– Был, госпожа. – Отрок еще раз слегка поклонился. – Сам слышал, как он сказал: нет больше той любви… Воевода Рагуил ему: мол, куда ты, княже, это ж верная смерть! А князь ему: как сказал господь, кто последует за мной, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни22. Что значит, кто себя не пожалеет ради братьев, тот будет господом помилован. И не оставил господь князя Романа. Смерть совсем рядом прошла, однако он из рук ее изъят был по божьей воле.
Апракса слушала, все сильнее удивляясь: отрок говорил легко и гладко, и знал Писание, словно инок!
– Ты что… Писанию обучался?
– Слышал я слово божье.
– Какого же ты рода? Может, ты сын боярский?
– Нет, госпожа, нет у меня ни рода, ни отца с матерью, кроме господа самого.
Его ясный, дружелюбный и странно проницательный взгляд смущал Апраксу, и она отвернулась.
– Так ты смотри… коли что еще князю понадобится, ты скажи Федотовне, ключнице, она мне… матушке передаст.
– Я за тебя молиться стану, Святославна, – сказал он, когда Апракса собралась его отпустить. – Доброе дело ты сотворила. И князь мой...
– Ах, что ты! – Апракса отвернулась было. – Разве я... Моя матушка позаботилась.
– Дай бог здоровья княгине Варваре. И тебе.
Кивком попрощавшись, Апракса спешно взбежала по широким ступеням высокого крыльца. Богдалец, стоя у нижней ступеньки, молча проводил ее глазами, пока подол красного платья не мелькнул на повороте и не пропал.
***
– Передал?
– Передал, господин.
Роман лежал неподвижно, с закрытыми глазами, и не мог видеть своего слугу, однако Богдалец все же поклонился.
– Кого-то из них видел?
Говорить раненому было трудно, и он едва приоткрывал губы, чтобы выдавить несколько отрывистых слов.
– Видел дочь Святославову, вторую, Апраксинью. Мнится мне, господин, ей наша благодарность и назначается.
– Это почему?
Роман все же слегка повернул голову и взглянул на Богдальца, приоткрыв глаза.
– Это ее заботами ты так хорошо устроен. Родители, может, и не ведают.
– Как так?
– В девице сей сердце доброе, желание добро делать – горячее. Вот она и заботится о тебе.
Роман хотел покачать головой, осуждая девицу, что встревает в далекие от нее дела без ведома отца, но голова болела, и он не пошевелился. При всей своей слабости он не мог не думать о своей дальнейшей участи, и вести Богдальца его скорее разочаровали: он был предпочел, чтобы доброту и милосердие к нему явил тот, кто эту участь решает, – сам князь вронский Святослав Давидович.
Однажды князь явился – много дней прошло или мало, Роман не считал, да и следить за временем мог, только наблюдая, как темнеет и светлеет оконце, но так часто дремал, что и эти признаки путались в памяти. Он спал, и его разбудил скрип двери наверху. Удивился: ему казалось, отец Ивлой сегодня уже был, неужели целый день проспал и уже настало завтра? Но нет. Отец Ивлой входил тихонько, лестница почти не скрипела, и Роман каждый раз думал: вот ко мне ангел господень нисходит из света во тьму, бесплотный и невесомый. Теперь же наверху были шум и суета: спустился один отрок с горящим факелом, потом второй. Третий отрок принес и поставил перед Романовым ложем скамеечку, и тут он понял: ожидается важное лицо. А кто тут из важных – кто-то из старших городских иереев, бояр именитых, или сам Святослав Давидович…
В порубе было только одно оконце на самом верху, выходившее наружу вровень с землей. Из-за этого в дождливые дни по стене стекали вода и грязь, а зимой его плотно забирали ставнем и до самой весны оно оставалось под слоем снега. Отрок светил, подняв факел, пока Святослав осторожно спускался. Он нечасто сам бывал в этом скорбном месте – много чести, – и удивился, до чего здесь светло. Факелы оказались лишними, он и без того хорошо видел и Романа, лежащего на двух сдвинутых скамьях в дальнем от оконца углу, и отрока рядом: тот стоял с почтительным видом, однако казалось, что он прикрывает своего господина от чужих.
