Улыбнувшись чрез силу, Лиза заспешила вперед, но тотчас же наступила на лед, и нога ее заскользила. Неловко всплеснув руками, она начала заваливаться назад.
— Осторожнее, Елизавета Митрофановна! — Поручик Остроумов ловко подхватил ее за талию, не позволив упасть.
— Спас… спасибо вам, — пробормотала Лиза, от смущения заливаясь краской.
— Ох, Лиза, вот бы грохнулась в самую грязь! — весело рассмеялась Варвара. — Вот бы маменька рассерчала!
Отсмеявшись, она, казалось, мгновенно утратила всякий интерес к кузине, по-хозяйски взяла Дмитрия под руку и сказала:
— Доктор сегодня сказал, что виконту де Клерману гораздо лучше. Со дня на день он сможет выходить в столовую и обедать с нами. Представляете?
Дмитрий нахмурился, его лицо, обычно светившееся обожанием при виде Варвары, вдруг стало серьезным.
— Варвара Ивановна, я все-таки не понимаю этой фамильярности. Почему вы должны пускать за свой стол этого француза? Разве недостаточно того, что вы дали ему крышу над головой?
— Ах, оставьте, Дмитрий! — Варвара махнула рукой. — Не уподобляйтесь маменьке. Здесь я полностью согласна с папá. Наш гость — виконт, а значит, он ничем не ниже нас по положению.
— И все же…
— Митя, миленький мой, вы же сами говорили, что нам, русским дворянам, нельзя упасть в грязь лицом перед французами. Пусть наш виконт и пленный, но все же он виконт.
Дмитрий взял ладонь Варвары и поднес к губам.
— Когда вы так ласково называете меня, мой ангел, я готов усадить за обеденный стол хоть десять — нет! — сотню виконтов, лишь бы вы были довольны!
Варвара рассмеялась и позволила поручику поцеловать свою ручку.
В этот момент Лиза, почти догнавшая их, собралась с духом и запыхавшимся голосом произнесла:
— Дмитрий Алексеевич… вы ведь будете на завтрашнем ужине? — выпалила она, и в глазах ее вспыхнула робкая надежда.
Поручик обернулся к ней с легким удивлением, словно позабыл о ее присутствии.
— Всенепременно, Лизавета Митрофановна, обязательно буду, — ответил он вежливо, но его взгляд тут же вернулся к Варваре. В его глазах снова вспыхнуло обожание, такое явственное и такое бесконечное, что Лиза, смутившись, опустила глаза. Вот бы на нее он посмотрел так. Хотя бы разочек!
***
Глубокой ночью, когда в усадьбе воцарилась тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра да треском дров в печке, Варвара, накинув на ночную сорочку теплый халат из тяжелого бархата, который летом привез ей в подарок дядя, Антон Платонович, любивший всякие диковины, на цыпочках спустилась по лестнице.
Она приоткрыла дверь в комнату виконта. В камине догорали угли, отбрасывая тусклый свет на его бледное, но уже не такое изможденное лицо. Его темные глаза были открыты и тут же устремились к вошедшей Варваре.
— Ah, te voilà, mon ange, — прошептал он хриплым голосом, еще ослабленным болезнью, в котором, однако, слышалось искреннее тепло и радость от встречи с девушкой. (Ах, вот и ты, мой ангел).
— Я не разбудила вас, месье? — тихо спросила Варвара, подходя ближе.
— Je ne dors jamais quand je sais que tu peux venir, — улыбнулся он. (Я никогда не сплю, когда знаю, что ты можешь прийти).
Она осталась стоять в дверях, боясь подходить ближе.
— Доктор говорит, вам лучше, и завтра вам позволено встать.
— C'est grâce à tes visites, ma chère. (Это благодаря твоим визитам, моя дорогая).
— Глупости, — тихо рассмеялась Варвара и выскользнула за дверь.
Она заглядывала к виконту каждый вечер, пока тот метался в горячечном бреду, но никогда не оставалась дольше двух минут. Теперь же, когда он полностью пришел в себя, делать это становилось опасным и непозволительным. Варвара пообещала себе, что прекратит эти визиты.
Поднявшись наверх, она почти столкнулась в темном коридоре с худой фигурой кузины и испуганно вздрогнула.
— Лиза! Господи, напугала! Что ты бродишь по дому, как привидение? Иди спать.
Она не стала ждать ответа и прошла в свою комнату, даже не обернувшись. Для нее эта встреча была ничего не значащей случайностью.
