Богиня любви прижимается ко мне всем телом. Я чувствую, какая у нее нежная кожа. Как же мне хочется ее поцеловать! Но она прикладывает к губам указательный палец.
– Знаешь, ты самый важный для меня человек, – сообщает она и материнским жестом гладит меня по лбу. – Я тебя люблю… но я не влюблена, во всяком случае пока. Сначала ты должен отгадать загадку.
Она берет мои руки и начинает их массировать.
– Я не всегда была богиней, сначала я была смертной женщиной. У меня были необыкновенные мать и отец, это они научили меня так сильно любить. Я хочу, чтобы у нас с тобой было что-то настоящее, грандиозное, а не так, ни рыба ни мясо. Настоящая любовь – вот к чему я стремлюсь. Хочешь, чтобы я в тебя влюбилась, – изволь совершать чудеса. Отгадай загадку. Напомню ее тебе: «Лучше Бога, хуже дьявола. У бедных есть, у богатых нет. Съешь – умрешь».
Она целует мои пальцы, кладет их себе на грудь. Потом берет сердце, которое, похоже, только и ждало, когда же на него обратят внимание.
– Не обессудь, сердечко, моему другу ты не очень нравишься. – она подмигивает мне. – Во всяком случае, его интересуешь не ты.
Сердечко дрожит от волнения.
Я повторяю попытку ее обнять, она уворачивается.
– Если тебе очень хочется, мы могли бы заняться любовью, но ты получил бы только мое тело, но не душу. Думаю, тебя бы это не осчастливило, а разочаровало…
– Я ко всему готов! – выпаливаю я.
– Ко всему-всему?
– Знаю, вы можете меня уничтожить, но я готов принять и это.
Она смотрит на меня со смесью веселья и удивления.
– Многие мужчины уже умерли от печали или покончили с собой от любви ко мне, но тебе я не хочу причинять зла, даже наоборот.
Она глубоко дышит.
– Теперь мы связаны навечно. В конечном счете если ты будешь хорошо себя вести, то мы сможем, быть может, пережить момент экстаза.
После этих слов она встает, прижимается ко мне, забирает свое живое сердце и уходит.
Я чувствую себя болваном. Внезапно меня посещает странная мысль: вдруг это сердце принадлежало кому-то из ее отвергнутых возлюбленных? Одному из тех, кого она «любила, но в кого не была влюблена»? Меня бросает в краску, мои щеки буквально горят. Никогда еще я не чувствовал такого смятения. Это же она хуже дьявола и сильнее Бога… Съем – умру.
В дверь опять стучат, да так громко, что я подскакиваю. На сей раз это Фредди – всклокоченный, перекошенный. Он с трудом выдавливает:
– Скорее! Мэрилин пропала…
Я бегу следом за ним. Мы собираем на поиски соседей и друзей. Мы носимся по всем улицам и улочкам Олимпии, забираемся даже в незнакомые ее углы. Сатиры, херувимы и кентавры заглядывают вместе с нами за памятники и статуи, шарят в кустах.
– Мэрилин, Мэрилин!
Ко мне возвращается предчувствие, которое мучило меня в мою бытность смертным, когда я смотрел на объявления о пропавших детях, мальчиках и девочках, намеренно состаренных компьютером, с номером телефона для звонка родителям. Те умоляли похитителей откликнуться с экранов телевизоров и на радиоволнах. Позже об этих детях переставали говорить, объявления на стенах постепенно жухли и истрепывались, шло время, о пропавших забывали.
– Мэрилин, Мэрилин!
Мы прочесываем город. Из-за большой яблони на его центральной площади появляется робкое существо. Это ангелочек, прозванный мною Мушкой, девочка-мотылек сантиметров в двадцать росточком, нервно бьющая длинными синими крылышками. Опять она старается что-то объяснить мне жестами, манит меня за собой, в сады на севере города. Там журчат, выбрасывая изогнутые переливающиеся струи, большие скульптурные фонтаны.
