Горшок с кашей Елеса поставила под самый дальний куст, курицу взяла в руки. Дементий скрылся в смородине. Его била дрожь – и от вечерней прохлады, и от ожидания. Он был человеком опытным, не раз бивал и волков в лесу, но теперь дрожал от мысли, что рядом с ним будут две небесные грозовые тучи…
Елеса села наземь, подвернув под себя толстые полы черной, как в этих краях носят все взрослые женщины, клетчатой поневы. В селе все затихло, люди разошлись спать перед завтрашними работами, даже псы не лаяли. Ночные птицы перекликались в лесу. Закат остался за спиной, небо опускалось на землю морем влажного мрака, и только месяц светил, такой молодой и задорный, что ясно делалось, почему его зовут удалым молодцем.
Напряженно прислушиваясь, Дементий не услышал ни единого лишнего звука. Заглядевшись было на месяц, вдруг ощутил движение воздуха, кусты впереди заколебались. Вгляделся – и вздрогнул. Елеса стояла у дальнего куста, горшок с кашей стоял у ее ног. Склонившись, она опустила наземь курицу.
– Хлеба нынче нет, ешьте вот кашу, тучки серые, – тихо сказала Елеса.
Две крупные, проворные тени выскользнули из-за кустов и устремились к ней. У Дементия оборвалось сердце, он готов был вскочить, но удержал сам себя. В темноте белела рубаха Елесы и курица. Тени, не обращая внимания на ту и другую, вились вокруг горшка. Приглядевшись Дементий различил двух волков: по очереди засовывая морду в широкий горшок, они жадно ели чуть теплую кашу, чавкали по-собачьи. Елеса стояла и ждала, курица сидела у ее ног, недовольная, что ей не дали спокойно поспать у себя на насесте.
Но вот волки вылакали всю кашу, облизали дно горшка и сели перед Елесой. В отсветах месяца и звезд их глаза мерцали двумя парами зеленых светляков. Без боязни Елеса протянула руку и потрепала по загривку того и другого. Потом встала на колени, так что ее голова оказалась вровень с их мордами, и положила на них руки.
– Тучки вы мои небесные, слушайте меня! – тихонько сказала Елеса. – Больше вам ходить сюда не нужно. Люди вас видели, тревожатся. Не надо вам в село лазить, даже пусть и ночью. Проведают люди, выследят вас – и вам худо будет, и мне.
Волки поняли ее речь, чему Дементий не удивился: один понурился, а другой тихонько заскулил и стал совать морду в ладонь Елесы. Она ласково погладила его.
– Я голодными вас не оставлю. Завтра приходите, но ждите там, в лесу, близ опушки. На выгон не суйтесь. Как совсем стемнеет, я выйду. А теперь бегите прочь!
Она поднялась на ноги, а волки один за другим скользнули в темноту и растворились там.
Елеса посмотрела им вслед, потом подобрала курицу, сунула под мышку, взяла в другую руку пустой горшок и позвала:
– Дядя Дементий! Ты там жив? Вылезай, ушли они.
Дементий выбрался из-под веток, весь окутанный свежим духом смородинового листа.
– Чтоб я чего видел… – Передернул плечами и снял с шеи гусеницу. – Господи прости…
– Волков видел?
– Видел…
– А вот и Малашка – семьдесят рубашек! – Елеса тряхнула птицей под мышкой. – Чихать они на нее хотели, тучи небесные крови и мяса и нюхать не станут. Вот что, дядя Дементий! Ступай-ка ты домой и никому не говори, где был и что видел. Станут тебе про волков толковать – скажи, померещилось бабам. А они больше в село не придут, обещаю.
Проводив Дементия через огород и двор, Елеса выпустила его на улицу и заперла за ним калитку в воротах. Потом отнесла курицу в курятник, заперла его, выпустила пса и села на крыльцо, глядя на месяц. Полночь… Сейчас… Хорошо, что они успели добраться до леса, иначе остались бы на огороде до зари, а это грозило бы бедой. Теперь придется ходить с тяжелым горшком до самой опушки и дальше.
Но долго сидеть было некогда – этой ночью ее еще ждала усердная работа...
