Перейти к содержанию

Змиева погибель. Книга 1. Обреченный венец. — книга №1 серии «Змиева погибель»

Автор:

Категория
Любовное фэнтези
Серия
Змиева погибель · книга №1
Год издания
Издательство
Автор
Возрастное ограничение
16+
Обновлено
27.09.2026

Аннотация

Однажды Елеса, дочь сельской ведуньи Агнеи, встретила двух волков, которые оказались невольными оборотнями. Елеса и Агнея вернули им человеческий облик, а спустя время, явившись в стольный град Плечеев на свадьбу молодого князя Романа, Елеса вдруг узнала своих бывших волков в самом Романе и его младшем брате Всеволоде. И она, избавившая Роман и Всеволода от одной беды, чужой волей принуждена принести им беду еще худшую. Княжна Апракса решила выйти замуж, чтобы любовью одолеть родовую вражду, но этот змий поглотил уже слишком многих. Она и князь Роман потянулись друг к другу с первой встречи и надеялись, что их любовь окажется сильнее. Но с обеих сторон родные, для вида соглашаясь, искали способ разорвать этот союз. Свадьба прошла среди дурных знамений, и кольцо мертвеца затворило князю Роману путь к его молодой жене. Она ли виновница страшных чудес, в ней ли таится зло? Роман не смеет войти в покои новобрачной, но кто же занимает его место?

Читать «Змиева погибель. Книга 1. Обреченный венец.» — Елизавета Дворецкая онлайн

Страница 4 из 7

– Нет уж, добрый человек! – решительно ответил Роман. – Скажи боярину, чтобы сам к нам вышел.

– Ишь чего! Ты в своем уме ли, странничек?

– Ступай за боярином! – повторил Роман, и старик, более не споря, похромал во двор: в этом голосе звучала привычка повелевать, до которой его собственной было далеко.

Боярин Окинтий, получив весть, что его требуют два каких-то нищеброда, по виду молодых и чудных, сначала озадачился, потом переменился в лице и поспешил на двор. Едва увидев гостей, всплеснул руками:

– Господи Иисусе! Княже! Ты! Роман Глебович, голубчик ты наш! – Боярин братьям годился в отцы. – И Всеволод Глебович с тобою! Слава Богу! Слава Пресвятой Богородице и Николаю Милостивому! Нашлись! Живые! А мы уж не знали, какому святому свечки ставить! Вот госпожа княгиня-то обрадуется, Феофания Ростиславна! Вот станет богу молиться на четыре стороны!

– Что… Когда ты нас… – Боясь, что потревожит раны, Всеволод отстранил боярина от брата, которого тот явно жаждал обнять, и не знал, как толком спросить. – Что, искали нас?

– Ну а как же, князюшка! Как же не искать! Как поехал ты князюшку встречать, а сам с ним вместе сгинул, с того самого часа ищут! Два дня искали, три искали! Весь Тайминский лес с псами обшарили, во всякое дупло заглянули!

– Тайминский лес? – Братья переглянулись. – Это ведь на запад…

– Верно, у самой уже Вронской земли! Брат тебя встречать поехал, как ты от князя вронского, Святослава Давидовича, из полона воротился, и только сошел с коня – разом вы оба и сгинули!

– Из полона? – почти перебил его Роман.

– Так война же была, и была божья воля попасть тебе в полон. На Бориса и Глеба Сеятелей12 ушли вы, на Ирину-Рассадницу, сказывают, битва случилась при Ждиборе-граде, и с тех пор ты во Вронске был. На Зосима княгиня в Плечееве весть получила, и поехал господин Всеволод тебя встречать – и с тех пор ни слуху, ни духу от вас не было!

Роман изумленно взглянул на Всеволода и встретил такой же изумленный взгляд. Война. Полон. Вот откуда его раны!

– Ну, идемте же, идемте в палаты! – заторопил боярин. – Сейчас устроим вас, баню, за стол… Пятошка! Боярыню зови! Нунюша! Нунехия Кинфеевна! Какие гости у нас! Бегом сюда! Все сюда! Вот нам господь пожаловал!

