Она внимательно всмотрелась в изображение скелета: неплохо сохранившаяся одежда когда-то ярких расцветок, украшения на голове, руках, шее и талии. Наверное, такой наряд можно было бы назвать погребальным, если бы не поза женщины. Она была неестественной, говорящей о насилии и пренебрежении.
Следующие фотографии были крупнее. Рада медленно рассматривала их, а Алексей тем временем открыл ящик с находками.
— А вот и ее «приданое», — сказал он, и в его голосе прозвучала мрачная ирония.
Рада замерла, разглядывая украшения, тщательно упакованные в прозрачные пакеты с клапаном.
Массивные, из литого золота, серьги были выполнены в виде сложных ажурных дисков, от которых, словно лучи, отходили подвески с грубо ограненными гранатами, темно-красными, как запекшаяся кровь.
Налобное украшение представляло собой золотые круглые пластины, соединенные цепочками.
Кольца и браслеты вызывали не меньший интерес. Кажется, на скелете было не менее дюжины колец и почти в два раза больше браслетов. Все они были выполнены из золота со вставками самоцветов.
Но самым странным предметом было то, что зажала в своей костяной руке усопшая и что теперь было упаковано в отдельный пакет.
— Что это? — спросила Рада.
— Осколок обсидианового зеркала, — пояснил Алексей. — Идеально отполированный, хоть и кривой. Видишь, какой он острый, словно кинжал.
Рада нашла нужную фотографию и увидела, что цыганка и правда сжимала обсидиан на манер ножа, будто готовилась пустить его в ход.
— Цыганка… под церковью, — тихо проговорила Рада, отрывая взгляд от снимка. — Это кажется кощунством.
— Нет ничего удивительного, — пожал плечами Алексей. — Церкви часто строили на местах древних капищ, чтобы «освятить» языческие места силы. Ты это и сама знаешь.
— Думаешь, и в Ольховке не случайно часовню поставили именно на этом месте?
— Скорее всего, тогдашний хозяин имения, граф Бессчастный, возвел часовню на обнаруженном в зарослях фундаменте древней постройки. Вряд ли он понимал, что здесь было прежде, и уж точно не подозревал, что здесь когда-то было капище.
— Насколько я помню из документов, которые мне удалось отыскать по истории усадьбы, часовню здесь возводили в тысяча восемьсот десятом – тринадцатом годах.
— Так и есть, — кивнул Алексей.
— А цыганка? — Рада посмотрела на него. — Как думаешь, сколько лет этому скелету.
— Это не такой уж старый труп, по меркам столетий, конечно. Думаю, ей лет двести – триста. Максимум четыреста, но об этом лучше скажут специалисты, которые уже над находкой работают.
— Значит, скелет уже был здесь до постройки церквушки? — подала голос Маруся.
Только тут Рада с Алексеем поняли, что во все время их разговора вокруг царила тишина, и ребята прислушивались к его рассказу и вопросам Рады.
— А вот это самое интересное, — сказал Алексей, обводя всех глазами. — Но вы ведь у меня будущие археологи, сами должны понимать…
— Скорее всего, нашей цыганке столько же лет, сколько и часовне, — поправляя привычным жестом очки, заявил Кир.
— И почему это так? — тоном наставника спросил Иволгин.
— Потому что каменный мешок, в котором нашли скелет, явно был сооружен, когда строили часовню.
— Умница этот наш Кир Великий, — засмеялся Алексей. — По-моему, ребята, мы раскопали не просто старый скелет, а самое настоящее убийство.
Вокруг воцарилась тишина, нарушаемая только шумом дождя.
— Убийство? — переспросила Рада.
— Не нужно быть антропологом, чтобы это заметить, — улыбнулся ей Алексей. — Видишь эту характерную вмятину? — Он пододвинул к Раде фото с увеличенным изображением черепа. — Удар был нанесен сзади, тяжелым тупым предметом. Видишь, как проломлена кость? Смерть, скорее всего, была мгновенной.
— Как интересно, — пробормотала Маруся.
— Очень, — согласился с девушкой Динамит.