Глава 2
С этими двумя волками Елеса встретилась, когда на Прокопия8 пошла в лес отнести отцу хлеба и крупы. «Видно, Ермошкины бесы ему сено сметали в копны!» – с завистью говорили в селе: никто не видел, чтобы Ермолай появлялся на своих покосах, а к утру все сено было собрано и сметано в стога. Он сидел на своей заимке давно, и у него должны были выйти припасы. Елеса несла отцу свежий хлеб, несколько первых огурцов, мешочек крупы, кусок сала в заплечном коробе и лукошко переложенных сеном яиц. Ермолаева заимка лежала верстах в десяти от села, в глухом лесу. Мало кто смог бы пробраться сюда по еле видным тропинкам через чащу, обойдя топкое болото и одолев две-три мелких лесных речушки. Кажется, ни разу здесь не было никого, кроме самого Ермолая и его домочадцев: если кому-то в селе требовалась помощь, то передавали Агнее, а она посылала за мужем кого-то из детей, чаще – Елесу.
Елеса дорогу знала хорошо. Тропа на Желаново ныряла в лес, но Елеса шла по ней не более версты, а потом сворачивала прямо в чащу и еще версты три шла по ей одной понятным приметам. Потом начиналась новая тропа – на Ненаглядово, и по ней она шла еще версты две.
До заимки оставалось уже недалеко, как вдруг тонкое чутье подсказало Елесе: сзади кто-то есть. Донесся шорох ветвей. Она оглянулась и вытаращила глаза – из кустов на нее смотрел волк. Тут же рядом вынырнула голова второго.
Это что еще за новости! Бывает, что летом волки, когда стая расходится, охотятся парами, но это были не волк и волчица, а два молодых самца. Елеса не столько испугалась – ее испугать было трудно, – сколько удивилась: уж где она не ждала встретить волков, так здесь, вблизи отцовой заимки!
– А ну, добры молодцы, ступайте своей дорогой, а я пойду своей! – властно приказала она.
Волкам в ответ полагалось бы исчезнуть в зарослях, но напротив: они вышли из кустов и медленно, принюхиваясь и приглядываясь, направились к ней. Елеса слегка дрогнула: звери выглядели плохо, как изголодавшиеся: бока впалые, шерсть свалялась. С чего бы – ведь не зима на дворе! Не бешеные ли, сохрани Праведный9! С чего им голодать в самый разгар лета, когда в лесу полно мелкой живности и ягод. На морде того, что был покрупнее и шел первым, и впрямь виднелись синие пятна от созревшей черники. Желтые глаза впивались в Елесу, обшаривали ее с головы до ног.
Она попятилась.
– Не балуй! – строго велела она первому и быстро огляделась, выискивая чего-нибудь похожее на оружие. – Я вам не добыча, ступайте своей дорогой!
Волк было присел, отступил, но, стоило ей сделать шаг, кинулся наперерез. Елеса подхватила с земли обломанный сосновый сук и замахнулась; волк опять отскочил. Увлеченная им, Елеса упустила из виду второго, как вдруг услышала за спиной шум, ощутила близкое движение – и что-то тяжелое обрушилось ей на плечи. Волк прыгнул и вцепился в короб у нее за спиной. От сильного толчка Елеса упала, распласталась было по земле, ощущая, как зверь всей тяжестью навалился ей на спину и дышит в самый затылок. Любая девка или баба ума бы лишилась от страха, но Елеса, отчетливо сознавая, что вот-вот в шею ей вопьются клыки, сохраняла хладнокровие. Не на такую напали…
Согнув колени, она перевернулась на бок, живо сбросила с плеч короб вместе с волком, откатилась, вскочила на ноги. Второй волк прыжками мчался к ней. Елеса сделала несколько быстрых шагов в сторону, а потом свела ладони вместе, подняла руки и совершила длинный прыжок вперед, как делают, собираясь нырнуть в воду, одновременно разводя руки в стороны.