– Ты знаешь, где Мэрилин?
Мушка не летит, а скорее мечется, я бегу за ней. Эта малютка – одна из первых, кого я повстречал в Эдене. Надо будет попытаться понять, что связывает меня с этой крылатой принцессой.
Мы пересекаем сад, другой, третий. Наконец я вижу среди стеблей гладиолусов сандалию. Она надета на женскую ступню. Потом у меня выходит разглядеть лодыжку, икру, колено, бедро, туловище и воздетую к небу руку со скрюченными пальцами. Мэрилин Монро хрипит – такие звуки может издавать животное, но не человек.
Я падаю на колени, тяну ее на себя и отшатываюсь при виде зияющей у нее в животе дыры. Сколько же раз этой душе уготовано умереть?
Вокруг никого, только мы с ангелочком. Я подбираю сухую ветку и поджигаю ее своим анхом, получается факел. При его свете я вижу, во что превратилось лицо самой знаменитой актрисы всех времен. Неужели уже поздно? Я кричу изо всех сил:
– Она здесь! Сюда скорее!
Я размахиваю своей горящей веткой. Актриса открывает глаза, она жива. При виде меня она с улыбкой бормочет:
– Мишель…
– Тебя спасут, не волнуйся.
Мне страшно даже взглянуть на ее огромную рану. Она продолжает бормотать, рот кривится в улыбке.
– Любовь – меч, юмор – щит…
– Кто на тебя напал?
Она хватает меня за руку:
– Это был он… богоубийца…
– Ну да, богоубийца. Кто он?
– Это… это…
Она не может договорить, смотрит на меня расширенными глазами и на последнем вдохе произносит:
– Л…
Но ее взор гаснет, пальцы перестают стискивать мою руку, губы смыкаются.
Вокруг нас уже теснятся боги, Фредди обнимает свою бездыханную подругу:
– НЕЕЕЕЕТ!!!
В его объятиях она кажется тряпичной куклой.
– Она успела назвать тебе убийцу? – спрашивает меня Рауль.
– Не имя целиком, а только первую букву, Л, и то я не уверен…
– Бернар Палисси тоже попытался выговорить имя на «Л», – напоминает Мата Хари.
– Вдруг это просто определенный артикль? – ворчит Рауль. – Тогда это может быть кто угодно. Мы даже пола не знаем, вдруг это женщина?
– «Эль» – одно из имен Бога на древнееврейском, – подсказывает Жорж Мельес.
– А еще это могло быть слово aile[2], – замечает Сара Бернар.
Странно и стыдно, что гибель Мэрилин оставляет меня почти равнодушным. Наверное, потеряв Эдмонда Уэллса, моего наставника, я смирился с мыслью, что всех нас перебьют одного за другим. «Здесь все недолговечно…»
– Вычитаем: 84–1 = 83. Осталось всего 83 ученика. Кто будет следующим?
Вопрос задал Жозеф Прудон, мы не обращаем на него внимания.
– Давайте искать общий знаменатель для всех жертв, – предлагает Мата Хари.
– Все просто, – откликается Рауль. – Раз за разом гибнут лучшие ученики. Беатрис, Мэрилин… Они входили в первую тройку.
– Кому может быть выгодно убивать хороших учеников?
– Плохим, – отвечает, не раздумывая, Сара Бернар, указывая пальцем на анархиста-француза, удаляющегося без малейшего признака огорчения.
– Помнится, когда я еще был смертным, в последнем моем воплощении на Земле–1, у меня в лицее был класс, в котором группа самых плохих учеников с наслаждением гнобила лучших: загонит «ботаника» в угол и давай его лупить. Преподаватели опасались, как бы эта банда не проколола им покрышки или вообще не набросилась на них с кулаками в разгар урока, и не смели вмешиваться. Они даже ставили этому хулиганью хорошие отметки. Вот она, «власть разрушительной силы». Спокойствия ради ей уступают.