— Интересно, кто ее убил и за что? — спросил Кир. — Настоящая ведь загадка для историков. Да, Рада Сергеевна?
Рада не слышала его вопроса, она продолжала вертеть в руке осколок обсидианового зеркала, который завораживал ее и манил.
— Может, ее убили за ворожбу? — предположила Маруся. — Церковь, святое место… а тут цыганка.
— Или она что-то украла! — высказал гипотезу Динамит. — Смотри, какие украшения дорогие! Может, это добыча, и ее убили сообщники?
— Или сам граф Бессчастный, которого она и ограбила, — вставил слово Артём.
— А может, она была любовницей графа? — фантазировал Веня. — Графиня их уличила. Ревность, скандал… Тайно убили и спрятали тело там, где никто не станет искать — под церковью!
— Или она просто знала слишком много, — задумчиво проговорил Иволгин.
Рада молча слушала этот водоворот версий, которые становились одна фантастичнее другой. Каждая имела право на жизнь. Но она все думала о зеркале. Зачем оно цыганке? Почему осколок был в ее руке? Почему она вот так сжимала его перед смертью?
Дождь так и не утих, и до конца дня работа была парализована. Рада вернулась в сторожку, согрелась чаем и легла спать под монотонный стук капель по крыше.
И ей приснился странный, яркий сон.
Она стояла на берегу Ольши. Но река была не такой, как сейчас — более полноводной и быстрой. Рада стояла у воды и смотрела, как поток уносит пожухлые осенние листья.
Вдруг на том берегу, из предрассветного тумана, показалась женщина. Высокая, статная, в цветастой юбке, с золотыми серьгами в ушах, точь-в-точь как на фотографиях. При каждом ее движении золотые монетки на поясе звенели и переливались, словно песнь соловья.
Цыганка подошла к самой воде и протянула к Раде руку. Глаза ее были темными и бездонными.
— Погадаю, красавица? — прошептала она, и ее голос был словно звон монет. — Всю правду расскажу…
Рада, завороженная голосом, сделала шаг вперед. Но вместо того чтобы взять ее руку, цыганка раскрыла ладонь. На ней лежал тот самый осколок обсидианового зеркала.
— Посмотри в него, — голос цыганки стал настойчивым и повелительным. — Правду узнаешь… Посмотри! Правду узнаешь! Правду узнаешь…
Глава 8
Ольховка, 1812 год
Первый снег выпал неожиданно, за одну ночь превратив унылый осенний пейзаж вокруг Ольховки в зимнюю сказку. Голые ветви старых лип гнулись под пушистой белой ношей, а парковые дорожки укутались в невесомо-нежное покрывало.
Варвара, облаченная в бархатную голубую шубку с соболиной опушкой, и в меховой шапочке, которая ей чрезвычайно была к лицу, вышла на крыльцо и ахнула от восторга.
— Лизонька, гляди! Точно в сказке! Всё белым-бело!
Лиза, кутаясь в свой поношенный, черный, как у вдовы, салоп с облезлым воротником, вышла из дома вслед за Варварой и зябко поежилась. Ей было холодно, и первый снег не вызывал ничего, кроме тоскливой мысли о долгой, затяжной зиме, которую предстояло провести в четырех стенах под неусыпным оком тетки.
— Радовались-радовались теплой осени, а так быстро нагрянула зима, — пробормотала она, не разделяя веселья кузины.
Варвара тем временем уже сбежала с крыльца и сгребла целую охапку снега, подбросила его ввысь и рассмеялась.
— Как красиво, Лизонька!
Та, осторожно держась, спускалась по скользким ступенькам, которые уже успел обмести их дворник Василий и которые от морозца быстро покрылись наледью. Варвара подскочила к Лизе и протянула руку.
— Давай я тебе помогу, растяпа ты моя.
Голос кузины звучал по-доброму, но Лиза при слове «растяпа» вся внутренне сжалась. То Катерина Дмитриевна ее попрекала за неуклюжесть, то Иван Платонович с укоризной качал головой, поражаясь ее нескладности да некрасивости, то вот Варя кидалась обидными словами, которым она и значения-то не придавала, но ей, Лизе, делалось неприятно.