Лиза же стояла неподвижно, как статуя, глядя вслед кузине. Вот уже которую ночь подряд она следила за ней и видела, как Варвара выскальзывает из комнаты раненого француза. Разве такое можно? Разве так пристало вести себя благородной девице? Разве можно так позорить Ивана Платоновича? Это, наконец, бесчестно по отношению к Дмитрию Алексеевичу.
Вздохнув, Лиза медленно, словно в трансе, направилась вдоль темного коридора.
Она вошла в Зеркальную галерею. Длинный зал тонул во мраке, и лишь крошечный огонек ее свечи выхватывал из тьмы зеркала. Ее шаги эхом отдавались в мертвой тишине. Зачем она сюда пришла, Лиза и сама не знала. Эту комнату она никогда не любила и даже боялась. Еще одна причуда Антона Платоновича, брата графа Бессчастного. Он зачем-то уговорил Ивана Платоновича сделать в доме эту диковинную комнату, а тот, на радостях, горя энтузиазмом брата, согласился.
Лиза прошла всю галерею и остановилась перед большим черным зеркалом в конце. Его поверхность, темная и бездонная, казалось, поглощала весь свет. Лиза подняла свечу так, чтобы ее собственное отражение проступило в зеркале, и увидела бледное, некрасивое, искаженное лицо, с глазами, полными невысказанной боли.
Она смотрела на себя долго-долго, а потом ее губы дрогнули, и она прошептала, обращаясь к своему отражению, к той несчастной девушке в стекле, которая была так же одинока, как и она сама:
— Лиза… Лиза… Никому-то ты не нужна… Никому…
Глава 11
Ольховка, наши дни
После утреннего происшествия в галерее Раде не хотелось снова приближаться к черному зеркалу, поэтому девушка решила, что большой беды не будет, если она займется документами, что были найдены в сундуке Скоробогатовым.
Она сходила к своей машине, взяла складной походный стул и, вернувшись в кабинет с черными стенами, устроилась посреди комнаты, поставив перед собой открытый сундук.
Надев тонкие латексные перчатки, Рада стала осторожно извлекать папки и альбомы. Они были разного размера и оформления и, очевидно, были составлены в разные времена. Кроме альбомов, в сундуке не было ни писем, ни дневников, ни каких-либо других документов, что вызвало у Рады легкое чувство разочарования. Ей бы хотелось не только увидеть наброски и эскизы, но и узнать побольше о людях, которые когда-то жили в усадьбе. А как еще это сделать, если не через личные письма или дневники?
Открыв увесистую папку с толстыми крышками, обтянутыми малиновым бархатом, Рада с удивлением увидела изящно выполненный, почти фотографический рисунок, в котором без труда узнала фасад Ольховки. В углу стоял год — «1803». Именно тогда вовсю шло строительство основного здания усадьбы. Видимо, граф Бессчастный приглашал художника, который и зарисовал новенький дом.
Рада принялась перелистывать страницы, на которых перед ней представали интерьеры Ольховки. Это были детализированные рисунки тушью и акварелью, выполненные профессионалом. Вот бальный зал с его ныне несуществующими хрустальными люстрами, вот гостиная с мебелью, вот уголок библиотеки. «Да по этим рисункам можно полностью восстановить первозданный вид имения, — подумала Рада. — И почему Скоробогатов не додумался заглянуть в альбомы? Тогда бы не было этих жутких оранжевых, черных и розовых красок, в которые выкрасили помещения первого этажа». Но дело было сделано, а Раде лишь оставалось лелеять надежду, что ей каким-то чудом удастся убедить нынешнего хозяина Ольховки исправить сотворенное в ней безобразие.
Она перелистывала страницу за страницей, как завороженная. Помимо интерьеров, там были эскизы парка — беседки, мостики, виды на реку, которые теперь изменились до неузнаваемости, ведь Ольша обмельчала. Эти рисунки уже были выполнены другой рукой, менее точной, с большим художественным вымыслом, но тоже весьма удачно.
А потом Рада наткнулась на портреты. Сначала это были легкие, почти шаржированные наброски людей: дворовые, гувернантки, конюхи. Потом они стали более проработанными. Вот женщина лет сорока пяти с усталым лицом и строгим взглядом. Рада увидела подпись: «Графиня Катерина Дмитриевна». Под портретом жизнерадостного мужчины в офицерском мундире значилось имя Ивана Платоновича Бессчастного.
