Младший, Ричард, был темнее и стройнее, с более мягкими чертами лица и застенчивой улыбкой, которая то появлялась, то исчезала, словно он не был уверен, уместна ли она здесь. Он поклонился чуть поспешнее, чем брат, и на мгновение встретился со мной взглядом — в его глазах мелькнуло что-то похожее на смущение.
— Найра Виктория, — сказал Эдвард, и голос у него был глубокий, ровный, — для нас честь быть принятыми в вашем доме.
— Благодарю, — ответила я. — Прошу, присаживайтесь. Сейчас подадут чай.
Мы расселись: герцог в кресле у камина, его сыновья на диване, я — напротив, в своём кресле. Служанка внесла поднос с чаем — фарфоровым, с золотой каймой, — маленькими пирожными с кремом и песочным печеньем с корицей. Я разлила чай сама — так было принято, и это давало мне возможность занять руки и не смотреть постоянно на гостей.
— Как ваши дела, найра? — начал герцог, отхлебнув чаю и чуть поморщившись — видимо, напиток показался ему недостаточно крепким. — Как урожай? Я слышал, у вас отличная пшеница в этом году.
— Благодарю, ваша светлость, неплохо. Джек — мой управляющий — говорит, что мы собрали больше, чем в прошлом году. Зима, надеюсь, пройдёт спокойно.
— Прекрасно, прекрасно. А как ваши мастерские? Говорят, у вас работают художницы? Бесприданницы из хороших семей?
— Да, шесть девушек. Они пишут портреты и пейзажи на заказ. Работы хорошие, есть спрос.
Герцог кивнул с одобрением, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение — или на расчёт. Я не стала разбираться.
— Вы удивительная женщина, найра. Управляетесь с поместьем, с мастерскими, со всем хозяйством — и всё одна. Без мужа, без опоры. Это достойно восхищения.
Он сказал это с особым нажимом на последние слова, и я почувствовала, как в воздухе повис намёк — тяжёлый, как запах духов, которыми он был надушен. Я сделала глоток чая — он был крепким, с лёгкой горчинкой, — и ответила ровно:
— У меня есть прекрасные помощники, ваша светлость. Джек, найра Эста, слуги. Я не одна.
— О, конечно, конечно, — герцог чуть подался вперёд, и его кресло скрипнуло под тяжестью. — Но всё же, госпожа, женщине в вашем положении нужна надёжная опора. Мужчина, который разделит с ней заботы. Мой старший сын, Эдвард, — он указал на сына, и в его голосе послышалась гордость, — прекрасный управляющий. У него имение в двух днях пути отсюда, и он мог бы…
— Отец, — тихо сказал Эдвард, и в его голосе послышалось смущение — не наигранное, а настоящее, от которого у него чуть порозовели уши. — Не смущай найру Викторию.
— Я не смущаю, я говорю дело, — герцог добродушно хохотнул, и смех его прокатился по гостиной, отразившись от высоких потолков. — Найра Виктория, вы ведь понимаете, что я имею в виду? Мы бы могли породниться. Эдвард — человек серьёзный, надёжный, хозяйственный. Или Ричард, если вы предпочитаете более молодого. Он, правда, мечтатель, но добрый и честный.
Ричард покраснел — густо, до корней волос, — и уставился в чашку, словно надеялся в ней утонуть. Эдвард сохранял невозмутимость, но я видела, что и ему неловко: он сидел прямо, как на приёме, и не смотрел ни на отца, ни на меня.
Я поставила чашку на столик — тихо, без стука, — и посмотрела на герцога с вежливым, но ничего не выражающим лицом. Я чувствовала, как внутри поднимается что-то похожее на усталость. Не злость, не раздражение — просто усталость. Третий раз за два месяца. Один и тот же разговор, одни и те же слова, одни и те же намёки.
— Ваша светлость, я тронута вашей заботой. Право, тронута. Но я вполне справляюсь сама. Поместье в порядке, люди сыты, дела идут. Я не чувствую нужды в… переменах.
— Но, найра, — герцог не сдавался, и в его голосе появилась нотка настойчивости, — вы молоды, хороши собой. Неужели вы не хотите семьи? Детей? Продолжения рода?
Я чуть склонила голову набок — медленно, спокойно. Этот разговор был мне знаком, я слышала его уже трижды и трижды отвечала одно и то же. Но герцог, видимо, считал, что настойчивость — лучший путь. Что ж. Я умела быть настойчивой тоже.