— Пойдем, пройдемся до речки! — Варвара, не дожидаясь согласия, схватила кузину под руку и потащила за собой, оставляя на искрящемся снегу первые следы.
— Растает, — пробормотала Лиза, уткнувшись взглядом под ноги.
— Что ты шепчешь, Лизонька?
— Снег, говорю, растает, не ляжет.
— Ах как жаль, — вздохнула Варвара. — А я так люблю зиму. Как бы было хорошо, если бы снег не таял!
— За что же еелюбить, зиму эту, голубушка? — возразила Лиза. — В прошлом году вы три раза принимались болеть.
— То было в прошлом, а в этом я ни за что не заболею, вот увидишь, — радостно провозгласила Варвара.
Воздух был чист и прозрачен, но в нем чувствовалась влага, а значит, сбудутся слова Лизы, и снег вскорости растает.
Девушки шли по аллее, снег под их ногами поскрипывал, вторя безумолчной болтовне Варвары.
— Как ты думаешь, он выживет, Лизонька? — спросила она, понизив голос, хотя вокруг, кроме них, никого не было. — Доктор сказал, рана тяжелая, но не смертельная. Уже седьмой день он у нас, и все лихорадит… Бедный виконт. Он, наверное, так страдает.
— Лучше бы помер, Варечка, — тихо, но твердо вымолвила Лиза.
Варвара с осуждением покосилась на кузину.
— Как же так можно, Лиза? Желать человеку смерти?!
— Супостат он, милая. Враг.
Варвара остановилась как вкопанная и повернулась к Лизе.
— Глупости! Как же ты, такая богобоязненная, а такие слова говоришь? Смерть ему кличешь. А он ведь человек! Человек! — страстно воскликнула она. — Он так образован, Лизет! Говорит на нескольких языках! И видел Париж… Представляешь? Париж!
— Откуда тебе знать о его образованиях, Варечка?
Та пожала плечами и пошла дальше.
— Он же виконт, а виконты все ученые, — заявила она. — Арман де Клерман. Какое красивое у него имя. Все-таки эти французы столь занятны, ты не находишь?
— Не нахожу, — покачала головой Лиза.
— Но как же? — Варвара сильнее сжала руку кузины. — Ты только вслушайся, как звучит! Арман! Арман де Клерман! Не то что Дима… Митя… Это как-то провинциально.
Лиза с укоризной взглянула на Варвару. Как она может так говорить об имени поручика Остроумова? Дима… Дмитрий Алексеевич, он же… он же… Лиза тяжко вздохнула и задрожала под порывом ветра.
Они вышли на опушку парка, где возвышалась новенькая, еще пахнущая свежим деревом и краской часовенка. Работы подходили к концу, и золотой крест на главке уже сиял под холодным осенним солнцем. Лиза, проходя мимо, набожно перекрестилась, прошептав молитву. Варвара же лишь рассеянно скользнула по строению взглядом.
Вскоре они спустились в нижнюю часть парка, туда, где меж деревьями петляла небольшая речка, подернутая тонким, еще совсем хрупким, словно паутина, льдом.
И тут обе девушки замерли, увидев на другом берегу необычное оживление. Там, за густо росшими деревьями, сейчас, когда они лишились своего лиственного убранства, меж голыми стволами да ветками виднелась поляна, вся расцвеченная яркими пятнами кибиток и шатров. Ржали кони, слышался певучий говор множества голосов, откуда-то из-за кибиток доносился ленивый перебор гитары.
— Батюшки! — прошептала Варвара, и глаза ее загорелись любопытством. — Неужто сам Наполеон к нам пожаловал со своей гвардией?
— Мать честная. — Лиза стала как вкопанная и начала судорожно креститься, чем вызвала смех у Варвары.
— Неужто поверила, — хохотала она. — Откуда здесь взяться Бонапарту, Лизет? Какая ты, право, наивная.
— Уйдем, Варечка, уйдем отсюда! — испуганно просила Лиза, хватая ее за рукава. — Это цыгане! Дикий народ! Украдут еще!