— Это же тот самый, кто и построил Ольховку, — вспомнила Рада.
Почти все портреты были подписаны. Видимо, кто-то умелой рукой зарисовывал домочадцев, но вот имени художника нигде не было видно. В самом конце альбома был рисунок кошки, клубочком свернувшейся на подушке. И вот здесь-то Рада и заметила аккуратные буквы: «Лизавета Богатырева, 1805 год». Это имя девушка встретила впервые, и оно не могло не вызвать в ней любопытства.
«Богатырева? — удивилась Рада. — Кто она? Родственница Бесчастных?»
Раде стало интересно. Она отложила этот альбом и взяла следующий, поменьше, датированный на первой странице одна тысяча восемьсот двенадцатым годом. Имя «Лизавета Б.» встречалось здесь под каждым рисунком. Видимо, художница, повзрослев, решила оставлять подпись под своими работами. С каждой новой страницей, с каждой следующей работой рука художницы становилась все увереннее, линии — смелее, а светотень и перспектива — профессиональнее. Детские, робкие наброски сменились полноценными картинами. Вот акварельный портрет красивой девушки с живыми, смеющимися глазами и румянцем во всю щеку. На рисунке, помимо имени автора, стояло и другое: «Варвара». С другого портрета на Раду взглянул молодой офицер с залихватски закрученными усами — Дмитрий Остроумов. Еще один изображал другого офицера, и по цвету мундира Рада поняла, что он француз, а подпись подтвердила ее догадки — виконт де Клерман. Рада словно чувствовала отношение художницы к изображенному человеку: линии жесткие и неаккуратные, черты лица резкие, а глаза будто дьявольские.
Когда Рада перевернула еще одну страницу, рука ее замерла над рисунком. С листа на нее взирала цыганка. Черные длинные волосы, заплетенные в косы, были украшены лентами, а на лбу блестели кругляши золотых монет. Большие темные глаза смотрели с прищуром и будто бы с насмешкой. Подбородок цыганки был приподнят, и она словно бросала вызов тому, кто ею любуется.
Рада ощутила, как по коже пробежал холодок. Девушка поежилась и только теперь осознала: в кабинете было так холодно, что у нее озябли пальцы. Отложив в сторону альбом, Рада кое-как сняла перчатки, подышала на ладони. Изо рта ее вырвалось облачко пара. И почему она раньше не замечала этого холода? Надо было забрать сундук в сторожку, а не мерзнуть тут. Но откуда взялся этот холод? Почему раньше она его не чувствовала?
Вдруг Рада услышала скрип. Тихий, едва уловимый, он доносился сверху. Кто-то неспешно, будто прогуливаясь по пустым комнатам, ходил по второму этажу.
Сердце Рады замерло. Команда Иволгина, как и он сам, была на раскопах. Если бы кто-то вошел в дом, она бы услышала это. В усадьбе не должно было никого быть. Почувствовав неприятный холодок, поползший по позвоночнику к затылку, Рада осторожно поднялась со стула, отложила альбом и вышла в коридор. Полы наверху все еще поскрипывали. Звуки доносились из той части усадьбы, где располагалась зеркальная галерея и примыкавшие к ней комнаты.
Рада, стараясь ступать бесшумно, поднялась по лестнице. Теперь, однако, когда она очутилась здесь, на втором этаже царила гробовая тишина, нарушаемая только биением ее собственного сердца. Она прислушалась. Ничего.
Заглядывая в открытые двери, Рада медленно прошла по коридору. Пыль, голые стены, остатки какого-то мусора. Девушка уже хотела вернуться, списав все на игру воображения, как заметила, что дверь в одну из дальних комнат приоткрыта и слегка поскрипывает на сквозняке. Наверное, этот звук она и слышала. Всего лишь скрипела дверь, распахнутая ветром, а ее воображение уже успело нарисовать бог весть что. Она приняла обычное в старом доме явление за чьи-то крадущиеся шаги. Возможно ли?
Удовлетворившись и успокоив себя таким объяснением, Рада подошла к двери и толкнула ее. Та с жалобным скрипом открылась сильнее. Взору Рады предстала небольшая, совершенно пустая комната, в которой царило запустение: кое-где старые обои отстали от стен и свисали рваными клоками. На окне болталась порванная занавеска. Под ногами скрипел почерневший от долгих лет паркет.
