Страница 1 из 2
Найденные деньги — сто шестьдесят три марки — мы тратили не сразу, а постепенно, в течение нескольких дней. Джек и Эста составили список — длинный, в несколько столбцов, — и мы шли по нему сверху вниз, закрывая одну нужду за другой. Я хотела, чтобы всё было сделано правильно — без спешки, без ошибок, с умом.
Первым делом закрыли долги. Это было ещё в тот же день, когда пересчитали монеты. Джек взял сорок марок и поехал в город — к тем, кому мы были должны: мельнику за муку, торговцу тканями за лён, кузнецу за гвозди и подковы, лекарю за травы, которые он покупал в прошлом месяце. Он вернулся к вечеру и сказал, что все долги закрыты, и что торговцы удивлялись — не ждали, что мы заплатим так скоро. Джек ответил коротко: «Хозяйка не любит быть в долгу». Это была правда.
Второе — продукты. Мука, масло, соль, крупы, свечи, мыло. Эста отправила в город две подводы — с помощниками и списком. Муку взяли у старого мельника — двадцать мешков, ржаной и пшеничной, — и он, обрадованный, что ему заплатили вперёд, скинул цену. Масло купили у торговца, который держал лавку на Рыночной площади; растительное — четыре больших кувшина, топлёное — шесть. Соль — два мешка, крупную и мелкую. Крупы — гречневую, овсяную, ячневую — по три мешка каждой. Свечи — сальные, восковые, — целый ящик. Мыло — хозяйственное и туалетное — два ящика. Всё это привезли в один день, и кладовые, которые ещё неделю назад стояли полупустыми, снова наполнились. Эста ходила между полками и пересчитывала — и я видела, как она улыбается.
Третье — ткани и кожа. Швеи ждали этого давно. Марта подала список: лён — белый и серый, шерсть — тёмно-синяя, зелёная, коричневая, шёлк — для заказов, золотая нить — для вышивки. Джек поехал к сёстрам Вайс — они держали лучшие ткани в городе — и купил всё по списку, да ещё и с уступкой, потому что мы были их постоянными покупателями. Кожу — для скорняков — взяли у охотников, которые как раз вернулись с промысла. Бран сам выбрал несколько шкур — оленьих, кабаньих, — и сказал, что этого хватит на месяц работы.
Четвёртое — пергамент, чернила, перья, краски. Переписчицы работали быстро, и запасы таяли. Лизбет подала список: пергамент — тридцать листов, чернила — чёрные и красные, перья — гусиные, разных размеров, краски — для иллюминаций. Джек поехал к господину Крамеру — тому самому торговцу писчими принадлежностями, который продал нам книги. Крамер обрадовался заказу, дал хорошую цену и обещал привезти всё на следующей неделе. Часть денег Джек оставил ему вперёд — и Крамер сказал, что если мы будем брать регулярно, он даст нам скидку.
Пятое — мебель и бельё. Это было самое дорогое и самое долгое. Столяр в городе — тот, к которому обратился Джек, — взял заказ на четыре кровати, стол, шесть стульев и полки для скриптория. Он обещал сделать всё за две недели — и запросил тридцать марок. Джек заплатил вперёд, и столяр начал работу в тот же день. Матрасы, подушки, одеяла — это Эста взяла на себя. Она купила лён на простыни и наволочки, шерсть на одеяла, и велела швеям сшить всё это. Матрасы набили свежей соломой и шерстью — этим занимались новые работницы, которые пришли из деревень. К концу недели в комнатах для новых переписчиц стояли кровати, застеленные чистым бельём, и на окнах висели лёгкие занавески.
Шестое — лекарства и травы. Найр Готлиб получил деньги на покупку трав и склянок. Он заказал у торговца ромашку, чабрец, кору ивы, мать-и-мачеху, и ещё что-то, что я не запомнила. Купил новые склянки — тёмное стекло, с пробками, — и бинты. И ещё — он взял Лину в ученицы. Девочка ходила за ним по пятам, помогала готовить отвары, перевязывать, и я видела, как в её глазах появляется что-то новое — интерес, гордость, вера в себя.
Седьмое — ремонт. Кровельщик, который чинил восточное крыло, вернулся и осмотрел западное. Он сказал, что крыша над швейной прохудилась в двух местах, и что нужно менять черепицу. Это стоило двенадцать марок — вместе с материалом и работой. Джек заплатил, и кровельщик начал в тот же день. Через три дня крыша была готова, и швеи перестали жаловаться на капель.
Восьмое — жалованье. Эста выдала всем — и старым, и новым — деньги за месяц. Она подняла оклад тем, кто работал давно, и установила одинаковый для всех — без деления на «своих» и «пришлых». Люди были довольны. Я видела, как они пересчитывают монеты, как улыбаются, как благодарят. Это было важно — не просто дать работу, но и заплатить за неё. Чтобы никто не чувствовал себя обязанным. Чтобы все знали: их труд ценят.