Ее тело взмыло в воздух, стало падать… и исчезло, не коснувшись земли! На лесную землю упал буровато-серый заяц-русак – вернее, зайчиха. Не оглядываясь, она длинными прыжками устремилась в чащу и мгновенно пропала с глаз – только хвостик пушистый мелькнул.
***
Избушка из крепких толстых бревен, под дерновой крышей, пряталась под высоченной елью. Трубы на крыше не было: отапливалось жилье печью-каменкой по-черному, как встарь. Заяц-русак выскочил на поляну, и в это самое мгновение дверь отворилась. Ермолай, согнувшись, шагнул через порог и слегка вздрогнул, заметив движение. Прямо в длинном прыжке заяц перекувырнулся в воздухе… и на поляне появилась девушка с растрепанной темно-русой косой. Пробежала несколько шагов, ловя равновесие после прыжка, замахала руками, остановилась и ладонями закрыла себе глаза. Постояла так, потом медленно опустила руки, моргая и нелепо вращая глазными яблоками. После пребывания в облике зайца, когда даже на бегу видишь все вокруг, по бокам и сзади, кроме только кончика собственного носа и хвоста, возвращение к человеческому зрению – только перед собой, – воспринималось как внезапная слепота на три четверти.
Ермолай, не раз уже видевший это превращение, только хмыкнул. Был это крепкий мужик на пятом десятке, с густыми, чуть волнистыми русыми волосами, уже чуть пронизанными сединой, с такой же густой, длинной бородой, припорошенной белым на щеках. Черты у него были крупные, твердые, лицо смуглое, густые брови черны как уголь, а изжелта-серые пронзительные глаза всегда смотрели отстраненно. Не угрожающий, отрешенный, взгляд этот наводил на людей жуть: казалось, Ермолай смотрит на тот свет, и его же увидит всякий, кто с ним повстречается глазами. Когда Ермолай бывал в селе, люди ходили, оглядываясь, и все дружно испытывали облегчение, когда он убирался к себе на заимку. Но при том жило в волости мнение, что нет такой хвори и беды, с какой Ермолай миловский не совладал бы.
– Здорово, дочка! – окликнул Ермолай, когда Елеса пришла в себя.
Голос у него был низкий и глухой; казалось, он исходит не из рта, а откуда-то из самого чрева.
– Оооо… батюшка! – Утвердившись на ногах, Елеса всплеснула руками. – Ты не поверишь, что случи… Повстречала я на тропе ненаглядовской двух волков, да какие-то чудные волки! Ни слова, ни взгляда не боятся! Кинулись на меня, один на спину прыгнул! Думала, загрызет – едва сумела перекинуться да бежать! Что это такое? Откуда у тебя здесь такое диво? Или ты повздорил с кем?
В ответ на эту речь Ермолай глухо рассмеялся.
– Повстречалась ты, стало быть, с этими двумя удальцами? Говоришь, хотели съесть?
– Истовое слово! На спину кинулись – хорошо, там короб висел… Ахти мне! – Елеса снова всплеснула руками. – А короб-то! Я ж его там сбросила! И с яйцами лукошко – поди, побились все! А там и крупа, и сало, и хлеб… Тебе все несла!
– Да уж, несла, да не донесла! – Ермолай снова хмыкнул. – Сдается мне, ни хлеба, ни сала, ни яиц не видать мне. А короб – сходи подбери. Больше уж не тронут.
– Не тронут? Ты верно знаешь?
Ермолай, только хмыкнул: он всегда говорил то, что знал.
– Ступай, хоть крупу принеси. Я грибов набрал, похлебку сделаем. А этим удальцам я ужо выдам пирогов…
– Батюшка, да кто ж их прислал? Ворог какой?
Простые волки не смели разбойничать так близко от Ермолаева жилья и не напали бы на нее.
– А вот узнаешь. Ступай за коробом, их там уже нет. Потом увидишь, что будет.
После этих слов никто не стал бы допытываться дальше, а Елеса с раннего детства привыкла, что они завершают разговор. Она только поджала губы и пошла назад к ненаглядовской тропе.