Со всем почтением Окинтий проводил братьев в палаты, созвал семью и челядь. Истопили баню, отвели туда гостей, и там обнаружилось, что у Романа даже не две раны, а три, не считая мелких ссадин, от которых остались лишь белые отметины на коже. Боярыня Нунехия тем временем собрала на стол все лучшее, что было в доме. И она, и муж не уставали приговаривать, какая радость ждет княгиню Феофанию и весь народ, все землю Плечеевскую. Хозяевам явно хотелось узнать, где был князь с братом в те три недели, пока их безуспешно искали, обшаривая каждое дупло в лесу, каждый стог на лугах и каждую борозду в поле, но об этом Роман и Всеволод сами знали не больше, поэтому молчали.

Село, как выяснилось, называлось Угодово и лежало в двух днях пешего пути от Плечеева. Раньше братья о нем слышали, и с боярином Окинтием виделись, но мельком. На вечерней заре боярыня Нунехия отвела их в горницу, уложила на мягкие постельники и чистые настилальники, перекрестила, ушла, велев звать, если что понадобится. Оба улеглись, довольные, что отдохнут, что уже кое-что узнали. Оставалось загадкой, куда они исчезли и где были три недели. Боярин Окинтий обещал завтра дать им хороших коней и лично сопроводить в Плечеев, где их уже оплакали и чуть ли не панихиды отслужили. Братья радовались, что завтра окажутся дома. Но Феофания и прочий люд в Плечееве спросят, где они были. И что отвечать?

– Давай спать, брат, – сказал Роман со своей лавки. – Утро вечера мудренее, может, завтра что-нибудь прояснится.

Заснули, как провалились. Но едва миновала полночь – Роман, а потом и Всеволод стал стонать и метаться. Услышав через дверь, горничная девка побежала за боярыней, та разбудила боярина, Окинтий сам вошел к гостям и, поколебавшись, разбудил Всеволода.

Вскрикнув, тот отшатнулся и не сразу опомнился. Потом стал хлопать себя по плечам, по груди, по ногам, ощупывать лицо. Засмеялся хрипло, сам разбудил Романа.

– Тише, тише, Романя, все хорошо, – шептал он, придерживая брата за здоровое плечо, чтобы не задеть рубец. – Мы – люди. Крещеные. У людей живем, не в лесу…

– Ты… тоже… – хрипло прошептал Роман, когда Окинтий их покинул.

– Что – тоже?

– Снилось мне… муть такая… будто я и не человек вовсе. А…

– Волк лесной.

– Вот. Прости Господи! – Роман перекрестился. – Будто бегаю по лесу, брюхо от голода подводит, и тоска такая, что от этой тоски скорее умрешь, чем от голода.

– Да.

– Но это же только сон?

– Само собой. Это сон, Романя.

Всеволод вернулся на свою лавку, лег и укрылся.

– Это, видать, месяца свет на нас попал, вот и мерещится. Спи, брат. Не бойся.

– Ты какую-нибудь молитву помнишь? Я вспоминал, да все какая-то хмарь лезет…

– Помилуя мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот твоих очисти беззаконие мое…13 – забормотал Всеволод, отличавшийся хорошей памятью, и под это привычное бормотание оба снова заснули.

Наутро Окинтий, как и обещал, приготовил лошадей, и после завтрака оба брата с боярином и его челядью тронулись в путь. Они так ничего и не вспомнили; похоже было, что они не расскажут бабке и боярам ничего нового, наоборот, надеялись у них узнать побольше о последних событиях.

После полудня стольный город Плечеев показался перед ними, на высоком холме над Окой. На высшей точке мыса сиял золотой крест на маковке собора Бориса и Глеба, и Роман сморгнул слезу, видя издали эту звезду, – привет родного дома и благословение божие. Так жарко сиял, будто проткнул небеса и это стекает по нему вниз свет царства божия. Казалось, сто лет назад он покинул дом. Неужели Феофания, старуха старая, пережила эти сто лет?

Навстречу им летел колокольный звон: звонили у Бориса и Глеба в детинце, звонили у Ильи и Параскевы Пятницы в Нижнем городе, и у Власия на Скотьем торгу.

– Ты посылал предупредить о нас? – Роман обернулся к Окинтию.

– Нет, батюшка. – Тот сам выглядел озадаченным. – Как-то на ум не взошло, а уж потом было подумал…

– Откуда ж они знают, что всем городом вышли встречать?