И последнее — неприкосновенный запас. Сорок марок я велела положить в сундук и не трогать. На случай болезни, неурожая, пожара. На случай, если что-то случится. Эста заперла сундук на ключ и сказала, что будет проверять его каждую неделю. Я кивнула. Это было спокойствие. Это была уверенность в завтрашнем дне.
К концу недели деньги закончились — почти все. Осталось несколько марок на мелкие расходы. Но всё, что нужно, было куплено. Кладовые полны. Мастерские работают. Люди сыты. Крыша починена. Новые переписчицы спят на новых кроватях. Лекарь получил ученицу. Скорняки — кожу. Швеи — ткани. Художницы — краски. Всё было закрыто. Всё было сделано.
Я сидела в маленькой гостиной вечером последнего дня и смотрела на список, который Джек и Эста составили. Все пункты были вычеркнуты. Все нужды закрыты. Денег не осталось — но это было правильно. Деньги должны работать, а не лежать. И они работали. В замке стало теплее, сытнее, надёжнее. Люди стали спокойнее. И я, глядя на этот список, чувствовала, как в груди разливается тихое удовлетворение. Мы справились. Мы сделали всё, что нужно. И теперь можно было жить дальше — работать, строить, расти. До следующей зимы. До следующего лета. До следующего шага.
Заказы пришли в конце недели — сразу несколько, и все с предоплатой. Первое письмо принёс магический вестник от господина Крамера, торговца писчими принадлежностями. Он писал, что показал нашу книгу о богах одному из жрецов храма Сайры в городе, и жрец заинтересовался. «Он хочет заказать копию для храмовой библиотеки. С иллюстрациями, с золотом. Готов заплатить вперёд — сорок марок. Если вы согласны, он приедет посмотреть на вашу мастерскую».
Я перечитала письмо дважды. Сорок марок за одну книгу. Это было больше, чем мы получали за месяц работы. Я велела Лизбет написать ответ — согласие, — и отправила его в тот же день.
Второе письмо пришло от найры Фогель. Она писала, что её подруга, та самая найра Ирма фон Даль, хочет заказать портрет племянницы — Катарины. «Она видела, как вы работаете, и хочет, чтобы портрет написал кто-то из ваших художниц. Готова заплатить двадцать марок вперёд, остальное — по завершении». Я улыбнулась. Катарина — та, что приехала первой, высокая и некрасивая, — ещё не знала, что её тётя заказала её портрет. Это будет сюрприз. Хороший.
Третье письмо — от бургомистра. Сухое, официальное, но с явным интересом: «Госпожа, я хочу заказать ещё одну книгу — сборник городских законов, для ратуши. С иллюстрациями. Цена — по вашему усмотрению. Предоплата — половина». Джек, прочитав это, присвистнул. Городские законы — это большая работа, но и деньги хорошие. Мы согласились.
Четвёртое — от графини Лоры. Она писала, что хочет заказать портрет себя — «для бала, чтобы все видели, какая я красивая», — и ещё один, в подарок подруге. «Плачу вперёд, не торгуясь. Только пусть Иоланта напишет. Она лучшая». Иоланта, прочитав это, покраснела и опустила глаза. Но я видела, что она довольна.
К концу недели у нас было четыре крупных заказа с предоплатой — почти сто марок. Это было больше, чем мы заработали за всю зиму. Джек сидел над книгой учёта и считал, считал, считал. Потом поднял голову и сказал:
— Госпожа, у нас есть деньги. Не просто на жизнь — на развитие. Я хочу предложить вам одно дело.
— Говори.
Он помолчал, словно собираясь с мыслями.
— Мельница. Своя мельница. Сейчас мы возим зерно на мельницу в деревне — платим за помол, ждём очереди, зависим от чужого графика. Если мы построим свою, мы будем молоть сами. Это и экономия, и доход: мы сможем молоть для себя и для других, брать плату. И мука будет всегда свежая. И не нужно будет ждать.
Я задумалась. Мельница — это было серьёзно. Не просто постройка — нужны были жернова, механизмы, вода или ветер. Но у нас была река — та самая, что текла за дальним полем. И место — старое, где когда-то стояла мельница, ещё при прежних хозяевах. Я видела развалины — фундамент, часть стены, заросший пруд.
— Сколько это будет стоить? — спросила я.
Джек заглянул в записи.
— Если строить с умом — не с нуля, а на старом фундаменте, — около ста марок. Жернова — самые дорогие. Их нужно заказывать у мастера в городе. Остальное — дерево, камень, работа — можно сделать своими руками. У нас есть люди. Есть плотники. Есть кузнец. Есть время до зимы.
Я слушала и думала. Сто марок. У нас было около семидесяти свободных — после всех трат. Но заказы с предоплатой давали ещё сто. Итого — хватало. И даже оставалось.
— Хорошо, — сказала я. — Строим мельницу. Но не торопясь. Сначала — жернова. Потом — стены. Потом — механизм. До зимы должно быть готово. Если не успеем — закончим весной. Но начать нужно сейчас.