Святослав подошел, осмотрел лежащего. Отметил: едва ли за все время существования терема и поруба под ним хоть кто-то был здесь так удобно устроен – на постели не хуже, чем в избе, не на груде грязной соломы. Огляделся: пол почти чистый, обычной вони нет. Даже уловил вдруг дуновение ладана в воздухе, но решил, что этот дух задержался в его собственной одежде – был утром на пении.
– Ну, будь цел, Роман…
– Благо тебе будь. – Роман приподнял здоровую руку и заслонился от режущего света факелов. – Богдалец! Подними.
Лежать пластом перед своим недругом было неприятно. Богдалец помог князю приподняться и сесть, привалившись плечом к стене. Святослав сел на скамеечку, его отроки встали по сторонам с факелами. Один держался за меч – должность такая, хотя всем было ясно, что пленник сейчас не опаснее цыпленка.
– Как ты тут, Роман? Отец Ивлой говорил, поправляешься?
– С божьей помощью.
Святослав рассматривал пленника. В положении Романа трудно выглядеть хорошо: бледный, осунувшийся, на острых скулах красные пятна, взгляд отстраненный. Как никогда его лицо сейчас напоминало иконописных мучеников, и Святослав не мог отделаться от неприятного чувства, что выступает гонителем, будто царь Диоклетиан23 какой.
– Пришел вот посмотреть на тебя, – буркнул Святослав, затрудняясь, как еще объяснить свое посещение.
Разумеется, ему нужно было самому проверить, как поправляется его знатный пленник, но поднять того наверх, в горницы, как сказал отец Ивлой, было нельзя: сам ходить не может, а нести его по лестницам трудновато. Сюда еле спустили.
– Вижу, позаботились о тебе…
– За заботу благодарю. Господь наградит…
Они помолчали. Между ними висел невысказанный вопрос: что будет дальше, но Роману гордость мешала его задать, а Святослав еще не пришел ни к какому решению, и эта неопределенность смущала его самого. Ему советовали послать к Ярославу владимирскому, обменять свободу его племянника на пару волостей и обещание впредь рязанские пределы копьем не тревожить, но, насколько он знал князя Ярослава, тому племянник не так уж нужен на свободе. Плечеевский стол освободится, ему же и хорошо.
– Даст бог, ты оправишься, – начал наконец Святослав. – Я тебе смерти не желаю. Вон и отрока твоего тебе оставил, и устроили тебя, и кормят с моего стола. Как будешь на ногах держаться, в баню сводим. Мы ж родня, хоть и дальняя, одного корня. Еще чего тебе надо – через отрока или через отца Ивлоя передай. Как поправишься… Держать тебя здесь весь век… не желаю, но и того, чтобы ты снова на меня полки собрал, не допущу. Подумай сам. Взять с тебя клятву крестную – этого мало. Слышал я, у тебя брат есть отрок… – При этих словах Роман тревожно взглянул на Святослава, его взгляд оживился, и тот продолжал: – Думаю, не взять ли мне его в таль24.
– Н-нет! – вырвалось у Романа; он и думать не хотел – передать в Плечеев такое предложение. – Бабка наша, Феофания Ростиславна, не позволит… Да я и не хочу, чтобы мой брат… за немилость божью ко мне отвечал.
– Ну а тогда что ж мне с тобой делать? В монастырь, что ли, отпустить?
– Может, и так.
– Ну, думай. – Святослав поднялся. – Я тебе зла не желаю, но и себе тоже.
Взобравшись по лестнице наверх, Святослав удалился, ушли отроки с факелами, дверь закрылась, в поруб вернулась привычная полутьма. Роман снова лег, морщась, и закрыл глаза. Но и теперь перед взором стояли огни и озаренное ими хмурое лицо Святослава. «Что ж мне с тобой делать? – вспоминался сердитый голос. – В монастырь, что ли, отпустить?»