У околицы посада толпился народ, плечеевцы радостно кричали и махали шапками, видя своих князей возвращенными, невредимыми. У ворот Нижнего города стояли люди почище: купцы и бояре, а самые знатные поджидали на Соборной площади в детинце. Бабка, Феофания, стояла в воротах княжьего двора; впервые за много лет внуки увидели слезы на глазах у этой крепкой, могучей духом старухи, что уже сорок лет была в земле Плечеевской главной госпожой.

Под колокольный звон и крики толпы князя с братом провели в знакомую престольную палату, усадили на их обычные почетные места за столом. Бабке и своему старому кормильцу, боярину Иерофею, они сознались, что ничего не помнят о своем долгом отсутствии. Теперь дело отчасти прояснилось. Еще зимой владимирский князь Ярослав прислал просьбу поддержать его в летнем походе на рязанских и вронских князей. Князь Ярослав был двоюродным племянником Феофании, и Роман не мог отказать в помощи ее родне. Младший брат не менее старшего рвался в бой, но ему Феофания велела оставаться дома: мол, она в старости нуждается в поддержке. Дело было, конечно, не в ее старческой слабости, а в том, что она не могла послать в бой сразу двоих внуков, единственных наследников плечеевского стола.

Но бог не дал владимирским полкам удачи. Прикрывая отход к бродам, Роман был ранен, чуть не погиб, придавленный собственным убитым конем, и очнулся в плену, едва в силах открыть глаза. Там провел почти два месяца, пока раны не зажили и пока между ним и князем Святославом вронским не состоялось некое соглашение.

– Не лежала у меня душа к этому обручению! – говорила Феофания. – Не будет нам ничего доброго от этого рода, и от вронских, и от рязанских! Видать, и княгиня Святославова ведьма, и дочка ее ведьма! Бесов неких напустили на тебя, да так, что и брата с собой прихватили!

– Какая дочка? – не понял Роман. – Чья?

– Да Святослава вронского! – пояснил боярин Иерофей, а у Феофании омрачилось лицо. – Мы и впрямь в сомнении были. Принесет ли добро тебе такая женитьба, да уж лучше под венец, чем в твои годы в монастырь! А вот вышло, что госпожа-то наша права оказалась! Едва не сгубили тебя бесы с этой невестой, да и с братом заодно.

Роман застыл, глядя в стену. На острых скулах загорелись два красных пятна.

– Неве… – Всеволод взглянул на него в изумлении. – Бра…

– О господи! – Роман прижал ладони к лицу. – Вот теперь я вспомнил.

– Что вспомнил? – Всеволод схватил его за локоть. – Что ты вспомнил? Ну, говори!

– У меня же там, во Вронске, невеста осталась обученная.

– Невеста?

– Апраксинья… Святославна.

Часть вторая. Из погребов глубоких

За два месяца до того

На Ирину Рассадницу

Глава 1

Поначалу сражение при Ждиборе складывалось для владимиро-суздальского войска удачно: сумели продавить середину рязанского строя, потеснить левое крыло. Роман плечеевский, сидя в седле, наблюдал с холма, укрытый тенью рощицы. Слева осталась река; владимиро-суздальское войско расположило за ней свой стан, а потом перешло брод, чтобы дать сражение рязанскому князю Глебу с его родичами и союзниками. Справа раскинулся большой густой лес, а впереди, на поле, две рати уже сошлись. Плечеевская дружина стояла за холмом, невидная врагу: она была назначена в засадный полк. Роман привел воев на помощь владимирскому князю Ярославу, повинуясь воле своей бабки – Ярославовой тетки, но сам к рязанским и вронским князьям вражды не имел. Сорок лет назад их роды разделила кровавая свара, отягощенная подлым предательством, но все виновники ее давно были мертвы, а бог не велел искать мести, взяв ее на себя. В Плечееве войско собрали неохотно, не ожидая себе никакой выгоды от этого похода, кроме возможной добычи. Молодой Роман до добычи не был жаден, волновала его лишь мысль о славе, но он давил в себе честолюбие, предпочитая увести всех своих людей назад невредимыми.