По пути Елеса была сильнее против обычного настороже, хотя и чуяла, что испугавших ее зверей поблизости нет. Вот и то самое место. Еще издали она увидела валяющийся посреди тропы короб; подойдя ближе, заметила на мху обочины перевернутое лукошко. Лесная земля вокруг была усеяна кусками белой скорлупы от разбитых яиц. Ни одного не уцелело, но они разбились не оттого, что выпали из лукошка. Не только от того. Все до одного яйца, какие не разбиты, те раскусаны, содержимое вылизано начисто, так что даже муравьям почти не осталось поживы.
Елеса подняла короб – он был пуст, не осталось даже той тряпочки, в которую Агнея заворачивала сало. В трех шагах лежал мешочек с крупой – разорванный. Судя по всему, его надорвали зубами, наступив когтистой лапой. Часть полбы высыпалась на тропу. Шепотом бранясь, Елеса встала на колени и собрала что смогла. К зерну примешалось немного мелкого лесного сора, но не выбрасывать же его, особенно в эту пору, перед жатвой. Ссыпав полбу обратно в мешочек, Елеса увязала его и бросила в короб с полуоторванной крышкой, короб накинула на плечо. Еще раз огляделась – ни малейшего следа волков. Сожрав припасы, они убрались куда подальше. Елесе лишь оставалось обругать их кастью облезлой и тронуться назад к заимке: отец ведь велел ей вернуться.
– Все сожрали! – объявила Елеса, войдя в низкую тесноватую избушку. – Вот. – Она положила на стол мешочек с полбой. – Больше ничего. И яйца, и хлеб, и сало – ни крошки не осталось. Даже ветошку сальную, видать, сглотнули.
– Вот им счастье нынче выпало! – хохотнул Ермолай. – А то ведь отощали совсем было. Чуть ноги таскали. Я им говорю: друг друга-то не сожрите.
– Откуда они взялись? – Елеса села у стола и уставилась на отца.
– А ты чего расселась, как боярыня? Хоть полбу принесла – грибы вон под окном, давай, займись.
Ермолай часто уклонялся от ответа, и Елеса привыкла к этому: не все, что знал отец, полагалось знать ей. Разбирая грибы, она невольно задумалась: как вышло, что ее разговорчивая, приветливая мать сошлась с молчаливым, угрюмым на вид отцом? С дочерью Ермолай был еще общительным, если сравнить с другими. На него она немного походила лицом: что-то общее было в чертах, в глазах, а больше в выражении, уверенном и чуть настороженном, чуть отстраненном: увидев их вместе, всякий догадался бы, что это отец и дочь.
Елеса сварила кашу, они поели вдвоем, потом Ермолай ушел на озеро ставить на ночь сети. Елеса прибралась в избушке, вымела, оттерла мхом с песком горшки и плошки – отец не слишком утруждал себя этим, – зачинила, сидя на завалинке снаружи, его серый сукман. Вынула и взбила свой постельник, расстелила на лавке. Ермолай все не шел. Елеса сидела в тишине, слушая птиц. Потом вдруг разобрала, что отец с кем-то разговаривает. Удивилась: отец не обещал привести гостя, а сам кто же смог бы сюда дорогу сыскать? Уж не братишка ли пожаловал?
Выйдя наружу, Елеса увидела отца у края поляны. На первый взгляд, он был один… но тут же рядом мелькнуло нечто серое, и Елеса с изумлением узнала сперва одного волка, потом второго! Будто псы, те вились вокруг Ермолая, прижимали уши, льнули к коленям.
Те самые! Елеса охнула, Ермолай посмотрел в ее сторону.
– А вот и дочка! Ну, вы, ухари, ступайте к ней, кланяйтесь, прощенья просите. Напугали девку, побегать заставили, да еще и припасы мои подъели!
Ермолай говорил вроде бы сурово, но Елеса слышала в его глухом голосе скрытый смех. Стоя у двери избушки, она смотрела, как сперва крупный волк, а за ним второй бредут к ней через поляну, и вид у них точно как у пристыженных псов. Один хромал сразу на две лапы – заднюю правую и переднюю левую. Елеса ждала, уже без малейшего страха, только в недоумении. Она знала, что ее отец может и знает многое – а еще больше такого, о чем она не знает. Но волки! Он умеет и отогнать их, и напустить, но зачем они пришли к его избушке?