– Или это, наоборот, кто-то из хороших учеников, желающий любой ценой выбиться в первые и победить, – продолжает Мата Хари. – Он убивает тех, кто отделяет его от окончательной победы.
– У кого сейчас самые лучшие отметки?
Мата Хари припоминает последний пьедестал почета.
– Первый – Клеман Адер, за ним идем почти ноздря в ноздрю я и…
– Прудон, – заканчивает за нее Рауль.
Фамилия анархиста у всех нас на кончике языка. Как равнодушно он бросил: «Вычитаем…»
– Нет уж, обвинить его было бы слишком просто, – возражает Жорж Мельес. – Он обгоняет всех игроков в своей группе, зачем ему рисковать и идти на убийство?
Шум крыльев заставляет всех задрать голову. Афина приземляется на своем крылатом коне, спрыгивает на землю, над нами проносится ее сова. Мы стоим молча, богиня правосудия обращается к нам громовым голосом:
– Богоубийца бросил нам новый вызов и боги снова гневаются! – провозглашает она.
Она подходит к мертвому телу. Подоспевшие кентавры оттирают Фредди от тела возлюбленной, поднимают ее с земли, кладут на носилки и быстро накрывают одеялом.
– Участь Атласа была бы слишком легкой карой для убийцы из вашего числа. Атлас в конце концов привык. Значит, наказание должно быть еще более тяжелым. Я искала и нашла: мы обречем его на Сизифовы муки. Подобно Сизифу, он будет вечно толкать свой камень вверх по горному склону.
Ее речь встречают негромким ропотом.
– Я помню, что идею пытки бесполезным трудом в свое время подхватили нацисты. В своих концентрационных лагерях они заставляли узников таскать по кругу тяжелые бетонные блоки или перемещать кучи камней, а потом тащить их на прежнее место. Любое дело, даже причиняющее боль, можно вытерпеть, если в нем есть смысл. А вот если лишить дело всякого смысла…
– Вы сможете понаблюдать за этим наказанием вблизи. Ваш лекционный курс завершен, дальше вами займутся внештатные преподаватели. Первым из них станет Сизиф.
Сказав это, богиня пришпоривает своего Пегаса и устремляется на вершину Олимпа. Фредди, стоящий рядом со мной, сражен утратой своей невесты-звезды. Он едва держится на ногах от горя, мы подпираем его с четырех сторон.
– Выше голову, – бормочет Рауль, – мы вернем ее тебе.
Раввин не отзывается, и мой друг объясняет ему, что актриса уже, наверное, превратилась в химеру: в птицу лирохвоста, в единорога, сирену. С острова она никуда не денется. Здесь, по принципу химика Антуана Лавуазье, «ничего не пропадает, ничего не создается, все превращается».
8. Энциклопедия: видение
Если всю историю человечества сжать в одну неделю, то один день будет эквивалентен 660 миллионам лет.
Представим, что наша история начинается в 0 часов в понедельник с появлением Земли как твердой сферы. В понедельник, во вторник и утром в среду ничего не происходит, а вот в полдень среды зарождается бактериальная жизнь.
Четверг, пятница, утро субботы: размножение и быстрое развитие бактерий.
Днем в субботу, где-то в 16 часов, появляются первые динозавры, исчезающие через пять часов. Более мелкие и уязвимые живые существа расселяются где и как попало, рождаются и исчезают, остаются только случайно выжившие при природных катаклизмах.
В ту же субботу, за три минуты до полуночи, возникает человек. За четверть секунды до полуночи вырастают первые города. За сороковую долю секунды до полуночи человек сбрасывает первую атомную бомбу и удаляется от Земли, чтобы ступить на Луну.
Мы воображаем, что история наша тянется уже долго, но на самом деле в качестве «современных разумных существ» мы существуем какую-то сороковую долю секунды перед окончанием недели, что успела просуществовать наша планета.