Поначалу бог отвечал на молитвы Романа: князь Ярослав потеснил головной полк рязанцев, а Юрий неревский и вовсе смел левое крыло и ворвался во владимирский стан, где, сколько удавалось разглядеть, шел разгром и грабеж. Роман уже было думал, что до победы два шага и ему вступать в бой не придется, когда издали донесло ветром слабый звук боевого рога. Еще не зная, что это значит, Роман привстал на стременах. Что это – рязанский князь приказывает своим отступать?

Но нет. Вслед за звуком рога из-за леса показался конный отряд и стремительно двинулся к владимирской дружине. Кони набирали ход, стяг стелился на ветру, вот-вот опустятся копья и вражья конница – не менее пятисот бойцов – слитным кулаком ударит в правое крыло владимирцев. И непременно сомнет его.

– Святые святители! – охнул рядом Романов воевода, Рагуил Елизарьевич. – Да это ж рязанский засадный полк! Не мы одни силы приберегали…

– Беда князю Юрию! – охнул рядом Макарка, Романов отрок-бережатый. – Отрежут его сейчас, перебьют всех до одного.

– Смотри, смотри! – продолжал Рагуил. – Вон они куда нацелились: на Ярослава ударят, Юрия отрежут… Господи помилуй!

Князь Ярослав, как видно, понял, что ему грозит: от его стяга звук рога приказал отступать.

– Не успеет! – охнул Роман.

Он следил за мелькающим в гуще людей и коней стягом Ярослава – с холма хорошо было видно пламенную искру его княжеского шлема, с вызолоченной иконой святого Георгия на челе, его багряный плащ и золоченые чешуйки доспеха. Князя всегда должно быть видно на поле боя – своим на радость и воодушевление, врагам на страх и трепет. Ярослав старался собрать людей, но те еще были связаны боем и не могли быстро развернуться. Счет шел на вздохи, на удары сердца. От грохота копыт засадного полка содрогалась земля и небо – а может, это оглушал стук крови в ушах самого Романа.

Еще немного – и владимирское войско будет отрезано от бродов, зажато и разбито наголову.

На решение остались считаные мгновения.

Роман протянул руку к отроку-оружничему:

– Немилка…

– Ты что задумал, княже? – охнул Рагуил, понимая, что Роман требует шелом. – Туда?

– Надо прикрыть, пока не смяли.

– Княже, но мы же… Это ж верная смерть!

Рагуил был прав: подставив свой отряд на пути рязанского, Роман даст Ярославу время собрать людей и отступить к бродам, но сам окажется связан боем, и ему отойти следом едва ли удастся.

Воздух был полон режущим, как железо, ощущением смертельной опасности; Роман вдыхал его всей грудью, веяние смерти проникло в кровь, и он чувствовал себя почти на том свете. Есть ли путь назад? Неважно. Все силы его души сосредоточились на мысли: он может спасти братьев и должен это сделать, пусть даже отдав свою жизнь. Не тому ли учил Спаситель? Дрогни он сейчас, останься на месте, поспеши к бродам, оставив гибнущих Ярослава и Юрия за спиной, – это будет прямое предательство, такого не отмолить и за всю жизнь.

А смерть? Романа вдруг наполнило радостное воодушевление. Погибнет он – окажется рядом с Христом. А может, тот спасет его и на земле. Тот, кто следует за Христом, ничего не должен бояться.

– Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих14. – Надев шлем с золоченой иконой святых Бориса и Глеба над челом, Роман бросил на Рагуила взгляд, поразивший того веселостью. Князь не отличался веселым нравом, но сейчас в островатых чертах его лица проступил свет, напомнивший о ликах с икон. – Ныне же будешь со мною в раю15.

Рагуил оторопел еще сильнее: князь заговорил словами Писания, будто уже пребывал не здесь.

– Труби! – Не отрывая глаз от поля, Роман сделал знак своему трубачу, потом обернулся и крикнул: – За мной, дружина моя!