Звери тем временем приблизились к ней. Шли, опустив головы. В двух шагах от Елесы сели на землю, потом легли на брюхо, уткнувшись мордами в хвою и мох.
– Прощения просят, – пояснил Ермолай. – Ты уж прости их, дочка… по-христиански!
– Коли ты велишь, я прощу… но отчего бы им свою вину не отслужить? Пусть поймают нам косулю, принесут взамен того, что съели.
Ермолай опять хмыкнул, а оба волка стали тонко, жалобно подвывать.
– Что это за диво?
– Не могут они косулю поймать. Лягух и тех не едят, не лезет в пасть.
– Они что – хворые? Молодые же, зубы вон такие!
– Зубы-то у них… Эх! Ступайте, сынки! – Ермолай махнул рукой. – Нынче не будет вам ужина, вы свое уже съели. Да и мое заодно. Завтра к обеду подходите, уху сварим.
Волки вздохнули и неохотно убрались с поляны в лес. На опушке оглянулись с тоской в глазах. Елеса таращилась им вслед. Ермолай снова хмыкнул.
Темнело, пора было спать. Выпала роса, насытив воздух плотным, хоть руками разводи, запахом земли и трав. Ермолай лег на конике у печи, Елеса – на лавке. Спала она крепко, но вдруг проснулась, чувствуя рядом движение. Донесся легкий скрип двери, потянуло ночной прохладой леса…
– Дочка! – шепотом окликнул Ермолай. – Поди сюда.
– Что там? – Елеса откинула одеяло, спустила ноги с лавки.
– Выйди. Осторожно. Смотри… Зайцем гляди.
Ермолай мог бы и не предупреждать. С детства Елеса обладала «заячьим зрением», и вызвать в себе эту способность ей было не труднее, чем обычной девке – открыть глаза. «Заячий глаз» ночью видит почти так же хорошо, как днем. Он различает только два цвета: синий и зеленый, но среди густой синевы неба и зелени леса других почти и нет. Будучи маленькой, Елеса удивлялась, почему другие люди так слепы ночью, но мать ей объяснила: тебя нам зайцы принесли и на память «заячий глаз» оставили, а ты смотри, никому не рассказывай, а не то позавидуют – отнимут.
В детстве Елесу устраивало такое объяснение. Позже она поняла, что отличается от других людей не только этим.
В рубахе, босиком, она бесшумно вышла наружу. Ермолай молча показал ей что-то. Она перевела взгляд под стену избы и вздрогнула: там кто-то лежал! Два человека… двое мужчин вытянулись прямо на голой земле и крепко спали, подложив руки под головы. Едва не охнув, Елеса зажала себе рот рукой.
– Не бойся, – вполголоса успокоил ее Ермолай. – Хоть криком кричи – не проснутся. Я уж так и этак пытался их разбудить, вызнать, кто такие да откуда – не сумел. Уж очень сильные чары на них наложены. Не наши какие-то.
– Чааары… – протянула Елеса, начиная понимать. – Так это те самые… волки?
– Перевертыши они, да подневольные. Кто-то их волками оборотил и в лес пустил. А они себе даже пропитания промыслить не могут. Лягушкой брезгают. – Ермолай глухо засмеялся. – Видать, знают: если хоть раз живую кровь попробуют, сами хоть кого разорвут, хоть мышь лесную, то все – оставаться им волкам на весь век. Вот и маются, голодают. Грибами сырыми, ягодами питаются. Ко мне пришли – еле ноги волочили, брюхо к хребту приросло. Еще день-два – и сдохли бы. Я уж их откормил понемногу, да все голодны. Как хлеб учуют – чуть из шкуры не выпрыгивают. Вот и на тебя напали – хлеб учуяли.