Джек кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то — удовлетворение. Он давно хотел это предложить, я поняла. Просто ждал момента.
— Я найду мастера по жерновам, — сказал он. — И плотников. И кузнеца. Всё будет сделано.
Он вышел, а я осталась сидеть в кресле. За окном светило солнце, и в замке было тихо. Где-то в восточном крыле переписчицы работали над новыми заказами. Где-то в западном швеи шили. Где-то в художественной пахло красками. Всё двигалось. Всё росло. И теперь у нас будет мельница. Своя. Настоящая.
Я взяла чашку с чаем и сделала глоток. Чай был горячий, с мятой. За окном капало. Весна шла. И впереди было лето — с мельницей, с урожаем, с новыми заказами.
Мысль о колодцах пришла не мне — её подала найра Эста, и я сразу поняла, что она права. Мы сидели в маленькой гостиной, обсуждая мельницу, когда она вдруг сказала:
— Госпожа, раз уж мы взялись за дела, я хочу сказать о другом. О колодцах в деревнях. Я слышала от женщин, которые к нам приходят, что вода во многих колодцах плохая. Прошлой зимой многие болели — не только здесь, но и в деревнях. Лекарь говорит, что это может быть от воды. Колодцы не чистили годами. Дно заилилось, стенки обросли, туда попадает всякая грязь. Если почистить, люди будут меньше болеть.
Я задумалась. Это было не про нас — про деревни. Но деревни были рядом, и люди оттуда приходили к нам работать. Если они болели, то и до нас доходило. И потом — это было правильно. Просто правильно.
— Сколько колодцев? — спросила я.
Эста заглянула в папку.
— В трёх деревнях, откуда пришли наши работники, — шесть колодцев. Два в Вересковой, два в Дубках, два в Ольшанике. Ещё есть колодец на хуторе у старого Мельника, но он сам справляется. Я думаю — шесть.
— Что нужно, чтобы их почистить?
— Люди, — сказала Эста. — Вёдра, верёвки, лестницы. И время. Один колодец чистить — день, может, два. Если взяться всем миром — за неделю управимся. Наши работники могут помочь — те, что из этих деревень. Они знают, где что. И им самим будет польза.
Я кивнула. Это было разумно. И недорого — по сравнению с мельницей. Люди, верёвки, вёдра. Может быть, немного денег на материалы, если понадобится. Но главное — это была не трата, а вложение. В здоровье. В людей. В то, чтобы они знали: о них думают.
— Хорошо, — сказала я. — Займитесь этим. Поговорите с Джеком — пусть выделит людей. Тех, кто из этих деревень, — в первую очередь. И ещё — скажите лекарю, пусть посмотрит воду. Если где-то плохая, может, нужно что-то добавить. Или просто почистить.
Эста кивнула и сделала пометку.
— И ещё, госпожа, — добавила она. — Женщины говорили, что в некоторых колодцах вода уходит. Летом может совсем пересохнуть. Если чистить — надо и дно углубить. Может, найти новый ключ. Это сложнее, но возможно.
— Если возможно — сделаем, — сказала я. — Колодец без воды — это не колодец. Пусть будет вода.
Эста вышла. Я осталась сидеть в кресле. За окном светило солнце, и в замке было тихо. Мельница, колодцы. Всё это было не про нас — но и про нас тоже. Потому что мы были частью этого края. Потому что люди, которые работали в замке, жили в деревнях. Потому что здоровье, вода, хлеб — это было общее. И если мы могли помочь — мы помогали.
Я позвала Джека. Он пришёл через минуту — с книгой учёта, как всегда.
— Джек, — сказала я. — Ты знаешь колодцы в Вересковой, Дубках и Ольшанике?
Он кивнул.
— Знаю. Плохие. Я сам пил из них прошлой осенью — вода мутная, с запахом. Думал, что это временно. Но, видимо, нет.
— Нужно почистить. Шесть колодцев. Выдели людей — тех, кто оттуда. Пусть возьмут вёдра, верёвки, лестницы. И ещё — может, кого-то из наших. Кузнец может сделать новые цепи, если старые порвались. Плотник — новые срубы, если надо. Займитесь этим на следующей неделе. Пока мельница не началась — успеем.
Джек кивнул и записал.
— Сделаем, госпожа. И ещё — я бы послал кого-то в город за известью. Если колодцы чистить, стенки надо обработать. Иначе быстро зарастут снова.
— Хорошо. Возьми из общих денег. Сколько нужно.
Он кивнул и вышел. Я осталась одна. За окном шёл тихий весенний дождь. В замке было тепло. И где-то там, в деревнях, люди ждали — не знали ещё, что мы придём. Но мы придём. Почистим колодцы. Углубим дно. Сделаем воду чистой. Потому что это было правильно. И потому что так мы становились не просто замком, а частью этого края. Не господами — соседями.