Но Варвара не слушала. С того берега Ольши донесся перелив гитары, а следом — полный тоски и огня мужской голос. Песня была на непонятном языке, но в ней чувствовалась такая дикая, первобытная страсть, такая глубокая печаль и одновременно такая безудержная радость жизни, что у Варвары перехватило дыхание.
Она стояла, замерев, и вслушиваясь в незнакомые слова, а Лиза все тянула и тянула ее прочь, пытаясь увести подальше, пока цыгане не увидели их.
Вдруг из-за кибитки вышла высокая цыганка в яркой цветастой юбке, с крупными золотыми серьгами в ушах. Ее черные, как смоль, волосы были заплетены в две тяжелые косы. На лбу переливалось украшение из круглых монет, которые позванивали при каждом ее движении.
Цыганка, увидев девушек, направилась прямо к ним и остановилась у самого берега Ольши, с любопытством уставившись на Варвару с Лизою.
— Пойдем, — прошептала последняя кузине.
А цыганка крикнула:
— Эй, барские дочки! Давай погадаю, красавицы? Судьбу расскажу, жениха покажу! Всю правду про ваше сердце выложу!
Варвара, очарованная и песней, и видом этой вольной, красивой женщины, сделала шаг вперед, уже собираясь согласиться. Но Лиза, в ужасе от самого появления здесь цыган, изо всех сил рванула ее за руку.
— Нет! Ни за что! Пойдем! — Ее голос дрожал от страха.
На этот раз испуг Лизы был так заразителен, что Варвара позволила увлечь себя прочь от речки, назад, в безопасные стены усадьбы. Только в доме Лиза смогла перевести дух и успокоиться, а Варвара все оставшееся до вечера время была необычайно задумчива.
За ужином, когда подали сладкий взвар, Варвара не выдержала и спросила у отца:
— Батюшка, а вы видели цыган у нас в лесу?
— Видел, Варварушка. Надысь вернулись, за Ольшой встали табором.
Катерина Дмитриевна, услышав это, чуть не поперхнулась и с ужасом схватилась за сердце.
— Матерь Божья! Мало нам наполеонов, еще и цыгане под боком! Иван Платоныч, — обратилась она к мужу, — ты должен велеть их прогнать! Сию же минуту! Это же разбойники, воры!
Граф Иван Платонович тяжело вздохнул, откладывая ложку.
— Нельзя их прогнать, Катерина Дмитриевна. На том берегу Ольши испокон веков было их стойбище. Они кочуют, пропадают на годы, а потом возвращаются. Это их земля, по своим, им одним ведомым законам. Да ты не бойся, матушка, — успокоил он жену. — Они нас не тронут. Постоят неделю-другую, поторгуют лошадьми, да и уйдут своей дорогой.
— А что, ежели они нас обворуют? Что, ежели сунутся в Ольховку? — начала причитать графиня.
— Не будет от них беды, не бойся. Разве что подработать захотят.
— Подработать? — охнула Катерина Дмитриевна. — Разве цыгане могут что делать?
— Они за лошадьми ходить умеют, так что… — Иван Платонович кашлянул и посмотрел на жену из-под лохматых бровей. — Я одного нанял.
— Как нанял? В дом? — Лицо графини побелела, и Лиза тут же поспешила к ней, обмахивая тетку салфеткой.
— Зачем в дом? Гожо в конюшне поможет, пока наш конюх Антипыч не вернется, — сказал Иван Платонович и поднялся. — Уехал Антипыч-то…
Его оправдания потонули в причитаниях Катерины Дмитриевны.
— Лиза, да убери ты это полотенце! — вспылила графиня. — Соли мои неси! Соли! А то, не ровен час, скончаюся. То француза нам в дом подселил, а теперь еще и цыгане лезут. Иван Платоныч, ты решил в гроб меня вогнать, как пить дать, решил! — все причитала и причитала она.