Елеса слушала, разглядывая лежащих. Потом, осторожно ступая, подошла ближе, пригляделась. Оборотни были еще молоды. Один, лет двадцати пяти, с продолговатым худощавым лицом, спутанными темными волосами и бородкой, с надломленными густыми темными бровями. Второй еще моложе – безбородый отрок, русые волосы грязны и спутаны, но видно, что густы и вьются красивыми волнами. Лицо покруглее, прямоугольный лоб, темные брови, нос довольно крупный. Оба были недурны собой, хоть и вид имели довольно жалкий. Одежда их – невольные оборотни так и носят ее под шкурой, – была хорошей, добротной, не обноски какие-то, хоть и пострадала уже от лесной жизни.
– Они каждую ночь оборачиваются, да только спят непробудно, – сказал Ермолай. – В полночь. А на заре опять зверями делаются, и тогда уже их легко разбудить. Жаль, в зверином облике сказать не могут, кто на них такую беду навел да за что.
– Может, ни за что… – задумчиво сказала Елеса. Приятные лица оборотней смягчили ее сердце, и она уже не сердилась за утреннее происшествие. – Красивые молодцы. Может, по злобе… по зависти… Или из ревности бабы какие…
– Бывало и так. – Ермолай помолчал. – Был случай в самом Плечееве. Полюбил молодец боярскую дочь-красавицу, а она за другого наладилась идти. Нашел он хитреца одного, уговорил подсобить. Как повез жених невесту в церковь – через волчий волос переступил да и обернулся волком. С коня пал, в темный лес убежал. Невеста поплакала да и пошла за того, второго. А первого жениха ее так и не сыскали, весь век волком прожил.
– Так может, это он? – Елеса оглядела того и другого, прикидывая, кто из них жених.
Всем известно, что во время свадьбы злые люди легче всего могут превращать людей в волков, особенно самих новобрачных.
– То давно было, лет уж сорок тому, а этим сорок разве что на двоих будет.
– И что же они – навек так останутся?
– Того не ведаю. Может, навек их зачаровали, а может, на срок.
– Как же узнать?
– Хорошо бы чары с них снять, а то мне не с руки их весь век кормить. – Ермолай хмыкнул. – От них ведь пользы не дождешься: ни на лов пустить, ни на злыдня какого натравить. На вид звери лютые, а по сути не опаснее котят.
– Это потому что они… люди.
– Люди злее зверей бывают. Звери чарами не балуются.
– Как такие чары снимаются?
– Хлебом кормить не помогло, имен их мы не ведаем. Попробуй по рубашке им сшить, из нового полотна, беленого, каждую за одну ночь. Может помочь. Если тебе ради них трудов не жаль…
– Я попробую. Как сошью, так принесу.
С неохотой отведя глаза от лица младшего из невольных волков, Елеса ушла обратно в избу и легла, но заснула с трудом. Мысленно она оставалась возле оборотней, особенно младший стоял у нее перед глазами. Заячьим глазом она рассмотрела его хорошо и была уверена: его бы умыть, причесать, и стал бы красавец. Может, он и был женихом на неудачной свадьбе, а второй – дружка? Невольно она почувствовала даже зависть к неведомой невесте этого удальца. Да куда ей – такому только дочь боярская в версту.
Но кто они? Елеса их не знала, Ермолай не знал – стало быть, не из ближних краев. Не из Желанова, не из Ненаглядова. Откуда же? Из каких краев прибежали, ног не чуя? Она легко себе представляла ужас невольных волков, несущихся без памяти через лес в надежде убежать от злого колдовства. Когда сама Елеса, в три года от роду, впервые превратилась в зайчонка, она не испугалась, только удивилась. Но быстро привыкла и вскоре уже одинаково уверенно чувствовала себя и в человеческом, и в заячьем теле. Иное дело – эти двое, обернутые не по своей воле и уже взрослыми. И ходить-то на четырех лапах, поди, не сразу приспособились, где уж там охотиться! Кабы не Ермолай, и правда, с голоду бы померли…
Елеса хотела дождаться зари, но заснула. Когда проснулась, солнце уже вознеслось над вершинами, туман таял, а под стеной избы было пусто…
***
– Батюшка, – начала утром Елеса, когда они сели доедать вчерашнюю кашу, – а не ты ли их… того… серыми шкурками покрыл? Иначе почему они тебя как отца родного слушаются?