Эдмонд Уэллс, Энциклопедия относительного и абсолютного знания, том V
9. Сон о дереве
Пробуждение далось мне нелегко. Ночью мне снилось, что я очутился на многолюдной улице Нью-Йорка, меня толкают горожане, бегущие в разные стороны. Я обращаюсь ко всем с вопросом: «Кто-нибудь меня знает? Кто-нибудь может хоть что-то рассказать обо мне? Кто-нибудь знает, кто я, почему я здесь?» Оказавшись в конце концов на крыше какой-то машины, я ору: «Кто знает, кто я, почему существую, а не превращаюсь в ничто?» Кто-то останавливается и кричит в ответ: «Не знаю насчет тебя, а вот насчет меня ты можешь знать». Другие начинают спрашивать друг друга: «Ты не знаешь, кто я такой? А кто ты? Не знаешь, зачем мы здесь? Вот ты, ты не знаешь, зачем я существую? Кто владеет всей этой информацией?» Появляется Эдмонд Уэллс, он говорит: «Решение в дереве». И он указывает мне на большую яблоню в центре Олимпии. Я подхожу к ней, касаюсь ее коры – и меня как бы всасывает внутрь дерева. Я превращаюсь в… белый сок, теку к корням, там напитываюсь микроэлементами и поднимаюсь вверх по стволу, по коре, к ветвям, добираюсь до листвы, распространяюсь по зеленым жилкам, вбираю свет, спускаюсь и растекаюсь по всему дереву в виде жидкости, так я соединяю корни с верхними, самыми тонкими ветвями.
Ассоциативное мышление. Сок превращался в сгустки, в клетки, в человечество. Я представил, что корни дерева – это его прошлое, ветви – будущее. Я циркулировал по ветвям как по вариантам человеческого будущего. Я сновал взад-вперед, от ствола к ветвям, меняя варианты будущего, просто скача с ветки на ветку. Мне были видны последствия каждого выбора. Плоды превращались в варианты нашей планеты, это немного напоминало миниатюрные миры, которые я видел у Атласа.
Я просыпаюсь, тру глаза. Что за странный сон! Он изрядно меня измотал. Этим утром мне не хочется идти учиться. В конце концов, мне это не по возрасту! Вспоминается вчерашняя сцена с Афродитой. Я понимаю, что несчастные мужчины подпадали под ее чары, порабощенные таким сложным существом. Надо подумать о чем-то другом. Я решаю остаться в постели, во власти снов.
Стоит мне закрыть глаза, как я опять оказываюсь внутри дерева, превращаюсь в сок, готов к новым древесным приключениям. Но меня выдергивает из коры пронзительный звук. Это утренний колокольный звон. Какой нынче день? Суббота. Это по воскресеньям нам дают поспать подольше.
Я решаю встать и тащусь к зеркалу. Там меня встречает тип с помятой физиономией и щетиной на щеках – я сам. Я умываюсь холодной водой, чтобы проснуться, и следую утреннему ритуалу: душ, бритье, тога… За этим следует завтрак в Мегароне: кофе, чай, молоко, джемы, круассаны, бриоши, тосты… Фредди молчит, кажется, он чего-то ждет.
– Что станет с народом женщин-ос без Мэрилин Монро? – спрашивает Мата Хари.
– Что станет со всеми нами? – подхватывает Сара Бернар. – Без Мэрилин у нас не осталось страховки, как нам теперь сдержать Прудона? У него многочисленная и умелая армия. Он сможет одолеть нас одного за другим.
Гюстав Эйфель и Сара Бернар возвращаются к идее альянса для поражения войска анархиста. Рауль озабочен другим:
– Если люди-крысы сунутся ко мне в горы, я должен буду оказать им сопротивление. Хоть камнями швыряйся, хоть перекрывай перевалы! Зато мне не придется спускаться на равнины и сражаться с его ордами, особенно теперь, когда он посылает вперед своих рабов, подставляя их под вражеские стрелы, ожидая, когда их запасы истощатся.
