– А ток мой, – тут же отозвался Вениамин.
– Метод общий, – пояснил я. – Записывайте на двоих в одну тетрадь. Сначала попробуем на мне.
Я закатал рукав, и Вениамин наложил мне на запястье две смоченные прокладки и подвёл к ним провода.
Под прокладками кожу мелко защипало, потом по запястью разлилось тепло, и в нос ударил горький запах распаренного сабельника.
В детстве, в другом мире, мне делали это в районной поликлинике, и щипало тогда ничуть не слабее.
– Годится, – сказал я. – Никанор, давай руки.
Через десять минут приказчик осторожно сжал и разжал пальцы, потом ещё раз, и уставился на свои ладони, приоткрыв рот.
– Тепло, барин, – сказал он. – Ровно в печку руки сунул. И гнутся.
– Теперь слушай, – сказал я. – Лечение помогает, пока руки бережёшь. В ледник ходишь в валенках и в поясе из собачьей шерсти, рукавицы на меху. Час поработал – десять минут у печки.
– Так хозяин не позволит, барин. Десять минут на час – это ж сколько за день набежит...
– Позволит. Я ему напишу, и он подпишет. Прохор Саввич человек понятливый.
Дверь процедурной распахнулась, и в неё протиснулся Обухов в одной рубахе, распаренный после первой купели и с улыбкой до ушей.
– Это что за машина? – он ткнул пальцем в аппарат. – Ток? Мне того же, только посильнее!
– Сила тока тут дело второе, Пров Силыч, – с жаром начал Вениамин. – Главное, проводимость. Вода, к примеру, проводит ток превосходно, и чем дольше тело в ней...
– Вениамин, – сказал я.
Он осёкся на полуслове и покраснел до самых ушей.
– Купель двадцать минут, – повторил я. – Ток малый, по прописи. И отбой в одиннадцать.
– Понял, барон, понял! – закивал купец.
Вениамин тоже закивал, часто и старательно.
А вечером я впервые за неделю спокойно поужинал, ни разу не встав из-за стола, и лёг спать задолго до полуночи.
Меня разбудил стук в дверь, тихий и настойчивый, и часы на каминной полке показывали четверть второго.
На пороге моей спальни стоял банщик Ефим в тулупе поверх исподнего, и в руке у него белел сложенный вчетверо листок.
– Барин, простите, – зашептал он. – Купец этот, Обухов, третий час из купели не вылезает. Я спать ушёл, а он, видать, сам пробрался.
– А ты куда смотрел?
– Так ведь не один он там, барин. Лекарь молодой при нём сидит с тетрадкой и пульс ему считает. Велел вам записку снести и сказать, чтобы бегом к нему.
Я развернул листок, и почерк Вениамина прыгал по бумаге так, что строчки налезли одна на другую.
«Всеволод Сергеевич, я наблюдаю у купца Обухова явление, доселе неизвестное науке, и прошу вас прибыть немедленно. Пульс сто сорок и продолжает расти, а настроение у пациента превосходное».
Глава 3
Я дочитал записку до конца, сунул её в карман и уже заранее нащупывал ногами сапоги под кроватью.
– Давно он в воде? – спросил я, натягивая рубаху.
– С одиннадцати, барин. Я его в одиннадцать сам из купальни выставил, свет погасил и спать пошёл. А он, видать, вернулся.
– А лекарь?
– Лекарь около полуночи пришёл. Ящик свой с проводами принёс и на табурет у купели поставил. Гудит ящик.
Пальцы мои на пуговице замерли, и Ефим, поймав мой взгляд, на всякий случай попятился к двери.
Увидев у купели гальванический аппарат, я сразу понял: Вениамин ставит опыт, причём уже второй час.
– Буди Елизавету Павловну, – велел я. – Скажи, что купец перегрелся в купели. Пусть берёт часы и полотенца.
Ефим загрохотал сапогами по лестнице, а я сорвал с вешалки тулуп и выбежал во двор следом за ним.
Мороз ударил в лицо, и снег под ногами скрипел так громко, что я слышал его даже сквозь стук собственного сердца.
Обычный сеанс я ограничил двадцатью минутами. Час был уже крайней чертой – Лиза предупредила всех, что дальше начнутся необратимые изменения. Обухов просидел в ней почти три часа, а последние полтора через него ещё и гнали ток.
Дверь купальни я распахнул плечом, и в лицо мне ударило горячим паром с запахом берёзовых веников.
Обухов сидел в купели по грудь и во всё горло пел что-то протяжное про ямщика и вороных коней.
Лицо Обухова побагровело до самой шеи, а к правому плечу и к левой икре кто-то примотал бинтами две медные пластины.