Единственным предметом, выбивавшимся из открывшегося Рады запустения, была небольшая акварельная картина в простой деревянной раме, висевшая на стене прямо напротив двери. Картина висела криво, и Рада подошла, чтобы поправить. Сюжет был незамысловатым: ольховая роща в летний день, солнечные зайчики на траве. Подписи не было, но Рада узнала руку художницы, той самой Лизаветы Богатыревой, чьи работы она только что листала в альбомах.
Отчего-то сердце Рады наполнилось бесконечной тоской. Словно она и была этой Лизаветой, чей талант оказался ненужным и забытым.
Рада осторожно поправила картину, как вдруг за спиной раздался скрип. Испуганная, девушка обернулась, чувствуя, как сердце уходит в пятки, но тут же облегченно выдохнула. В дверном проеме показались двое — Динамит и Артем.
— Рада Сергеевна! А мы вас ищем! — весело крикнул Динамит, его громкий голос эхом разнесся по пустой комнате. — Алексей Андреевич сказал, вы просили помочь зеркала перетащить. Мы свободны, командуйте — мы все сделаем!
Рада, все еще не оправившись от испуга, только и смогла, что кивнуть. Она бросила последний взгляд на акварель. Теперь картина висела ровно, но девушке показалось, что за деревьями на заднем плане затаилась густая тень, которой раньше там не было.
Глава 12
Ольховка, наши дни
Вечер, в отличие от предыдущих, выдался по-летнему теплым и безветренным. Аромат дыма от разведенного неподалеку от сторожки костра смешивался с запахом сирени таким ярким, что кружилась голова.
Археологи, закончив дневные работы, устроили импровизированный ужин. Динамит, взявший на себя роль главного по мангалу, с важным видом переворачивал шампуры с нанизанными на них сочащимися соком кусками мяса, которое заблаговременно сам же и замариновал. Остальные же расселись на бревнах и складных стульях вокруг огня.
Раду, конечно, тоже пригласили, и на этот раз она, после недолгого внутреннего сопротивления, согласилась. Сидеть одной в сторожке, копаясь в собственных мыслях, когда за окном будет гореть костер и раздаваться смех, было бы невыносимо. Несмотря на усталость, сковавшую ее после этого долгого и полного на события дня, Рада вышла к ребятам, которые наперебой заглядывали к ней и зазывали посидеть с ними.
Она устроилась чуть поодаль, вполуха слушая оживленные споры ребят. Кир и Артем горячо обсуждали стратиграфию культурных слоев под церковью. Веня и Маруся спорили о датировке найденных пуговиц, кажется, от мундира. Уж их-то спор Рада могла бы решить за три минуты, но вмешиваться ей не хотелось. Ребята и сами наверняка вскоре найдут, где искать информацию.
Вокруг раздавался громкий смех, то и дело слышались шутки. Кто-то рассказывал анекдоты. По всему чувствовалось, что эти люди не просто работают вместе — их связывает настоящая дружба. «Надо же, Лёшке удалось собрать такую крепкую команду», — думала Рада. А она? Она все пропустила. На фоне этого простого, почти семейного веселья, она с особой остротой почувствовала себя одинокой.
Слова Иволгина, брошенные ей сгоряча, болезненно отзывались в сердце: «Одинокая, независимая и несчастная». Они висели теперь над ней как проклятие, от которого нельзя было избавиться. Самое ужасное заключалось в том, что Иволгин был совершенно прав. Что мешало ей вот так же просто смеяться, шутить, быть частью этой команды? Почему она всегда держала оборону, выстраивала стены, в каждом жесте и слове искала скрытый смысл или угрозу? Почему обязательно нужно быть одиночкой? Почему просто не расслабиться, не пошутить, не обрести друзей? Горечь подступила к горлу, и Рада, подавшись вперед, уперлась локтями в колени и обхватила голову.
Будто поняв, что ей плохо, Алексей подошел и молча протянул ей пластиковый стаканчик с лимонадом.
—Спасибо, — пробормотала Рада.
Он пододвинул свой стул к ней поближе и опустился на него. Рада покосилась на Иволгина. Черты его лица были освещены огнем костра, делая Алексея еще более красивым. Рада знала: если она сейчас поднимет головуи посмотрит по сторонам, то обязательно наткнется на взгляд Дианы, помощницы Иволгина, которая следила за каждым его шагом или жестом, словно коршун. Глупая, влюбленная девочка… Так много вокруг знаменитого археолога было воздыхательниц. Так много… И неужели она, Рада, всю жизнь должна его ревновать? А может, глупости это все? Может, пора прекращать быть ребенком? Ведь он любит ее. Любит! И она его любит. Что может быть проще и правильнее?