В монастырь… Раньше Роман не обнаруживал в себе влечения к иноческому житию, но сейчас эта мысль принесла долгожданное облегчение, даже отраду. С тех пор как он опять обрел способность думать о чем-то, кроме своих ран, он только и пытался понять, к чему теперь стремиться. Прав ли он был, что вывел свой засадный полк на помощь Ярославу и Юрию? Да, прав, ибо поступил по заповеди. Зачем только господь оставил его в живых, когда почти все его люди полегли? Он расспрашивал Богдальца, что тот знает о других: еще в плену содержится человек тридцать-сорок, большинство раненые, и кто из них жив сейчас – Богдалец не знал. Среди них воевода Рагуил и еще человек десять-пятнадцать из плечеевских боярских родов: их вронские отроки не убивали, брали в полон, надеясь на богатый выкуп. Остальные мертвы, и Роман испытывал горький стыд: лучше б ему и самому погибнуть. А теперь владимирским князьям придется чем-то поступиться, чтобы его вызволить. Или княгине Феофании – собрать выкуп, опустошив казну.
Брата Всеволода отдать в таль? Нет, брат не будет расплачиваться за его неуспех. В тали можно всю жизнь прожить, исчахнуть, как птица в клетке. Что за участь злополучная, да еще такому молодцу, как Всеволод!
Не лучше ли и впрямь согласиться на монастырь – молить за убиенных, искать мира и спасения для себя? А Плечеев? Пусть Всеволод получит княжий стол. Мысль отказаться от стола в пользу брата была и соблазнительной, и стыдной. Люди, может, и не скажут, а перед собой придется признать: не справился с той тяготой, какую возложил на него бог, дав родиться старшим сыном...
Глава 4
Об участи пленного князя плечеевского толковали и в самом Вронске. В воскресенье, когда Святослав с семейством отправился на службу в Троицкий монастырь, ему передали, что его желает видеть мать Иерусалима.
Мать Иерусалима приходилась Святославу мачехой – была второй женой его отца и раньше звалась княгиней Ириной. Много моложе мужа, до его смерти она прожила в княгинях лишь несколько лет, а потом ей не оставалось другого пути, кроме как в монастырь, – овдовевшие княгини заново замуж не выходят. Ее единственный ребенок умер совсем маленьким, и делать на княжьем дворе, где водворился пасынок, ей было нечего. Склонности к иночеству Ирина-Иерусалима не имела, и поначалу, изредка ее навещая, Святослав подозревал, что ее унылый вид – от скорби не по мужу, а по княжеской жизни, пирам и платью цветному. Но со временем она смирилась, благо Троицкий монастырь стоял в городе, а не где-то в глуши, и все новости Вронска и княжьего двора через богомолиц доходили сюда в тот же день. Одной из самых частых ее гостий была княгиня Варвара: они сдружились еще в то время, пока был жив старый князь Давид Игоревич.
После службы старая послушница провела Святослава к монастырскому саду, где между рядом рубленых келлий и каменным Троицким собором стояла скамья. Мать Иерусалима уже ждала его – высокая худая женщина с белой кожей, усеянной яркими рыжими веснушками, и рядом с ними черный апостольник казался еще чернее. За годы монашеской жизни она похудела, щеки ввалились, но Святослав Давидович помнил ее молодой женщиной с ярким румянцем и задорным блеском глаз. Она была моложе Святослава, но, будучи сперва его мачехой, а теперь – матерью-монахиней, держалась немного свысока. Святослав догадывался, что с самой своей свадьбы она считает пасынка увальнем, впрочем, не питая к нему злобы.
Сев на скамью, они прилично потолковали о здоровье, но князь видел, что мать Иерусалима держит что-то на уме.
– Была у меня вчера Варварушка, – тихим, хрипловатым голосом начала она, – рассказала про Романа плечеевского. Слава богу, что поправляется, да говорят, ты его в иноки определить хочешь?
Раньше она говорила быстро, звонко, бойко, но и голос ее смирился вместе с духом.
– Вот на ноги встанет, сведу его с отцом Германом, – кивнул князь Святослав. – Авось уговорит.
– Да как ты такую глу… – горячо начала мать Иерусалима, но поправилась: – Сомнительное это дело, вот что я тебе скажу, сыне. Молодца на третьем десятке хочешь клобуком покрыть!