Портал открылся прямо в холле — без предупреждения, без стука, без скрипа дверей. Просто воздух в центре комнаты задрожал, потемнел, и из ниоткуда возник овал — высокий, в два человеческих роста, с серебристой кромкой, которая мерцала и переливалась, как вода под луной. Я как раз шла из гостиной в столовую и остановилась, застыв на месте. Портал. Настоящий. Я слышала о таких, но видеть доводилось впервые.
Из овала шагнула женщина. Высокая — выше меня на полголовы, — с тёмными волосами, уложенными в сложную причёску, и лицом, которое я бы назвала породистым: тонкий нос, высокие скулы, чуть надменные губы. Платье на ней было цвета спелой вишни, из плотного шёлка, с длинными рукавами и глубоким, но не вульгарным вырезом. На шее — жемчужное ожерелье в три нити, на пальцах — кольца с камнями, которые тускло блестели при свечах. Она огляделась — быстро, цепко, — и её взгляд на мгновение задержался на портретах в холле, на лестнице, на гобеленах. Она не удивилась. Она оценивала.
Вторая вышла следом — чуть ниже, светловолосая, с волосами, убранными в гладкий пучок, и лицом мягче, но не менее уверенным. Платье — тёмно-синий шёлк, струящийся, с серебряной вышивкой по подолу. Серьги — бриллиантовые, крупные, сверкали так, что я видела их блеск даже с другого конца холла. В руках она держала маленький ридикюль из серебристой парчи и обмахивалась веером — не потому, что было жарко, а потому, что это был особый жест.
— Найра Виктория? — спросила первая. Голос низкий, уверенный, с лёгкой хрипотцой. — Я — баронесса Элеонора фон Морн. Это — графиня Аделаида фон Штайн. Мы наслышаны о ваших мастерских. Нам нужно то, чего нет ни у кого. Мы едем на бал к императору через месяц. И мы хотим поразить всех.
Я чуть склонила голову.
— Добро пожаловать. Прошу, проходите. Я сама провожу вас.
Баронесса кивнула — коротко, как равной, — и шагнула вперёд. Графиня последовала за ней, и я заметила, как она идёт: не спеша, плавно, чуть покачивая бёдрами, но без вульгарности. Каждый шаг был выверен. Каждый жест — отработан. Это были женщины, которые знали, что на них смотрят, и умели этим пользоваться.
Мы пошли в западное крыло. Я — впереди, они — чуть позади. Баронесса шла быстро, деловито, оглядываясь по сторонам: на окна, на двери, на людей, которые попадались навстречу. Графиня — медленнее, разглядывая картины на стенах, гобелены, свечи в канделябрах. Я слышала, как она тихо сказала баронессе:
— Провинция, но со вкусом.
Баронесса ответила:
— Я же говорила.
В швейной мастерской нас встретила найра Марта — с иглой в руках, в фартуке, но с той особой осанкой, которая сразу выдавала в ней мастера. Баронесса оглядела комнату: столы, разложенные ткани, манекены, готовые платья на вешалках. Её взгляд задержался на платье, которое висело в углу — тёмно-синем, с золотой вышивкой по вороту. Том самом, которое мы шили для графини Лоры.
— Это то самое? — спросила баронесса, подходя ближе.
— Да, — сказала Марта. — Графиня Лора забрала своё, но мы оставили образец. Чтобы помнить.
Баронесса провела пальцами по вышивке — медленно, почти нежно.
— Хорошая работа. Плотная. Ровная. Не столичная — лучше. В столице все торопятся. А здесь… — она помолчала, — здесь чувствуется рука.
Графиня Аделаида тем временем уже перебирала ткани на столе — лён, шерсть, шёлк. Она брала их в руки, мяла, отпускала, снова брала. Потом повернулась к Марте:
— Мне нужно платье. К балу. Что-то, чего нет ни у кого. Я видела платье баронессы — оно было… — она запнулась, подбирая слово, — вызывающим. Я хочу не вызывающее. Я хочу изысканное. Чтобы все смотрели и не могли понять, в чём секрет.
Марта кивнула и начала задавать вопросы — о фасоне, о цвете, о тканях. Она не суетилась, не заискивала. Просто работала. И дамы это оценили, я видела по их лицам.
Потом мы пошли к скорнякам. Бран и Торн работали — Тим сидел рядом, что-то мастерил из обрезков. Увидев дам, он вскочил и поклонился — неуклюже, но старательно. Баронесса улыбнулась ему — коротко, но тепло, — и повернулась к столу, на котором лежали готовые изделия. Сумки, ремни, перчатки, кошели, футляры. Всё из мягкой, хорошо выделанной кожи.
— Это всё ваше? — спросила она, беря в руки сумку из оленьей кожи с тиснением.
Она повертела её, открыла, закрыла, провела пальцем по шву.
— Да, госпожа, — сказал Бран. — Мы сами выделываем. Всё ручная работа.