От пластин через край купели тянулись провода к аппарату на табурете, и ползунок стоял далеко за красной чертой, которую я сам запретил пересекать.
Вениамин сидел рядом на скамье с часами в одной руке и с карандашом в другой, а на коленях лежала раскрытая тетрадь.
Первым делом я шагнул к аппарату и двинул ползунок до самого нуля, и гудение под крышкой сразу стихло.
– Всеволод Сергеевич! – Вениамин вскочил, и карандаш покатился по мокрому полу. – Вы получили записку? Смотрите, вы только смотрите!
– Пульс?
– Сто пятьдесят. Было сто сорок, когда я писал.
– Барон! – заревел из купели Обухов и шлёпнул ладонью по воде. – Барон, мне двадцать лет! Сердце стучит, как у жеребца! Лезьте ко мне, тут места на троих!
Я присел у края купели и взял его за запястье, и пульс под моими пальцами бился часто и туго, обгоняя сам себя.
Тогда я посмотрел на Обухова лекарским чутьём, тем вторым зрением, которым вижу больного насквозь.
В воде купели всегда растворена жизненная сила, ради неё ко мне и едут лечиться со всей губернии. Обычно она входит в тело медленно, через кожу, и за час человек набирает ровно столько, сколько может унести.
Ток втрое ускорял поступление силы в тело – точно так же днём он проталкивал в суставы Никанора лекарство Варвары.
Прежде всего сила шла к сердцу. На моих глазах оно молодело и колотилось теперь за троих.
Жилы же остались старыми и натянутыми – это я разглядел в нём ещё днём на крыльце. Молодое сердце гнало по ним кровь с такой силой, что рано или поздно какой-нибудь сосуд должен был лопнуть.
– Сколько он под током? – спросил я, не выпуская руки купца.
– Полтора часа, – Вениамин сглотнул. – Я хотел четверть часа, Всеволод Сергеевич. Честное слово, только четверть.
– Рассказывай. Коротко.
– Я пришёл мерить, как новая вода проводит ток, – это мне для тетради нужно было. А Пров Силыч уже сидел здесь. Попросил того же, что днём у Никанора, только посильнее.
– И ты согласился.
– Вы же сами сказали в гальванической, что ток несёт лекарство сквозь кожу, – Вениамин развёл руками. – Я и подумал, что сила воды тоже лекарство. Значит, ток понесёт и её.
Я вспомнил, что сам сказал ему днём у аппарата, и почувствовал, как у меня дёрнулась щека.
– И понёс, – сказал я.
– Понёс! – даже сейчас глаза у Вениамина горели от восторга. – Вы взгляните на бороду. Седина уходит от корней. Я каждые десять минут отмечаю изменения. И пятна на руках бледнеют. Это же явление, Всеволод Сергеевич!
Я взглянул, и у самого подбородка борода у корней потемнела почти до черноты – примерно на палец от кожи.
Старческие пятна на тыльной стороне его ладоней побледнели и почти слились с кожей.
– Явление, – согласился я. – Только через полчаса у этого явления лопнет жила в голове. Это называется удар, Вениамин.
Он побелел и выронил часы, и те закачались на цепочке возле колена, прямо передо мной.
– Пров Силыч, – сказал я громко. – Вылезайте.
– Не вылезу! – купец оскалился во весь рот. – Мне в жизни так хорошо не было, барон! Ещё час, и я вам тысячу дам. Две дам!
– Через час у вас лопнет жила в голове, и Аграфена Ильинична останется вдовой с тремя шубами.
Купец перестал улыбаться, и я впервые за эту ночь увидел в его глазах что-то трезвое.
– Ой… – медленно простонал Пров Силыч. – А как же так?
– Давайте руку.
Вылезал он тяжело, держась за меня и за Вениамина, и вода стекала с него ручьями на каменный пол.
Купец сел на скамью, качнулся и схватился за затылок, а потом из носа у него разом хлынула кровь, заливая грудь.
– Голова, – выдохнул он. – Ох, голова лопнет. И звон в ушах, барон, колокола целые...
– Это жилы, – сказал я Вениамину, прижимая купцу к носу полотенце. – Давление в них такое, что кровь ищет выход. Хорошо, что пошла носом. Хуже, если бы пошла в мозг.
Дверь хлопнула, и в купальню влетела Лиза с часами в кулаке, в шубе поверх домашнего платья, а за ней пыхтел Ефим с ведром снега.
Ей хватило одного взгляда на окровавленного купца и провода у купели – мне не пришлось ничего объяснять.
– Ефим, снег в полотенце и на затылок, – скомандовала она. – Таз горячей воды сюда, и горчицы из моей аптечки. Ноги ему парить будем.