Будто бы зная ее мысли, Алексей, глядя на костер, тихо сказал:
— Жизнь, знаешь ли, намного проще, если не воспринимать ее как вечную борьбу.
Рада вздохнула и сделала глоток лимонада. Сладость напитка приятно легла на язык, горечь испарилась, а вот грусть, наоборот, нахлынула с новой силой.
— Думаешь, я неправильно живу? Что я сама все усложняю?
Алексей повернулся к ней, и Рада отметила, что он не смотрит на нее с иронией или, не дай бог, с насмешкой. В его глазах была лишь усталая нежность.
— Думаю, что если ты хотя бы на минуту позволишь себе быть просто счастливой, то у нас все еще может получиться.
Рада хмыкнула, пытаясь вернуть привычную защитную броню.
— Иволгин, ты, как всегда, только о себе думаешь.
— Нет, Рада, — он покачал головой и заявил совершенно серьезно, — в данный момент я думаю только о тебе. Я вообще никогда не перестаю о тебе думать, знаешь ли.
— Правда? — сорвалось с ее губ.
— Правда.
В воздухе повисло напряженное молчание. До них долетали отголоски разговоров, но словно не касались их, позволяя оставаться в некоем вакууме личного общения. Рада смотрела на Алексея, и все ее обиды и сомнения вдруг показались такими глупыми, такими детскими и такими безмерно хрупкими.
— Я все испортила, Лёш, — прошептала она, уставившись в костер. — Как после этого еще что-то может получиться?
— Я ничем тебя не обидел и не оскорбил, никак не предал, это ты должна понять. Все остальное решаемо.
— Зато я тебя обидела…
— Я уже все забыл, — улыбнулся он.
Они снова замолчали, а потом Рада тихо сказала:
— Я думала, ты и меня давно забыл.
Алексей поднял на нее глаза, и в них блеснул лукавый огонек.
— Забыл бы, вряд ли мы сидели бы сейчас здесь.
— Я так и знала! — воскликнула Рада. — Признавайся, Иволгин, это ты насоветовал Скоробогатову обратиться ко мне во второй раз.
Он засмеялся.
— Да. Я знал, что если Скоробогатов найдет нужные слова, то эта работа тебя зацепит. Думаешь, зря?
Алексей не отрываясь смотрел в глаза Раде, и она призналась:
— Нет… Знаешь, я рада, что я здесь.
Интимность момента грубо нарушил Веня, с шумом появившийся перед ними с двумя шампурами.
— Лёша! Рада Сергеевна! Берите, пока горячее! Динамит шедевр сотворил!
— Ему бы в повара, а не в археологи, — смеясь, крикнула Маруся.
Алексей улыбнулся, и Рада ответила ему совершенно искренней улыбкой. В душе ее разливалось давно забытое тепло. Она ела шашлык и думала: может, Лёша прав, и не нужно ничего усложнять. Может, все очень просто.
Разговор за костром постепенно перекинулся на общие темы, смех снова стал громким, а обсуждения — горячими.
И тут свой вклад в общую атмосферу внесла Диана. Она сидела, нахохлившись, и вдруг сказала, обращаясь ко всем, но глядя на Иволгина:
— Вы знаете, я вчера поздно вечером выходила из сторожки и видела в усадьбе, в одном из окон на втором этаже, какую-то женщину.
Все разом замолчали.
— Какую еще женщину? — нахмурился Кир.
— Не знаю, — пожала плечами Диана. — Она стояла у самого окна, в черном платье. Я сначала подумала, что это Рада… Сергеевна, но силуэт был какой-то другой. И платье как будто старинное.
— Рада Сергеевна не носит старинных платьев, — сказал Веня.
— Рада Сергеевна вообще платьев не носит, — пробормотала я так тихо, что услышал меня только Иволгин, и усмехнулся.
— Тебе почудилось, — улыбнулась Маруся, но голос ее дрожал. — В этих старых домах всегда что-то чудится…
— Я не чокнутая и не мнительная, — грубо осекла ее Диана. — Я точно видела в окне какой-то странный силуэт.
— Может, кто-то залез в дом? — предположил Артем.
— Нет, — уверенно парировала Рада. — Я вчера вечером запирала входную дверь, и утром она оставалась запертой.
— Странно, — пробормотала Диана. — Но я точно там кого-то видела. Эта женщина… Она просто стояла и смотрела в окно.