– Бывает, и моложе постригаются.
– Это кто склонность имеет. А Роман имел бы – сам бы иноческую долю выбрал. Сейчас ты его силой под клобук склонишь, а суздальские князья тебе разве простят такое? И брат у него останется. Не успеешь опомниться, опять полки к Вронску придут.
– Ну так что же мне – всю жизнь в порубе его держать? – с досадой ответил Святослав, понимая, что насчет второго Глебовича бывшая мачеха права. – Это, по-твоему, более по-христиански будет? Иные да, ворогов хоть тридцать лет в порубах держат, даже и на родство не глядят. Но я-то чай страх божий имею.
– Зачем в порубе? – Мать Иерусалима хмыкнула. – Ты бы лучше в зятьях его держал.
– Что?
– Али глуховат, сыночек? У тебя четыре дочери в тереме, уже взрослые. О них ты думал? За кого отдавать будешь?
– Да уж моим дочерям… – Святослав не сразу перестроил мысль на новый, истинно бабий поворот разговора, – женихи сыщутся.
– Старики какие-нибудь, да? – ядовито подхватила мать Иерусалима.
Ни при жизни мужа, ни потом она не позволяла себя попрекать его возрастом, но, конечно, понимала, что именно его годы делали ее раннее вдовство и монашество почти неизбежными. Поводом задержаться в миру было бы только, окажись ее маленький сын единственным наследником отца, но при Святославе, взрослом и крепком мужчине, надеяться было не на что.
– О чем ты думаешь, сыне? – принялась она убеждать несколько ошарашенного Святослава. – Я полночи молилась, просила Матерь Божью наставить на ум, вот мне и пришло. Роман чем вам не жених? И рода хорошего, и стол имеет хороший, сам молод, собой, говорят, недурен…
– Это ты откуда проведала?
– Бабы ваши сказали.
– Много знают твои бабы!
– Мне-то что, я Христова невеста, а вот Марии он будет в самую версту.
– Марии? Дочке?
– Она старшая у тебя, он в своем роду старший, и друг другу они равны, как голубь с голубицей.
– Да нет, как можно! – Святослав не мог так быстро переменить мысли, чтобы перенести Романа из врагов в родню. – Они, суздальские, нам вороги непримиримые.
– Предложи ему выбрать: венец брачный или куколь иноческий. А сам подумай. Станет он тебе зятем – от вражды избавишься, мести не навлечешь, о рубежах плечеевских всегда спокоен будешь.
Это уже был весомый довод, и Святослав призадумался.
– Да нет, – чуть погодя возразил он. – Варвара своего согласия не даст, побоится за дочку. Ишь чего – родное дитя в Плечеев отправить!
– И подалее отправляют. Кто у тебя в доме хозяин?
– Так и мне дочку жалко. Хорошо ли ей там будет? Мария-то у нас такая… Мать с няньками разбаловали ее. Привыкла, чтобы все было по ее воле.
Мать Иерусалима выразительно вздохнула, возвела очи и перекрестилась. Не требовалось напоминать, как много княжьих дочерей выходит не за тех, кого сами бы выбрали. Одна из них сидела перед ним.
– Ты об этом деле не болтай, мать! – строго предостерег Святослав, вставая со скамьи.
Так сразу принять неожиданную мысль он не мог, но голос его давал понять, что он ее не отвергает полностью и еще подумает. Обнадеженная этим, мать Иерусалима кивнула и благословила его на прощание. Взгляд ее был и сосредоточенным, и отстраненным: она словно смотрела в будущее, которое не досталось ей, но могло достаться другой княжеской дочери.
Святослав сделал несколько шагов прочь, потом обернулся.
– Вот ты говоришь, мать… А будь ты сама девкой – пошла бы за такого, кого с поля бранного принесли?