– Горчицы? – переспросил Вениамин.
– Горячая вода с горчицей тянет кровь к ногам, подальше от головы, – Лиза уже считала пульс. – Сто пятьдесят два. Всеволод, по-старому тут надо бы пиявок за уши поставить, лишнюю кровь выпустить.
– Пиявок не надо, – сказал я. – Лишняя у него не кровь. Лишняя у него сила, и её я заберу сам.
Я положил одну ладонь ему на грудь, а другую на шею, туда, где под кожей бешено билась толстая жила.
Сила хлынула в меня сразу, горячая и тяжёлая, и руки заломило болью до самых плеч. Держать её в себе было нельзя: после рощи я и так ещё не набрал прежних сил.
Леонид однажды тоже пересидел в купели, но у него собственный дар выжег лишнюю силу, и она вышла у него из ладони белым огнём. У купца дара не было, и всё, что в него загнали, металось у него внутри и искало выход.
Я огляделся и увидел на стене связку сухих берёзовых веников, заготовленных Ефимом для парной ещё летом.
– Вениамин, веники! Тащи сюда все, сколько есть!
Он сорвал связку с гвоздя и бросил к моим ногам, и я прижал к сухим прутьям колено, не отнимая рук от больного.
Сухое дерево принимает жизнь жадно – это я знал ещё по той веточке тысячелистника, что позеленела у меня в пальцах над огнём Леонида. Я пропускал через себя силу купца и отдавал её прутьям понемногу, чтобы не захлебнуться самому.
Через минуту под моим коленом что-то зашуршало, и сухие прутья покрылись почками, а затем они лопнули и выпустили клейкие зелёные листочки.
Ефим так и замер в дверях с тазом, и вода плеснула ему на сапоги.
– Сто тридцать, – считала Лиза вслух, держа купца за запястье. – Сто двадцать. Сто десять…
Кровь из носа остановилась, Обухов перестал держаться за затылок и откинулся к бревенчатой стене.
– Отпускает, – пробормотал он. – Колокола тише стали. Барон, это что ж такое было?
– Жадность, Пров Силыч, – сказал я. – Ваша и учёная.
Ноги Обухова уже стояли в тазу с горчичной водой, а Ефим прижимал к его затылку полотенце со снегом, и талая вода капала мне на сапоги.
– Девяносто, – сказала Лиза через четверть часа и наконец отпустила его руку. – Восемьдесят восемь. Жить будет.
Купец не дождался конца её слов и захрапел прямо на скамье, привалившись к стене плечом.
– Это ты сделал? – Лиза кивнула на зелёные веники.
– Я. Силу из него надо было куда-то деть, а сухое дерево берёт её охотно.
– А если бы веников не оказалось?
– Тогда пришлось бы держать её в себе, – сказал я. – И к утру у тебя было бы двое больных вместо одного.
Лиза медленно повернулась к Вениамину, а тот вскочил со скамьи ещё прежде, чем она открыла рот.
– Двадцать минут, Вениамин, – сказала она. – Я всем говорила, и тебе первому. Двадцать минут – обычный сеанс. Час – крайний предел, дальше начинаются необратимые изменения.
– Я помню, Елизавета Павловна.
– Помнишь, – Лиза кивнула на бороду купца. – Вот они, необратимые. Седина к нему уже не вернётся. Тебе ещё повезло, что этим всё и кончилось.
Вениамин смотрел в пол, и уши у него покраснели так сильно, что даже пар этого не скрывал.
– Теперь слушай меня, – строго сказал я. – Ты сегодня открыл важную вещь. Ток и правда несёт силу воды в тело, и быстро.
– Значит, я был прав? – он вскинул голову.
– Прав. Поэтому метод и опасен. Полтора часа дали такой эффект. Три часа его убьют. Отныне без меня никаких опытов – ни с водой, ни с током.
– Понял, Всеволод Сергеевич.
– Записи свои оставь. Только никому их не показывай.
Он открыл было рот, потом закрыл его и кивнул, глядя куда-то мимо моего плеча.
Ефим всё стоял у стены и смотрел на зелёные веники у моих ног, и пахли они посреди зимы маем.
– Барин, а с этими-то что делать?
– Запри в чулан. И никому ни слова.
– Могила, барин, – Ефим тяжело вздохнул. – Я тут у вас такого навидался, что одним веником больше, одним меньше.
Купца мы втроём перенесли в дальнюю палату, отведённую для тяжёлых больных, и домой я вернулся только к четырём утра.
Проспал я три часа, и разбудило меня зимнее солнце в окне, а руки болели так, что рукав рубахи пришлось натягивать зубами.
Когда я пришёл в дальнюю палату, у его постели уже сидела Аграфена Ильинична в сером платке и держала мужа за руку.