– Откуда Прудон позаимствовал эту тактику?
– По-моему, людей гнали на убой как скот еще полководцы средневекового Китая, – говорю я, знаток «Энциклопедии». – Они держали их на голодном пайке, лишь бы дожили до ближайшего сражения. Их выталкивали вперед, используя как живой щит.
– Какое презрение к своим сородичам! – ахает Сара Бернар.
Мы обсуждаем стратегию. Люди-лошади Сары Бернар и люди-тигры Жоржа Мельеса еще слишком далеко от мест, где бесчинствуют люди-крысы Прудона, бесполезно принуждать их к марш-броскам, чтобы сколотить одну большую армию.
– Женщины-осы – главная забота Прудона. Пока он с ней разбирается, мы найдем решение.
– Что будет, если он захватит всю планету? – беспокоится Гюстав Эйфель.
Сара Бернар сухо отвечает:
– Тогда все женщины окажутся рабынями. Сами видели, как обращаются мужчины-крысы со своими спутницами, сестрами и дочерями!
– А уж как безжалостны они ко всем чужим… – причитает Жорж Мельес.
– Этот Прудон – пучок противоречий, – замечает Мата Хари. – С самого начала он провозглашает мир «без бога и без господина» и сам же старается установить планетарную тиранию с опорой на насилие и на касты.
– Это принцип «зло нужно вытравлять злом», – подсказывает Жорж Мельес.
– Он борется с фашизмом фашистскими методами: насилием, ложью, пропагандой, – добавляет Сара Бернар.
– Когда речь заходит о политике, крайне правые позиции не так уж отличаются от крайне левых, как нас ни пытаются убедить в обратном, – говорит Жорж Мельес. – Все они просто борются против центра – вот что происходит. Кстати, «экстремисты» зачастую находят поддержку у одних и тех же людей: завистников, озлобленных, националистов, реакционеров; под прикрытием «высшего идеала» они прибегают к помощи вооруженных банд, не чураются голого насилия, демагогии и лживой пропаганды.
Ему никто не смеет возразить, но я чувствую, что не все с ним согласны. Рауль, например, всегда, насколько я знаю, считал центристов бесхребетными, нуждающимися в том, чтобы их время от времени трепали с флангов.
– У крайних партий схожие ценности, – поддакивает Сара Бернар. – Обычно все начинается с изгнания из политической жизни женщин. Таков первый признак. Дальше наступает очередь интеллектуалов и всех, кто может критиковать власть.
Мы косимся на Прудона, сидящего за столом в одиночестве. Похоже, он ушел мыслями в партию, которую разыгрывает.
10. Мифология: Сизиф
Это имя означает «очень мудрый». Он – сын Эола, мужа плеяды Меропы (дочери Атласа). Сизиф заложил город Коринф.
Расположившись в Коринфе, его люди контролировали перешеек, нападали на путников и обкладывали их данью. Так у них появились средства для ведения войны, так началось процветание Коринфа. От разбоя Сизиф постепенно перешел к мореплаванию и торговле.
Как-то раз Зевс обратил внимание на жительницу Коринфа Эгину, дочь бога рек Асопа, и повелел ее похитить. Сизиф сообщил Асопу имя обидчика и получил в награду неиссякаемый фонтан. Зевс не простил ему измену и приказал Танатосу, богу смерти, покарать Сизифа вечной каторгой.
Хитрец Сизиф уговорил Танатоса примерить на себя заготовленные для него кандалы. В результате бог смерти стал пленником Коринфа. Царство мертвых в отсутствие своего божества опустело.
Зевс, все сильнее гневаясь, отправил Ареса, бога войны, освобождать бога мертвых. Заодно он приказал ему пленить слишком хитрого владыку Коринфа.