Графиня Аделаида уже перебирала перчатки — тонкие, с меховой опушкой. Она надела одну, посмотрела на руку, сняла, взяла другую. Потом выбрала ремень с серебряной пряжкой, кошель с вышивкой, ещё одну сумку — поменьше, для бала. Баронесса отложила свою сумку и добавила к ней футляр для ножей и ремень. Они сложили всё в кучу и спросили цену. Бран назвал сумму — скромную. Баронесса рассмеялась — искренне, не обидно.
— Милый, это слишком дёшево. Ты не знаешь, сколько это стоит в столице. Я заплачу больше.
Она отсчитала двадцать марок золотом. Бран растерянно посмотрел на меня. Я кивнула. Он взял.
Потом мы пошли в восточное крыло. Художницы работали — Иоланта у мольберта, Катарина с кистью, Бланка с палитрой, Мирта, Софи, Агнес. На стенах висели картины — новые, заказные, ещё не отданные. Дамы остановились перед портретом, который Иоланта писала для графини Лоры. Баронесса долго смотрела на него, не говоря ни слова. Потом повернулась ко мне:
— Кто это написал?
— Иоланта, — сказала я, указывая на неё. — Она наша старшая художница.
Баронесса подошла к Иоланте. Иоланта выпрямилась — спокойно, без вызова. Она была выше баронессы, но держалась так, что это не казалось неловким.
— Вы писали это? — спросила баронесса.
— Да.
— У вас хорошая рука. И глаз. Вы видите то, что другие не видят.
Иоланта чуть склонила голову.
— Благодарю.
Баронесса заказала два портрета — себя и дочери. Графиня — свой и матери. Они оставили двадцать марок вперёд.
Потом мы зашли в скрипторий. Лизбет, Амалия, Клара, Адели и новые девушки — Катарина, Марта, Агнесса, Эльза — работали. На столе лежала книга о богах — та, что заказал жрец. Дамы подошли, посмотрели. Баронесса перелистала страницы — осторожно, как святыню. Потом посмотрела на меня.
— Я хочу такую же. Для своей библиотеки. Молитвенник. С иллюстрациями.
Я назвала цену. Она кивнула, не торгуясь, и отсчитала ещё двадцать марок вперёд.
Потом они обвели взглядом всё, что видели, и баронесса сказала:
— Найра Виктория, мы оставим вам ещё немного. На развитие. Мы хотим, чтобы вы процветали.
Она достала кошелёк — тяжёлый, из тёмной кожи, — и отсчитала ещё сорок марок золотом. Монеты ложились на стол одна за другой, и их звон был единственным звуком в тишине. Сто золотых марок. Я смотрела на них и не верила.
— Благодарю, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Это… это очень щедро.
Баронесса улыбнулась.
— Это не щедрость. Это вложение. Вы делаете то, чего нет нигде. И мы хотим, чтобы вы продолжали. Через месяц мы вернёмся за платьями и портретами. А пока — работайте.
Они ушли так же, как пришли, — через портал, вспышка серебристого света, и овал закрылся. Я осталась стоять в холле с монетами в руках. Сто золотых марок. Я смотрела на них и думала о том, что теперь всё изменится.
Я стояла в холле с монетами в руках, чувствуя, как золото оттягивает ладони. Сто марок — это было не просто богатство. Это была ответственность. Я знала, что если потратить их бездумно, они уйдут так же быстро, как пришли. Нужно было вложить их с умом. Я позвала Джека и найру Эсту — голосом, который, наверное, прозвучал громче обычного, потому что Элиза, проходившая мимо, вздрогнула.
Они пришли через несколько минут — Джек с книгой учёта, Эста с папкой. Я провела их в маленькую гостиную, закрыла дверь и высыпала монеты на стол. Золото блеснуло в свете свечей, и я увидела, как у обоих перехватило дыхание. Джек смотрел на монеты, потом на меня — молча, не веря. Эста — на монеты, потом на меня, потом снова на монеты.
— Это от дам из столицы, — сказала я. — Баронесса фон Морн и графиня фон Штайн. Они заказали платья, портреты, книгу. И оставили это — на развитие. Сто золотых марок.
Джек медленно выдохнул. Эста прижала руку к груди.
— Госпожа… — начала она, но я перебила.
— Слушайте меня. Это не на жизнь. Это на то, чтобы жить лучше. Мы не будем разбрасываться. Но и в сундук всё прятать не станем. Мы вложим. Понятно?
Они кивнули. Я взяла монеты и разделила их на несколько кучек — примерно, на глаз. Потом заговорила, глядя то на Джека, то на Эсту.
— Джек. Мельница. Ты хотел построить — вот деньги. Жернова, материалы, работа. Возьми пятьдесят марок. Делай. Но не торопись. Сначала — жернова. Потом — стены. Потом — всё остальное. К зиме должно быть готово. Если не успеем — закончим весной. Но начни сейчас.
Джек кивнул и взял свою кучку. Я видела, как его пальцы дрожат — но не от жадности, а от волнения.