Маруся испуганно прошептала:
— А что, если это... призрак? Может, призрак той самой цыганки, которую мы нашли?
Парни разом хмыкнули, пытаясь сбросить напряжение шутками.
— Привидения? Да ладно тебе, Марусь, ты же ученый человек! — засмеялся Динамит.
— Любите вы, девчонки, всякую мистическую белиберду, — рассмеялся Веня.
Ребята принялись обсуждать возможность существования призраков и откалывать шуточки.
Но Рада и Алексей не смеялись. Они переглянулись, и в их взгляде было полное понимание.
Когда они доели шашлык, Алексей предложил Раде пройтись до усадьбы.
— Что думаешь о словах Дианы? — спросил он ее.
— Думаю, это просто плод ее воображения, — поспешно ответила Рада.
— Такой же, как в Хворостино?
— Положим, в Хворостино мы и правда столкнулись с кое-чем необычным, но… — Рада задумалась. — В усадьбе Алексея и Елены, в Подмосковье, не было ничего такого.
— И какое же вывод ты из этого сделала, мой милый скептик?
Раде тут же захотелось огрызнуться на такое обращение, но она сдержала себя. «Нужно меняться, нужно меняться, пока еще не поздно», — убеждала она себя.
— А вывод такой. Я бывала и работала во многих старинных домах, и почти нигде нет привидений. Так что это скорее исключение из правил, чем закономерность.
— Но это твое исключение не исключает возможность, прости за тавтологию, что Диана и правда видела призрака.
— Призрака кого? Цыганки? — скептически спросила Рада.
Они остановились перед темным зданием усадьбы. Оба вскинули головы, всматриваясь в оконные проемы, но так ничего и не увидели.
— Кстати, о цыганках. Я нашла сегодня в сундуке старые альбомы, в них портреты, — сказала Рада. — Среди них есть рисунок цыганки. И знаешь… Ее украшения очень похожи на те, что вы нашли на раскопках.
— Как интересно, — пробормотал Алексей. — Покажешь?
— Конечно, только сундук нужно перенести из усадьбы в сторожку. Там мне будет удобнее по вечерам работать с документами.
— Так давай перенесем, — обрадовался Алексей, дернувшись в сторону дома.
Рада остановила его, ухватив за руку.
— Давай завтра, — сказала она, и в ее голосе прозвучала неуверенность, граничащая со страхом. — Слишком поздно. Я... я не хочу туда сейчас.
Он внимательно посмотрел на Раду, ожидая объяснения, но она промолчала, а Алексей не стал настаивать.
— Как скажешь, — мягко проговорил он и, просунув руку Рады под свой локоть, повел ее назад.
Глава 13
Ольховка, наши дни
Рада, нахмурившись, склонилась над старым зеркалом, которое накануне ребята помогли ей перенести из зеркальной галереи в помещение, где установили длинный стол. На него-то зеркало и водрузили.
Теперь, при дневном свете, который вливался в помещение из трех больших окон, Рада могла действовать более свободно. Впрочем, сковывали ее не условия, а некоторый трепет перед предстоящей работой. Ее основная специализация — реставратор-архитектор. Но в дополнение к этому Рада освоила и более узкую направленность: прошла отдельное обучение по реставрации предметов старины, таких как мебель, текстиль, стекло и зеркала. Однако ей впервые предстояла такая масштабная работа: восстановление целой зеркальной галереи.
Надев очки, Рада тщательно осмотрела отражающую поверхность. Зеркало было сильно порченым, а значит, предстояло повозиться.
Для начала Рада провела фотофиксацию. Она сделала десятки снимков зеркала под разными углами, зафиксировав каждую трещину, каждый скол амальгамы, каждый пузырек воздуха под позолотой рамы. Затем она приступила к очистке. Мягкой кисточкой Рада смахнула легкую пыль, недавно осевшую на стекло. Для удаления более стойких загрязнений пришлось приготовить специальный раствор. Его Рада стала наносить тампоном из безворсовой ткани, с бесконечным терпением, сантиметр за сантиметром, очищая грязь так осторожно, чтобы не давить сильно на хрупкую поверхность.
Позже ей предстояло точно так же, кропотливо, шаг за шагом очистить позолоченную раму, для чего придется использовать специальный ластик-клячку, который, как пластилин, впитывал в себя частицы грязи, не повреждая тончайший слой позолоты.