Сизиф не намеревался легко сдаваться. Он изобразил покорность, но перед спуском в царство мертвых попросил жену не хоронить его тело. Спустившись во владения Гадеса, он добился разрешения вернуться на три дня к живым людям, чтобы наказать свою вдову, не предавшую его земле.
Попав в Коринф, он отказался возвращаться к мертвецам. В этот раз Зевс обратился к Гермесу, тому было велено вернуть Сизифа силой. Судьи Ада рассудили, что такое неповиновение заслуживает показательной кары, и приговорили его к наказанию, придуманному специально для него: вечно толкать на гору огромный валун, который, оказавшись на вершине, тотчас же катился вниз по другому склону, и его опять приходилось толкать наверх. Когда Сизиф пытался передохнуть, Эриния, дочь богини ночи Нюкты и Кроноса, возвращала его к сизифову труду ударами кнута.
Эдмонд Уэллс, Энциклопедия относительного и абсолютного знания, том V(по Франсису Разорбакуи «Теогонии» Гесиода, 700 г. до н. э.)
11. О значении городов
Улочки Олимпии оживают, в небе парят грифоны, местные толстые городские голуби. Разница в том, что эти «голубки» не воркуют.
Восемьдесят три выживших ученика в белых тогах приветствуют и подбадривают друг друга.
Мы тянемся длинной вереницей на Елисейские поля, на новый урок божественности. Перед нами предстает Ора, она провожает нас в квартал так называемых богов на подхвате на юге Олимпии.
Этот квартал мне плохо знаком. Здешние дома отличаются один от другого. Это, конечно, не дворцы богов, но оригинальностью они превосходят дома учеников. Некоторые постройки классического вида на первый взгляд смахивают на учреждения. Управлять таким большим городом невозможно без чиновничества.
Ора подводит нас к строению в коринфском стиле, похожему на внушительную античную виллу. Его окружают мраморные колоннады и позолоченные скульптуры. Стены покрыты барельефами, изображающими крупные города древности и современности.
Мы переступаем порог и попадаем в класс со стенами кирпичного цвета. На полках вдоль стен расставлены макеты городов из разных эпох.
Большой макет справа – детский электропоезд с платформой на фоне миниатюрных холмов и речек. Слева – колонны города под стеклянным куполом. На стенах висят планы городов разных размеров.
Мы слышим грохот камня, передвигаемого вверх по склону. Выйдя, мы видим человека позади огромного круглого валуна, он с усилием толкает его в нашу сторону. Над ним порхает маленькая крылатая брюнетка с костлявым лицом, стегающая его кнутом.
Свергнутый царь Коринфа оставляет свой валун у двери класса. Эриния не возражает, чтобы он временно отвлекся от своей каторжной повинности. Он благодарит ее, входит, волоча ноги, поднимается на помост, устало садится, утирает лохмотьями тоги пот со лба. Все его тело исполосовано кнутом.
– Прошу прощения, – говорит он нам, переведя дух, потом со страдальческой гримасой, с долей недоумения, обводит нас взглядом. На его лице мученика появляется улыбка. – Рад вас видеть, благодаря вам я могу немного передохнуть.
Кто-то хочет дать ему воды из кулера, но Эриния отталкивает доброхота. Новый преподаватель советует нам не проявлять подобных инициатив.
– Значит, так. Меня зовут Сизиф, я ваш новый инструктор в Эдене.
Не отступая от ритуала, он пишет свое имя на доске.
– Я не бог-учитель, я бог на подхвате. Со мной вы разберете важное в божественном ремесле понятие – город.
Он свистит в два пальца, снаружи до нас опять доносится непонятный звук. В классе появляется Атлас, согнувшийся под огромным шаром диаметром в три метра. Это наш рабочий мир, Земля–18.
В этом стеклянном шаре находится планета, дом для наших народов. Пусть она – всего лишь объемное отражение настоящей планеты, плывущей где-то в космосе, мы все равно взволнованы новой встречей с «нашей Землей», с ее океанами, озерами, городами, копошащимися человечками, за которыми мы спешим понаблюдать в лупы наших анхов.