И первым помчался вниз с холма, слыша, как нарастает позади него грохот копыт. Отступать было поздно, и всплыли в памяти слова обычной вечерней молитвы, которая сейчас приобрела окончательный и прощальный смысл: «В руце твои, Господи Иисусе Христе, Боже мой, предаю дух мой: ты же мя благослови, Ты мя помилуй и живот вечный даруй ми. Аминь…»

***

Понемногу приходя в себя, Роман не сразу понял, жив он или мертвым и погребенным лежит под землей. Все тело и голова были налиты болезненной тяжестью, вокруг ощущается стылый холод и земляной дух, на опущенные веки давила темнота. Как есть в могиле... И – словно светлый луч в этом море тьмы – приятный юношеский голос негромко напевно читал:

– Превознесу тебя, Господи, что Ты поднял меня и не дал моим врагам восторжествовать надо мною.

Господи, Боже мой! Я воззвал к Тебе, и Ты исцелил меня.

Господи! Ты вывел из ада душу мою и оживил меня, чтобы я не сошел в могилу16…

Сошел в могилу… Сошел в могилу… Эти слова отдавались в тяжелой голове, как приговор, как окончательное решение и объяснение. Темнота, тяжесть и голос, взывающий к богу. Голос был юным, звонким, но мягким, не ранящим, а ласкающим слух и душу. Роман вслушивался, в этом голосе для него сосредоточилось все: и собственная смерть, и надежда на спасение. Голосу вторили мягкие звуки струн, такие тонкие, легкий, светлые и греющие слух, будто незримые, бесплотные пальцы ангелов перебирали солнечные лучи. Даже вроде бы теплым духом ладана повеяло, и показалось, что он в храме, среди цветной росписи, и святые взирают на него со всех сторон, а сам господь – сверху, из-под высокого купола.

Исцелил меня? Оживил меня? Он же умер. Поэтому и нет ничего – только темнота, бессилие и имя божье… Оживление – воскресение в царстве святых… Хотелось бы увидеть его, но темнота слишком давила на веки.

А юношеский голос взывал:

– Пойте Господу, святые его, славьте память святыни Его, ибо на мгновение гнев Его, на всю жизнь благоволение Его: вечером водворяется плач, а наутро радость…

На всю жизнь благоволение… на всю жизнь… А она есть – жизнь? Где она? Как далеко?

Голос умолк, и Роман застонал бы от горя этой потери, если бы имел на это силы.

– Князюшка, родной, ты очнулся? – уже с другим, обыденным выражением произнес тот же голос. – Можешь глаза открыть?

Роман сделал усилие – и глаза в самом деле открылись. Это первое живое движение несколько рассеяло убежденность в собственной кончине, но вместо радости принесло только растерянность.

Полутьма, в которой он пока ничего не мог разглядеть, кроме одного: это не царство божие и даже не привычный плечеевский храм Бориса и Глеба.

– Хочешь пить?

Сильная, но мягкая рука бережно обхватила его за плечи, помогла немного приподняться – левое плечо прострелило болью, – и поднесла к губам деревянный ковш с водой.

Выпив несколько глотков, Роман почувствовал себя почти живым – вернее даже, прочувствовал, что не в могиле, не на том свете, а все еще на этом. Но не в лучшем его месте и не в лучшем виде – кругом было темно, сыровато и пахло затхлым. Болело все – плечо, бедро, бока, левая рука… И хуже всего – голова, от этой боли мутило, и он поспешно лег опять.

Роман с усилием сосредоточился на последних воспоминаниях – на последнем, что было перед этой могилой. Битва при Ждиборе: он сидит в седле, с вершины холма следя за золотым шлемом Ярослава владимирского. Помнил, как дал приказ и сам помчался вниз с холма, перерезая путь рязанскому засадному полку. Немного помнил схватку – эти воспоминания были разбиты на мелкие осколки. Помнил даже, как две стрелы вонзились ему в плечо и в бедро. Едва он ощутил эти удары и покачнулся в седле, как конь его взвился на дыбы и стал падать. Он рухнул вместе с конем в смертную бездну, с чувством, что никакая сила не сможет поднять его назад к свету – и все.

– Где я?

– Во Вронске мы, княже. На дворе у князя Святослава. Внизу… в порубе.

– А ты кто? – Моргая, Роман вгляделся в незнакомое миловидное лицо. – Почему со мной тут?

– Я, княже, Богдалец, слуга твой.

– Откуда ж ты взялся… Богдалец? Не помню тебя.