К ночи дом успокоился, а любопытный огонек в глазах Варвары все пуще разгорался. Какой интересной будет эта зима! Арман де Клерман на излечении у них, а теперь и цыгане…
Запретный плод всегда сладок. Цыганка с того берега речки, ее слова и ее загадочная улыбка манили теперь Варвару, и она решила непременно пойти в табор, найти ту женщину и попросить ее погадать. Может, цыганка подскажет ей насчет поручика Остроумова, стоит ли принять его предложение, когда он его сделает? Или же она поможет вылечить виконта? Только нужно будет Лизу уговорить пойти с ней. Та трусиха, но Варвара что-нибудь да придумает…
Глава 9
Ольховка, наши дни
После странного сна Рада пробудилась рано. За окном еще только брезжил рассвет, а она уже была на ногах и варила кофе.
— Хватит на мою долю? — раздался за ее спиной голос Иволгина.
Рада обернулась.
— И тебе доброе утро, — пробормотала она. — Не спится?
— Не-а, — помотал он головой. — И тебе, видимо, тоже.
— Видела странный сон, — призналась Рада.
— Расскажешь?
— Нечего рассказывать, — отказалась она, не желая вспоминать ни цыганку, ни то, как та заставляла заглянуть в осколок обсидианового зеркала.
Рада разлила кофе по двум чашкам и поставила одну перед Алексеем. Он уселся за стол, а Рада осталась стоять, прислонившись к разделочному столу.
— Вчера вечером, пока ты отдыхала, мы с Артёмом кое-что сделали. В зеркальную галерею протянули пару ламп на удлинителях. Теперь там хоть что-то видно.
Рада почувствовала неожиданный прилив благодарности. Мысль о работе при свечах угнетала ее куда сильнее, чем она готова была признаться.
— Спасибо, — сказала она, и в голосе ее не было привычной колкости. — Это серьезно облегчит жизнь.
— Не за что, — улыбнулся Иволгин. — С чего планируешь начать?
— Сначала оценю, какие зеркала можно аккуратно снять и вынести. Начну с самых аварийных. Те, что лучше сохранились, буду очищать и восстанавливать на месте.
— Мне кажется, что лучше сохранилось то зеркало по центру.
— Думаю, это необычное зеркало, — задумчиво сказала Рада.
— Обсидиан?
— Скорее всего. Правда, я никогда не слышала, чтобы встречались обсидиановые зеркала таких размеров.
— Ну, говорят, оно самому Калиостро принадлежало.
— А может, Джону Ди? — Рада скептически приподняла бровь. — Меня удивляет, что в такой глуши, в каком-то провинциальном имении сделали зеркальную галерею. Ладно бы во дворцах Петербурга или Москвы. Но здесь?
— Наверное, граф Бессчастный был экстравагантен, — предположил Алексей. — Ты не нашла в документах, откуда здесь эта галерея?
— Нет, про нее нигде нет никаких подробностей.
— Прямо-таки никаких? — В глазах Иволгина заплясали лукавые огоньки, и Рада поняла, к чему он клонит.
— Если ты о слухах, то, как известно, я отношусь к ним с большим скепсисом.
— Слухи на пустом месте не берутся. Как тебе, например, история, про секретаря райкома, которого затянуло в одно из зеркал, и он испарился?
— Проворовался твой секретарь, и его посадили, — рассмеялась Рада и, допив кофе, сказала: — Ладно, пойду я работать.
— Нужна помощь? — спросил Алексей, глядя на нее поверх края кружки.
Рада открыто встретила его взгляд и после короткой паузы, поколебавшись, все же кивнула.
— Не откажусь. Когда у тебя или у ребят будет время, пусть кто-нибудь… вдвоем придут и помогут перенести пару зеркал в соседнее помещение. Там, вроде, ремонта не было, но света больше. Я приберу там и застелю все пленкой, чтобы было чисто.
— Договорились. — Алексей улыбнулся, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на надежду. — Как освободимся — сразу к тебе.
Выйдя из сторожки, Рада вдохнула свежий, утренний воздух. Сегодня было тихо. Вчерашний ливень, кажется, принес в Ольховку майское тепло и ясное небо, которое теперь окрашивалось рассветным солнцем в оранжевые и бледно-желтые цвета.