Гигант опускает свою ношу на подставку и проводит тыльной стороной ладони по лбу. К нему подходит Сизиф, герои обнимаются, оба глядят друг на друга с печалью. Оба, вероятно, считают себя жертвами несправедливости, но мирятся со своей участью.
– Крепись, мальчик мой, – напутствует Сизифа великан.
В классе шепчутся. Мы рады снова видеть планету, на которой пасутся наши смертные стада. Нам любопытно, что произошло с ними за ту ночь, пока они были предоставлены самим себе.
Сизиф провожает взглядом великана, удаляющегося тяжелой походкой, держась за бока. Потом бог на подхвате выдвигает ящик своего письменного стола и берет оттуда анх. Он светит на нашу планету прожектором, внимательно изучает наши «художества». Потом встает на скамеечку, чтобы быть вровень с экватором планеты.
– Что ж, дела идут неплохо, – объявляет он наконец. – Впрочем, складывается впечатление, что вы слишком уж доверились своей способности импровизировать: чего только стоят эти войны на скорую руку, эти надуманные религии…
Мы ждали, что он проявит больше энтузиазма.
– Совсем немногие из вас потрудились разработать глобальную долговременную стратегию. Культуры, проистекающие из реакции страха, – это едва ли не все, что я вижу.
В классе уже ропщут.
– Как справиться со своим страхом?
Он ждет от нас ответа, не получает его и решает ответить сам:
– Сплочением, самозащитой, сосредоточением сил. Некоторые из вас уже сделали это, но и они не продвинулись далеко. Поэтому я начну с концепции, имеющей первостепенную важность для продолжения игры.
Он пишет на доске слово «город» и берет его в кавычки.
– Резюмирую предшествующие ступени развития. Вы прошли через этап кочевых племен, орд пещерных людей, с толпами людей, ютившихся в хижинах, за ними последовали деревни, укрепленные поселения, поселения за крепостными стенами. Пришло время перейти к строительству больших красивых городов.
На доске появляется следующее слово «цивилизация».
– «Цивилизация» происходит от латинского civis, «город». Считалось, что человек цивилизуется, когда принимается строить города. Монголы, например, их не строили, потому монгольской цивилизации в истинном смысле этого слово не существует. Скоро мы к этому вернемся.
Сизиф возвращается за свой стол, морщит лоб:
– Для начала понаблюдаем за вашими народами в уже существующих городах и попробуем различить процветающие, загнивающие и приходящие в упадок.
Мы склоняемся над Землей–18 со своими лупами-анхами и исследуем поверхность планеты на предмет агломераций. Самая крупная – без сомнения, столица царства людей-скарабеев Клемана Адера. На втором месте город людей-китов Фредди Мейера. Оба этих великолепных города усеяны памятниками, в них зеленеют сады, их жители избавлены от голода благодаря большим запасам зерна.
– Сначала, как вы наверняка заметили, бурно развивались города на возвышенностях, – комментирует наш внештатник. – А почему?
– Там воздух чище… – предполагает Симона Синьоре.
– Высота позволяет лучше защищаться от нападений, – говорит Рауль, недаром он загнал свою столицу высоко в горы.
Сизиф кивает:
– Верно, но с течением времени концепция укрепленного города в горах становится, как видите, тупиковой. Почему?
Руку тянет Анри Матисс, бог людей-слонов.
– Там холодно!
– Стены мешают городу разрастаться. Как и ущелья, – дополняет Осман.
Сизиф опять кивает и наводит свой анх на один из городов людей-волков Маты Хари. Той, столкнувшейся с ростом населения, пришлось строить жилье вне оборонительных стен, потом настала очередь второго кольца защитных стен. Когда она уткнулась в неприступные скалы, дальнейшему расширению был положен конец.