– А и пошла бы! – горячим полушепотом ответила мать Иерусалима, и серые глаза ее сверкнули молодым огнем. – Я не из робких была, а Роман-то – орел, говорят. Повенчаются они с Маришенькой, станут любить друг друга, тут вражде вашей и конец. Любовь есть имя божье. Где любовь – там бог, а где бог – там мир и всяческое благое устроение. По любви своей бог мир сотворил и сына единственного за него отдал. Вражду любовью в любовь претворить – истинный подвиг, какого сам Илья Муромец не совершал, а женщине он по силам. Боишься? Где ж тогда твоя вера?
Святослав оторопел. В глазах бывшей мачехи он видел готовность в битве – к битве, где ее оружием против вражды служила бы любовь, пусть вражда живет в самом сердце мужа. И мысли эти так его смутили, что он только махнул рукой и пошел прочь.
***
Несколько дней Святослав Давидович обдумывал новую мысль наедине с собой, но потом, понимая, что одному такое дело не решить, все же поделился с женой. Как он и ожидал, княгиня Варвара ей совсем не обрадовалась и так разволновалась, что дочери услышали кое-что через дверь.
– Да чтобы я… мою доченьку родную… этим владимирским! – доносилось из материной опочивальни.
Широко раскрыв глаза, Варя-младшая метнулась через верхние сени к двери и склонилась к щели. Мария, которой бывшая нянька, Мамышиха, заново заплетала длинную темную косу, скосила глаза в ту же сторону.
– Ты с ума спрыгнул, Давидович, если такое предлагаешь!
– Не я, а матушка твоя любимая, Иерусалима! – защищался князь. – Она, мол, полночи молилась, вот ее бог и наставил на ум.
– Не отдам я мою дочь в Плечеев! Ты сам посуди, какая ей радость среди этих аспидов жить!
Видя, какие знаки им делает Варя-младшая, Мария и Лаля тоже подошли к ней. Апракса смотрела на них издали, через растворенную дверь, сидя на своей лавке. Мамышиха взялась чесать косу на ночь ей, поэтому она не могла встать, да и достоинство не позволяло слушать под дверью. И не только достоинство. Разобрав, что родители не шутя ведут речь о браке дочери с Романом плечеевским, Апракса застыла и боялась взглядом выдать сестрам, в какое смятение ее это бросило. За прошедшие дни она так привыкла к мыслям и заботам о нем, что чувствовала себя прочно с ним связанной. Он как будто принадлежал ей, а теперь речь зашла о том, что навсегда изменит его судьбу. Пока она не думала, как этот поворот скажется на ней самой.
– А ты рассуди! – тем временем убеждал жену Святослав. – Пусть отец Герман Романа убедит постричься, так в Плечееве на стол сядет брат его меньшой. Разве он, да бабка Феофания, простят нам, что мы их брата лишили, сокола ясного в клетку посадили? На новое лето теперь уж князь Всеволод полки соберет, да и владимирские рады будут нам за обиду отплатить, за Юрия, за ждиборский разгром. Ярослав-то, поди, сидит у себя, злобу на меня копит, мечи и копья вострит. Война эта будет до второго пришествия, и сам я еще, того гляди, на сани присяду. Хочешь к Ирине в монастырь? Да и со всеми девками вместе? Без меня кому они нужны будут? Вот то-то же! А Роман – жених неплохой, – добавил Святослав, видя, что жена притихла. – И не стар еще, а удал. На нашу сторону его перетянем – мне Глебушка спасибо скажет. Авось тогда и Ярослав присмиреет.
– Будто не бывало, что и зять с тестем за уделы или обиды воевали, – потише сказала княгиня.
– Бывало, что и братья друг с другом на поле бранном сходились. Но Роман не такой. Он, уж коли слово даст, в родственной любви поклянется, так не нарушит.
– Ишь как ты его возлюбить успел, – язвительно заметила княгиня. – Он для тебя уже праведник яко финик25 процветший!
– Я своими глазами видел, как он чуть живот свой не отдал, чтобы родню прикрыть и Ярославу до бродов дать дойти. Поначалу я на него зол бы – кабы не он, мы бы и Ярослава разбили наголову, он бы еще десять лет не оправился. А теперь остыл и вижу: всякому бы такого брата, как Роман.
– Ох, не человек, а ангел! Да захочет ли он-то с нами родниться?