Через несколько минут Рада уже стояла в зеркальной галерее. Лампы, подвешенные к гвоздям, старательно вбитым кем-то из археологов, действительно разгоняли мрак, но их холодный электрический свет делал помещение еще более безжизненным и жутким. Тени стали четче и чернее, а зеркало в конце помещения так и осталось стоять во мраке и то и дело притягивало взгляд, манило подойти и коснуться его черной поверхности пальцами.
Рада обошла несколько комнат на втором этаже, смежных с галереей. Скоробогатов не солгал — здесь царило запустение, хотя от основной массы грязи и пыли предыдущая команда рабочих избавилась. Рада подумала было устроить реставрационную в одном из отремонтированных помещений внизу, но представив, как придется тащить вниз по лестнице хрупкие зеркала, отказалась от этой идеи.
В конце концов она остановила свой выбор на просторном помещении неподалеку от галереи. Здесь когда-то, видимо, была гостиная, о чем свидетельствовало множество широких окон, выходивших на южную сторону.
Рада оставила в ней свои вещи и уже отправилась за тканью и пленкой, которой собиралась накрыть полы, но, выйдя в коридор, замерла на секунду. Открытая дверь в галерею манила ее.
Девушка сама не заметила, как снова оказалась перед черным зеркалом.
Она вытащила из сумки флакон со специальным щадящим раствором для старинных стекол и мягкую, безворсовую салфетку. Рада действовала осторожно, с благоговением, которое испытывала к старинным предметам. Слой за слоем она удаляла многолетние наслоения пыли и въевшейся грязи.
Наверное, она провозилась с час, а то и больше, но наконец-то перед ней открылась отполированная гладь. В отличие от других зеркал в галерее, покрытых сетью мелких трещин и черных пятен окисленной амальгамы, это было почти безупречно. Казалось, в его глубине затаилась сама тьма. Лицо Рады, отраженное в нем, выглядело бледным и размытым, как у призрака.
Не в силах сопротивляться импульсу, Рада протянула руку. Пальцы ее скользнули по причудливой резьбе на черной раме, и девушка ощутила шероховатость старого дерева, а затем она коснулась холодной поверхности стекла.
Раду будто пронзило мощным разрядом тока. Ее тут же окутала удушающая волна безысходности и горя, настолько сильного, что у нее перехватило дыхание. Комната поплыла перед глазами. Чтобы не упасть, Рада попыталась ухватиться за раму. Зрение помутилось, свет ламп померк, все вокруг начало вертеться, словно кто-то вывернул мир наизнанку.
В черной глубине зеркала исчезло ее собственное отражение. Рада отчетливо увидела, что вместо нее в стекле стояла другая девушка. Бледная, с невыразительными чертами лица, с жидкими русыми волосами, свободно распущенными по плечам. На ней было темное, строгое платье, какие носили в самом конце восемнадцатого века. Но больше всего Раду поразили ее глаза — огромные, полные бездонной печали и такого одиночества, что сердце сжалось от чужой боли.
Протянув руку, Рада хотела дотронуться до отражения, и тут услышала голос. Тонкий, отчаянный, доносящийся будто из самого сердца зеркала:
— Лиза… Лиза…
Кто-то звал. Звал эту девушку. Звал ее…
Рада все глубже и глубже погружалась и в окутавшее ее горе, и в бездонные глаза незнакомки, и в этот полный тоски голос.
Очнулась она оттого, что кто-то бесцеремонно и даже грубо развернул ее, отворачивая от зеркала. В глазах все потемнело, но в следующую секунду Рада пришла в себя, очнувшись от морока.
Перед ней стоял Алексей, его лицо было бледным от тревоги. Он держал ее за плечи и всматривался в глаза.
— Рада! С тобой все в порядке? Ты меня слышишь?
— Да… Кажется.
— Я зову тебя зову, а ты не реагируешь. Что с тобой?
— Все нормально. — Она беспомощно моргнула, пытаясь отдышаться.
— Ты бледная, как полотно, — хмурился Иволгин. — Ты что-то увидела в зеркале?