— Колодцы, — продолжила я. — Те, что в деревнях. Ты знаешь. Возьми двадцать марок. Люди, верёвки, известь. Если нужно — наёмные работники. Сделай так, чтобы к лету вода была чистой. Это важно. Не для нас — для них. Но и для нас тоже. Потому что больные люди — это плохо. Для всех.
Джек записал. Я повернулась к Эсте.
— Найра Эста. Мебель. Вы говорили, что в комнатах для новых переписчиц всё готово — кровати, столы, полки. Но у нас есть ещё главный корпус. Гостиная, холл, столовая. Там всё старое. Я не хочу, чтобы, когда приезжают такие гости, как сегодня, они видели обшарпанные стулья и шатающиеся столы. Это не про роскошь. Это про то, что мы не бедные. Что мы живём достойно.
Эста кивнула.
— Что именно обновить, госпожа?
— Гостиная, — сказала я. — Большая гостиная, где мы принимаем гостей. Кресла, диваны, столы. Стулья — чтобы не скрипели, не шатались. Шторы — чтобы не выцвели. Ковры — чтобы не стёрлись. Холл — то же самое. Скамьи, светильники, канделябры. Столовая — стол, стулья, буфет. Всё, что обветшало. Всё, что выглядит бедно.
Я помолчала, потом добавила:
— И ещё — свечи. Восковые, хорошие. Не сальные. Я хочу, чтобы в замке пахло воском и мёдом, а не дымом. И скатерти, и посуда — серебро, фарфор. Всё, что есть лучшего. Чтобы когда приезжают такие дамы, как сегодня, они видели не провинциальный замок, а дом, в котором живут с достоинством.
Эста записывала, кивая. Я видела, что она понимает. Она всегда понимала.
— На это — двадцать марок, — сказала я. — Может, больше, если найдёте что-то особенное. Но не переплачивайте. Ищите мастеров, которые делают хорошо, но не дерут втридорога. У нас есть время — до конца весны. Успеете?
— Успеем, госпожа, — сказала Эста. — Столяр в городе, который делает кровати, — он и мебель может. Я с ним поговорю. И с ткачами — насчёт штор и ковров. И с торговцем посудой. Всё будет сделано.
Я кивнула и отодвинула оставшиеся монеты — их было около десяти.
— Это — в неприкосновенный запас. На случай, если что-то случится. Не трогать без моего ведома.
Джек и Эста кивнули. Они встали, забрали свои кучки, и вышли — каждый со своим списком, со своими задачами. Я осталась одна в гостиной. Монеты — те, что остались, — лежали на столе, тускло поблёскивая. Я смотрела на них и думала о том, что теперь всё изменится. Не сразу — постепенно. Мельница, колодцы, мебель. Всё это было не про роскошь. Это было про то, чтобы жить. Хорошо. Достойно. И чтобы другие — те, кто приезжает, те, кто работает, те, кто приходит за помощью, — видели, что здесь можно жить. Что здесь не бедно. Что здесь есть будущее.
Я встала и подошла к окну. За ним светило солнце — весеннее, тёплое. В замке было тихо. Где-то внизу стучали молотки — слуги что-то чинили. Где-то наверху скрипели перья — переписчицы работали. Всё двигалось. Всё росло. И теперь у нас были деньги, чтобы это движение не останавливалось.
Я улыбнулась и вернулась в кресло. Впереди был день. Много дней. И все они были полны дел.
Мысль о карете пришла ко мне на следующее утро — после того, как я вчера весь день наблюдала, как дамы из столицы ходят по замку, как они смотрят, как оценивают. Всё было хорошо: платья, портреты, кожа, книга. Но когда они уходили через портал, я поймала себя на том, что думаю не о заказах, а о дворе. О том, что стоит у крыльца. Точнее — чего не стоит.
У нас не было кареты. Ни одной. Только сани — зимой, телеги — летом. Для провинции это было нормально. Но если к нам будут приезжать такие дамы — а они будут, — то встречать их телегой или санями было… не то. Не потому, что я хотела выглядеть богаче, чем есть. А потому, что я хотела выглядеть достойно. Показать, что замок — это не просто место, куда можно заехать по дороге. Это дом. Уважаемый дом. Куда приезжают и откуда уезжают с комфортом.
Я позвала Джека. Он пришёл быстро — с книгой учёта, как всегда, но на этот раз я видела, что он удивлён. Я редко звала его просто так, без конкретного дела.
— Джек, — начала я, — я хочу поговорить о карете.
Он чуть поднял бровь.
— О карете, госпожа?
— Да. У нас нет ни одной. Гости приезжают в своих. А мы — встречаем их на телегах или санях. Это нехорошо. Не для нас — для них. Если к нам едут такие люди, как баронесса фон Морн, они должны видеть, что мы не бедные. Что у нас есть всё необходимое. И что мы можем сами приехать к ним — не на телеге, а в приличном экипаже.
Джек кивнул — медленно, обдумывая.
— Это разумно, госпожа. Но карета — это дорого. Хорошая карета — от тридцати марок. Плюс лошади — пара — ещё двадцать-тридцать. Плюс упряжь, плюс содержание. Это не мельница. Это… роскошь.