Поначалу Рада с головой ушла в работу, полностью растворившись в процессе. Это было ее любимое состояние, когда весь мир оставался где-то далеко-далеко, а она оказывалась в некоем вакууме, где существовали только ее руки, старинное стекло и тишина, нарушаемая лишь ее собственным дыханием. Это был ее мир. Предсказуемый, подконтрольный и понятный. Она могла пребывать в нем часами, забывая о сне и еде.
Но сегодня ей удавалось это с трудом, потому что с каждой минутой внутри ее сознания нарастало другое чувство, сродни пульсирующему тяготению. Раду, словно огромным магнитом, тянуло к черному зеркалу, что стояло в центре Зеркальной галереи.
Она пыталась сопротивляться, углубляясь в изучение мельчайших трещинок, но образ печальных глаз девушки в старинном платье всплывал перед ней снова и снова. А вместе с ним — тихий, полный отчаяния зов, который она слышала вчера. Лиза…
Рада отмахивалась от этих мыслей и от этого зова, словно от надоедливой осы, которая не просто кружила рядом, но и жалила ее.
В конце концов, девушка не выдержала. Отложив инструменты, она схватила мягкую тряпку с нанесенным на нее раствором для очистки зеркал, и направилась в галерею.
Дверь скрипнула, впуская ее в прохладный полумрак. Рада щелкнула рубильник, и в помещении вспыхнуло лампочки. Они несколько раз моргнули, но все же не погасли. Отчего-то свет их был тускл, будто сама галерея, а может, зеркала поглощали его.
Рада медленно, словно загипнотизированная, подошла к черному зеркалу. Здесь тьма становилась будто гуще и осязаемей. Тусклый свет сюда почти не долетал — самая ближайшая лампочка перегорела.
В старинном зеркале ничего не отражалось, и Рада начала тереть его, убирая слой въевшейся пыли. И если вчера ей с трудом отдалось расчистить крошечное пятно, то сегодня все было иначе. Зеркало словно само мечтало освободиться от вековечной грязи, и вот уже через несколько минут Рада различила в нем свое отражение и зыбкие очертания других предметов, что находились неподалеку. «Видимо, это и правда обсидиан, — подумала Рада. — Слишком уж нечетко это зеркало отражает людей и вещи».
Вдруг поверхность черного зеркала задрожала, будто по нему пошли волны. Рада замерла, всматриваясь в глубину. А потом ей послышался слабый, едва слышимый голос, доносящийся из черноты стекла:
— Лиза… Лиза…
Голос был тонким, просящим, полным невыразимой тоски.
Рада попыталась отступить на шаг, но ноги не слушались ее, и теперь, когда поверхность зеркала успокоилась, из его нутра проступило другое отражение. Рада больше не видела себя. Оттуда, с той стороны мутного стекла на нее смотрело чужое лицо. Бледное, с невыразительными чертами, лишенными какой-либо привлекательности, и огромными, полными отчаяния глазами. Пожалуй, только эти глаза и оживляли такое невзрачное лицо. Они были голубыми, словно весеннее небо, и полны такой боли, что сжималось сердце. Русые волосы девушки были жидки и распущены, небрежно падая на плечи. Черное платье сидело мешковато, подчеркивая ее худобу.
Она смотрела прямо на Раду. В ее взгляде не было угрозы, а была мольба, бездна одиночества и просьба о помощи. Медленно, словно сквозь толщу вязкого киселя, она подняла руку и протянула ее к Раде. Девушка беззвучно шевельнула губами, силясь что-то сказать.
— Кто ты? — прошептала Рада, застыв на месте.
Девушка в зеркале дернулась, словно испугавшись, и сморгнула, а потом пробормотала:
— Лиза… Лизавета…
Она шагнула вперед и подошла вплотную к стеклянной границе, которая еще отделяла ее мир, зазеркальный, от этого. Она уперлась ладонями в зеркало, и Раде показалось, что поверхность прогнулась под этим давлением, как натянутая пленка. Лицо Лизы исказилось от отчаяния. Она все водила и водила ладонями по стеклу, и Рада, не отдавая себе отчета, вдруг протянула руку и, раскрыв ладонь, тоже положила ее на зеркало.
Девушка на той стороне приложила свою ладонь в то же место, что и Рада, и последняя ощутила, как на нее пахнуло могильным холодом. Испуганная, Рада отдернула руку. Но девушка в зеркале потянулась за ней, и ее ладонь прошла сквозь невидимую преграду.