— Нет.
Рада отстранилась и оглянулась. Там, в темной глади, отражалась она сама — испуганная, бледная, но это была она, Рада, а за ее спиной — Алексей. Больше никакой печальной девушки. Никакого чужого горя.
Ничего необычного. Просто зеркало… Просто морок…
— Что это было? — настойчиво допытывался Иволгин.
— Я… Просто закружилась голова. Здесь душно.
Она видела, что Алексей не верит. Его взгляд скользнул по ее лицу, затем по зеркалу, и в его глазах мелькнуло понимание. Он тоже что-то чувствовал в этом месте? Спрашивать, однако, Рада не стала.
— Тебе плохо. Пойдем, выйдем на свежий воздух, — сказал он твердо.
На этот раз Рада не стала спорить. Она позволила ему взять себя под локоть и повести к выходу из галереи, бросив на прощание быстрый, полный суеверного страха взгляд на черное зеркало.
Глава 10
Ольховка, 1812 год
Выпавший на днях снег растаял, превратив парковые дорожки Ольховки в хлюпающую грязь. Правда, ночью ударил легкий морозец, сковав землю хрупкой наледью, которая с хрустом ломалась под каблуками. Воздух был холодным, а бледное солнце совсем не грело.
Варвара, закутанная в теплую шубку с парчовой отделкой, украшенной искусной вышивкой и горностаевым воротником, шла под руку с поручиком Остроумовым. Она весело щебетала и указывала на узоры, которыми мороз причудливо украсил тонкий лед на лужах. Щеки девушки горели румянцем, глаза сияли, и вся она была воплощением юности, которой сопутствует беззаботная жизнерадостность.
Позади них, отставая метров на пять, плелась Лиза. Ее темный салоп казался неуместным, отталкивающим пятном на фоне яркой одежды Варвары. Впрочем, все ее наряды, по сравнению с одеждой кузины, были невзрачными да устаревшими. Еще бы! Лиза донашивал одежду, оставшуюся ей от покойной маменьки. Платья эти давно вышли из моды, и показаться в них на людях было стыдно. Но что поделать? Графиня Катерина Дмитриевна не радовала племянницу обновками, считая бессмысленным тратиться на ее наряды.
— Зачем Лизе новые платья? — говорила она Ивану Платоновичу. — Ей уж двадцать шестой год пошел. Старая дева… — качала она головой. — Да и лицом вся в батюшку своего уродилась. Такую, как ни заворачивай в шелка, все равно не украсишь. Бесприданница.
Лиза шла, уткнувшись взглядом в землю: она боялась наступить в уже порядком раскисшую грязь и промочить ботинки на тоненькой подошве. «В такой холод надо бы валенки надеть», — угрюмо думала она.
Доносившиеся до нее взрывы смеха Варвары, шутки поручика Остроумова и их разговоры отзывались в сердце Лизы занозищей болью.
— Лизет, да догони же нас уже, ну что ты плетешься! — обернулась к ней Варвара, сияя улыбкой.
— Я… я иду, Варечка, иду, — тихо пробормотала Лиза, еще больше замедляя шаг.
Она знала свое место. Знала, что на прогулку эту ее взяли только для того, чтобы соблюсти приличия и не оставлять Варвару наедине с Дмитрием. Знала, потому и отставала, чтобы не мешать.
Лиза подняла глаза и увидела, как поручик наклонился к Варваре, понизив голос до интимного шепота, который, однако, долетел до Лизы.
— Когда же мы наконец останемся с вами наедине, Варвара Ивановна? Хоть на минутку.
Варвара легкомысленно рассмеялась.
— Что вы такое говорите, Дмитрий Алексеевич? Как же можно оставить бедную Лизу одну? Ни за что! Она же заскучает. Право, поручик, вы несносны!
Лиза видела, каким полным обожания взглядом смотрел на Варвару Дмитрий, видела, как та кокетливо хлопала ресницами и дразнила его.
Снова обернувшись, Варвара опять позвала ее:
— Лизет, догоняй скорее, здесь уже не так скользко.
— Бегу, Варечка.