— Не роскошь, — сказала я. — Необходимость. Если мы хотим, чтобы к нам ехали заказчики из столицы, мы должны выглядеть соответственно. И потом — у нас теперь есть деньги. Не на всё сразу, но на карету хватит. Я не говорю о золотой карете с гербами. Я говорю о крепком, хорошем экипаже. Чтобы не стыдно было.
Джек задумался. Он смотрел в книгу учёта, потом на меня, потом снова в книгу.
— Госпожа, если считать по самым скромным ценам — карета, пара лошадей, упряжь — это около пятидесяти марок. У нас есть свободные деньги, но если мы потратим их на карету, мы не сможем сразу сделать всё остальное. Мельница, колодцы, мебель — это тоже важно.
— Я знаю, — сказала я. — Поэтому давай так. Сначала — мельница и колодцы. Они важнее. Но как только они будут сделаны — займёмся каретой. К лету. Чтобы к следующему приезду столичных гостей у нас было на чём их встретить.
Джек кивнул и записал.
— Хорошо, госпожа. Я найду каретника в городе. Есть один — старый мастер, делает крепкие экипажи, без лишней роскоши, но надёжные. И лошадей — у торговца на ярмарке. Если хотите, я могу присмотреть.
— Присмотри, — сказала я. — Только не торопись. Выбери хороших. Не самых дорогих, но крепких. Чтобы не хромали, не болели. И упряжь — простую, но прочную. Без золота. Серебро — можно. Но без излишеств.
Джек кивнул и встал.
— Я займусь, госпожа. Но это не быстро. Каретник делает экипаж месяц, может, полтора. Лошади — если покупать, нужно смотреть, пробовать. Я бы не спешил.
— Не спеши, — согласилась я. — Время есть. До осени.
Он вышел. Я осталась сидеть в кресле. За окном светило солнце, и в замке было тихо. Я думала о карете. О том, как она будет стоять у крыльца — тёмная, лакированная, с мягкими сиденьями и стеклянными окнами. О лошадях — гнедых или вороных, с блестящей шерстью и заплетёнными гривами. О том, как я буду выезжать в город — не на телеге, а в экипаже. И как люди будут смотреть и думать: «Это из замка. Это найра Виктория».
Я улыбнулась. Это была не гордыня. Это было достоинство. То самое, которое я училась обретать два года. Не для того, чтобы возвыситься над другими, а для того, чтобы не быть ниже. Чтобы стоять наравне. Чтобы мой замок — мой дом — выглядел так, как он того заслуживал.
Через неделю Джек пришёл ко мне с новостями — и по его лицу я поняла, что новости хорошие. Он даже не сел, хотя я жестом предложила ему кресло. Просто стоял и говорил, и в голосе его было что-то, чего я давно не слышала, — азарт.
— Госпожа, я нашёл лошадей. Двух. У заводчика, который держит конюшню в трёх днях пути отсюда. Говорят, он лучший в империи — его лошадей покупают для императорской конюшни. Но у него есть два жеребца, которых он продаёт дёшево. Из-за брака.
— Какого брака? — спросила я.
— Окрас, — сказал Джек, и в его голосе послышалась усмешка. — Он разводит только вороных. А эти двое — гнедые. Светло-гнедые, с рыжиной. Для него это брак. Он не может их продать как породистых — покупатели хотят вороных. А держать их просто так не хочет. Поэтому продаёт по дешёвке. Двадцать марок за обоих. С упряжью — двадцать пять.
Я задумалась. Двадцать марок за двух лошадей, которые в нормальной ситуации стоили бы пятьдесят, а то и больше. Это было почти чудо.
— Они здоровые? — спросила я. — Не хромые, не больные?
— Здоровые, — сказал Джек. — Я видел их сам. Крепкие, молодые — трёх и четырёх лет. Спины прямые, ноги хорошие. Я пробовал их в седле — идут ровно, слушаются. Если бы не окрас, их бы уже купили. Но заводчик упёрся: вороные или ничего. А эти — гнедые. С рыжиной.
Я улыбнулась. Окрас. Мне было всё равно, какого цвета лошади. Мне нужны были крепкие, здоровые, надёжные. Чтобы возить карету, чтобы не хромали, чтобы не болели. А гнедые, вороные, рыжие — какая разница? Я не собиралась выставлять их на выставку. Я собиралась ездить на них.
— Покупай, — сказала я. — Двадцать пять марок — с упряжью. Бери.
Джек кивнул, но не ушёл.
— Госпожа, я бы хотел поехать сам. Посмотреть ещё раз, выбрать. Заводчик сказал, что если мы приедем до конца недели, он придержит их для нас. Если нет — продаст другим. Желающие есть, даже с браком.
— Поезжай, — сказала я. — Возьми с собой Брана — он разбирается в животных, у него глаз хороший. И мальчика-конюха, который будет за ними ухаживать. Заночуйте там, если нужно. Но привезите их. Я хочу видеть их в своей конюшне.