– Что-нибудь еще?
– Крестьяне с равнины, спасаясь от вторгнувшегося врага, торопятся укрыться в укрепленном городе, бросая свои поля, тут же подвергающиеся опустошению, – говорит Сара Бернар.
– Продолжайте. Шевелите мозгами! – поощряет нас бывший царь Коринфа.
– Еду и воду люди доставляют в город на своем горбу, в лучшем случае на ишаках, делая город зависимым от равнины, – вспоминает Рауль, чье поселение людей-орлов кичится своей недоступностью.
– И?..
– Посредники и носильщики все время требуют прибавки. То, что на равнине обходится в десятку, в горах стоит уже полсотни.
Мари Кюри знакома с этим ограничением и подумывает о том, чтобы спустить вниз свой город людей-игуан, окруженный пропастями.
– Мы перечислили ограничения горных городов… Каким же городам светит, по-вашему, лучшее будущее?
– Тем, что в лесах, – подает голос Жан-Жак Руссо, бог людей-индюков.
– Времена собирательства и охоты миновали, – напоминает учитель, – лес мешает доставке продовольствия и не дает вовремя заметить надвигающегося врага.
– Зато лес для строительства, считай, бесплатный, – защищается Жан-Жак, не желающий сдаваться.
– Скоро вам придется тушить большие пожары, и вы откажетесь от деревянных домов. Для строительства удобнее близость к карьерам.
Мы продолжаем поиск.
– Как насчет городов посреди равнин? – предлагает Вольтер, чтобы не отстать от остальных.
– Легкая мишень для орд всадников. Вы видели, что большинство равнинных городов становились их первыми мишенями.
– Города на морском берегу? – спрашивает Эдит Пиаф.
– Само собой, такой прибрежный город трудно полностью окружить, зато ему грозят нападения морских пиратов. Жителям приходится беспрерывно вглядываться в горизонт.
Я помалкиваю, хотя хорошо помню вторжение со стороны равнины и единственный путь спасения – по морю.
Бруно, бог людей-соколов, заявляет, что его выбор – это города посреди пустыни.
– В пустыне видишь врага издалека. К тому же врагу будет нечего пить и есть, если он прибегнет к осаде.
– Осажденным тоже будет грозить голод, – возражает Сизиф. – Так как же обеспечить городу защиту и покой, не забрасывая его в высокогорье, на берег моря или в бесплодную пустыню?
Я поднимаю руку:
– Надо строить город на острове.
– Нет, когда город от всего отрезан, это тормозит торговлю и грозит распространением близкородственных браков. Остров – слишком замкнутый мирок. Но вы движетесь в правильном направлении. Нужен не остров в открытом море, а…
– …остров посреди широкой реки, – догадывается Мата Хари.
Бывший царь Коринфа удовлетворенно кивает:
– Именно! Остров на реке… Доказательство – опыт Земли–1.
Он разворачивает карту Франции на Земле–1 и показывает Париж, город, зародившийся на острове посреди реки, потом Лион, Бордо, Тулузу…
– Все это – французские города, ведь у вас французский поток, но можно привести и другие примеры: Лондон, Амстердам, Нью-Йорк, Пекин, Варшава, Санкт-Петербург, Монреаль… Практически все современные большие города на Земле–1 зарождались на речных островах. Перечислите другие преимущества городов, построенных на середине рек.
Я рисую на столе остров посреди реки. Мое внимание привлекает надпись, оставленная, вероятно, учеником из прежнего потока. Он вырезал лучом своего анха: «Спасем Землю–1, единственную планету, где есть шоколад».
Я собираюсь с мыслями. Так в чем смысл создания города на острове посреди реки?
– Вода вокруг – естественная преграда. Лошадям ее не преодолеть, пехоте тоже, – перечисляет прагматик Рауль.
В классе лес рук.
– Город, окруженный водой, трудно осадить.
– Его население не уморить голодом.