Рада застыла в параличе ужаса. Она видела прямо перед собой серую руку, видела черные ленты вен под прозрачной кожей, видела синюшные, как у покойника ногти, которые готовы были впиться в нее…
Глава 14
Ольховка, наши дни
Эта рука тянулась к Раде, и вот тонкие пальцы уже готовы впиться в запястье девушки и утянуть ее внутрь, в эту черную, бездушную пустоту зазеркалья…
— Рада! Ты где?
Откуда-то издалека, словно из-под толщи воды, раздался знакомый и такой родной голос. Рада встрепенулась и с криком отпрянула от зеркала. Споткнувшись обо что-то на полу, она не удержала равновесия и упала, приземлившись на пятую точку.
Когда Рада снова взглянула в зеркало, то не увидела ничего кроме его гладкой мутной поверхности и своего зыбкого отражения.
Не помня себя от страха, она вскочила на ноги и бросилась прочь из галереи. Дверь за ней захлопнулась с таким грохотом, что с потолка посыпалась штукатурка. Лишь краем сознания Рада отметила, что дверь она не трогала, не потянула на себя, чтобы закрыть. Она лишь выскочила в нее, а та закрылась сама, будто кто-то недовольный ее вмешательством стремился выгнать Раду вон, отгородить ее от галереи.
Завернув за угол, Рада почти врезалась в Алексея. Он как раз шел в ее сторону, продолжая звать.
— Рада? Что случилось? Ты, кажется, кричала? — обеспокоенно спросил Иволгин.
Она, запыхавшись, уставилась на него. Даже полумрак, царивший в коридоре, не мог скрыть от Алексея испуганных глаз Рады.
— Ничего… — выдавила она, едва переводя дыхание. — Все нормально…
— Да брось! — Он шагнул к ней, взял за плечи и заставил посмотреть на себя. — Ты бледна, как сама смерть, и вся дрожишь. А ну-ка, пошли отсюда.
Он не стал слушать возражений, взял ее под локоть твердой рукой и потащил в сторону лестницы. Впрочем, Рада и не сопротивлялась. Наоборот, она с облегчением приняла помощь и наконец-то выдохнула.
Свежий воздух, благоухающий весенними цветами и хвоей, заставил Раду полностью прийти в себя и скинуть морок видений. Она часто моргала, все еще не веря, что на улице сияет солнце, а по небу лениво ползут облака. Там, в зеркальной галерее, мир был совсем иным, пропахшим пылью, воском, тоской и страхом.
— Пройдемся? — предложил Алексей, и Рада согласно кивнула.
Они сошли с крыльца и направились по тропинке, что бежала через заросший парк.
— Давай не пойдем через ваш раскоп, — взмолилась Рада.
— Конечно, вот здесь есть еще одна дорожка, обойдем с другой стороны, — понимающе кивнул Алексей.
Некоторое время они молча шли рядом. Со стороны могло показаться, что они куда-то спешат — так быстр был их шаг, но по мере удаления от усадьбы, поступь их замедлялась, и волнение Рады отступало.
Иволгин не задавал никаких вопросов, давая ей возможность прийти в себя. Она же чувствовала, как у нее начала раскалываться голова от навязчивых мыслей, главной из которых был вопрос: что произошло с ней перед тем зеркалом? Это было видение? Галлюцинация? Или она погрузилась в неожиданный сон и увидела кошмар? Ей почудилась и та девушка, и ее зов, и рука, что высунулась из-за черного стекла и потянулась к ней? Показалось? Или же все это произошло наяву?
Рада поежилась и скрестила руки на груди, пытаясь совладать с пробивавшей ее дрожью.
Когда они вышли на берег Ольши, где тихая вода, журча, огибала камни и отражала синее небо и заросли шиповника, Иволгин остановился и повернулся к Раде.
— Пришла в себя? — спросил он.
— Я и не была не в себе, — ехидно ответила она, надевая на себя свою обычную маску.
— Не хочу с тобой спорить по мелочам, — мягко сказал Алексей. — Давай, рассказывай. Что там произошло?
Рада отвела глаза в сторону, понимая, что, сколько бы она ни хорохорилась, но Иволгина ей не провести. Он слишком хорошо ее знал. И он не отстанет, пока не докопается до правды.
Она провела ладонями по лицу и потерла веки, будто пытаясь избавиться от только что увиденных ею картин.
— Сначала я работала с зеркалом, которое вынесли из галереи, а потом пошла туда. Меня словно магнитом влекло, и я слышала голос, — призналась Рада.