Джек вышел. Я слышала, как он отдаёт распоряжения во дворе — голос его звучал громко и чётко. Через час он уехал — на санях, потому что дороги ещё не просохли окончательно, — с Браном и молодым конюхом по имени Ганс. Я стояла на крыльце и смотрела, как они исчезают за поворотом. Три дня пути. Значит, через неделю они вернутся. С лошадьми.
Пока Джека не было, я решила заняться делами, которые всё равно требовали внимания. Утро началось с того, что я спустилась в маленькую гостиную, велела подать чай и попросила найру Эсту принести все списки — заказов, готовых работ, запасов. Она пришла через несколько минут, с папкой, которая, казалось, стала ещё толще, чем обычно.
— Начнём с заказов, — сказала я, разворачивая свой список. — Что готово, что нет?
Эста раскрыла папку и начала читать — ровно, по порядку, как всегда.
— Портрет для найры Фогель — готов. Иоланта закончила вчера. Он сохнет, но к концу недели можно отдавать.
Я кивнула. Этот портрет висел в мастерской уже месяц, и я видела, как Иоланта работает над ним — медленно, тщательно, выписывая каждую деталь. Хорошо, что готов.
— Зимний лес для бургомистра — почти готов. Катарина закончила основную часть, осталось несколько штрихов. Она обещала закончить к пятнице.
Я сделала пометку в уме. Бургомистр ждал эту картину с зимы, и я не хотела его разочаровывать.
— Весенний пейзаж для сестёр Вайс — готов. Бланка закончила ещё на прошлой неделе. Он стоит в мастерской, ждёт, когда за ним приедут.
— Натюрморт для Шульца — почти готов. Мирта работает. Она говорит, что осталось написать фон — и всё.
— Картина с птицами для Кригера готова. Софи закончила. Она очень старалась, и я думаю, ей удалось.
— Пейзаж Агнес — готов. Она сама его закончила, без заказа, и он получился очень хорошим. Я бы оставила его в замке, но она хочет продать.
Я кивнула. Агнес — та самая тихая девушка, которая приехала одной из последних. Она рисовала что-то своё, странное, но красивое. Я не мешала.
— Портреты для баронессы и графини — в работе. Иоланта начала портрет баронессы, Катарина — графини. Они просили месяц. Думаю, успеют.
— Книга для жреца — в работе. Лизбет и девочки закончили вторую главу, начали третью. Иоланта рисует буквицы. Работа идёт хорошо, но это долго. Жрец сказал, что подождёт.
— Молитвенник для баронессы — начали вчера. Лизбет составляет план, Амалия готовит пергамент. Это будет долго, но мы успеем к сроку.
— Сборник законов для бургомистра — ещё не начали. Ждём, когда освободятся переписчицы. Я думаю, через две недели.
Я кивала и делала пометки. Всё шло своим чередом. Ничего не горело. Ничего не срывалось.
— Теперь шкуры, — сказала я. — Сколько охотники принесли на продажу?
Эста заглянула в другую часть папки.
— За последние две недели — много. Лисьих — двенадцать. Куньих — восемь. Заячьих — двадцать три. Оленьих — четыре. Кабаньих — три. Волчьих — две. И ещё — несколько беличьих, но они дешёвые, Бран сказал, что возьмёт их только на подкладку.
— Что уже продано?
— Лисьи и куньи — половину продали в городе. Остальные лежат у Брана — он выделывает. Заячьи — почти все ушли на подкладки и рукавицы. Оленьи — две продали, две ещё в работе. Кабаньи — все у Брана, он делает подошвы и сумки. Волчьи — не продавали, Бран говорит, что из них выйдут хорошие плащи, но это долго.
— Сколько мы выручили за шкуры?
Эста посчитала.
— Около двадцати марок. Может, чуть больше. Если продать оставшиеся — ещё десять.
Я кивнула. Шкуры давали немного, но стабильно. Охотники приносили их каждую неделю, и Бран с Торном успевали выделывать. Это был хороший источник дохода — не такой, как заказы, но надёжный.
— Что с кожей? — спросила я. — Бран говорил, что запасы тают.
— Тают, — подтвердила Эста. — Но он сказал, что до конца весны хватит. Охотники обещали принести ещё. И ещё — он просил передать, что если мы хотим делать пергамент сами, нужно больше заячьих шкур. Они дешёвые, и из них получается хороший пергамент для тренировок.
— Скажите ему, пусть берёт все заячьи, какие принесут, — сказала я. — И пусть учит Тима. Мальчик способный. Может, вырастет в хорошего мастера.
Эста кивнула и записала. Потом закрыла папку и посмотрела на меня.
— Госпожа, ещё одно. Кухня просит денег на специи. Перец, гвоздика, корица — всё кончилось. И ещё — вино. Для гостей. Если приедут такие, как баронесса, нужно хорошее вино.
Я задумалась.