Обухов полулежал на подушках, бледный после ночи, и при виде меня попытался приподняться.
– Лежите, Пров Силыч.
– Барон, – он поймал мою руку. – Груня говорит, я ночью чуть не помер. Это правда?
– Правда. Ещё полчаса, и померли бы.
Аграфена Ильинична посмотрела на меня, потом тронула пальцами бороду мужа под самым подбородком.
– Провушка, – прошептала она. – Да ты ж у меня потемнел. Как на венчании.
– Чего? – купец скосил глаза на бороду. – Груня, зеркало дай!
Зеркальце нашлось у неё в ридикюле, и купец вертел его так и этак, а потом медленно опустил на одеяло и поднял глаза на меня.
– Двадцать лет седой хожу, – сказал он. – Барон, да это ж... Это ж весь Саратов ахнет! Я ж всем...
– Вот об этом я и пришёл поговорить, – я сел на стул у кровати. – Вы человек торговый, Пров Силыч, поэтому скажу по-торговому. Что бывает с товаром, который вдруг оказался очень дорогим?
– Известно что, – купец нахмурился. – Его покупают. Или отбирают.
– Кто отбирает?
– Да кто сильнее, тот и отбирает. Казна, к примеру.
– Вот именно. Если в Саратове узнают, что эти слухи – не байка и вода действительно смывает годы, через месяц сюда приедет комиссия из столицы. А через два воду заберёт казна. Купальни закроют, к ним поставят часового, и больше их не увидите ни вы, ни я, ни Аграфена Ильинична.
Купец долго молчал и шевелил губами, и мне было ясно, что он считает убытки.
– Казна заберёт, это верно, – понял он наконец. – Казна всё забирает, что блестит. Ладно, барон. Слово купеческое, никому.
– Барон, а сколько ж она с меня лет смыла? – спросил он вдруг шёпотом. – Пять? Десять?
– Сколько ни смыла, жилам вашим от этого ни на день не легче, – ответил я. – Помните об этом, когда вас опять потянет к купели.
– А борода? – спросила Аграфена Ильинична. – Её ж все увидят.
– А бороду вы ему басмой покрасили. Это травяная краска такая, от седины. Купцы красятся сплошь и рядом, никто и не удивится. А посвежел он оттого, что бросил коньяк и начал спать по ночам.
Аграфена Ильинична улыбнулась коротко и робко впервые за два дня и тут же прикрыла рот ладонью.
В палату вошла Лиза с подносом, на котором стояли миска каши и кружка с отваром, а за её спиной я разглядел Вениамина с тетрадью под мышкой.
– Теперь режим, Пров Силыч, – сказала Лиза. – В купель вам больше нельзя до конца курса и тока тоже. Три дня лежать, потом гулять. И соль со стола долой совсем.
– Да что ж такое! – возмутился купец. – Сердце молодое, сами говорите! Зачем мне режим?
– Сердце молодое, а жилы старые. Сила их не лечит, это мы ночью видели. Соль задерживает воду, объём крови растёт, и давление на сосуды становится ещё сильнее. Хотите, чтобы опять пошла носом кровь?
Купец уставился на миску с кашей и вздохнул так тяжело, что ложка звякнула о край.
– Вениамин, – позвал я. – С этой минуты ты дежуришь здесь. Пульс каждый час, до самого вечера, и всё в тетрадь.
– Слушаюсь, Всеволод Сергеевич, – Вениамин даже просиял, и глаза у него были красные после бессонной ночи.
Сухомлин поджидал меня на лестнице, нетерпеливо поблёскивая пенсне.
– Барон, по всему дому шепчутся, что купец за ночь помолодел! – зашептал он. – Это же реклама, какой свет не видывал! Да мы на одной этой бороде...
– Купцу жена покрасила бороду басмой, – строго сказал я. – Так всем и отвечайте.
– Басмой? – Сухомлин заморгал. – А пятна с рук? Горничная видела...
– Пятна сошли от режима. Сон, прогулки и никакого коньяка, – я посмотрел на него в упор. – Запишите это в свою книжечку, Владимир Кириллович, и повторяйте каждому, кто спросит.
Сухомлин записал, но вздыхал при этом так горько, что я невольно усмехнулся.
***
Грач вернулся из Волгина затемно, и встречать сани я вышел сам, потому что ждал этого ящика со вчерашнего утра.
Ящик был обит войлоком, а внутри, в соломе между двумя бутылями с горячей водой, стояла стеклянная банка в шерстяном платке.
– Велели беречь пуще глаза, барин, – Грач поставил ящик на крыльцо. – Господин на станции из рук в руки передал. Сказал, от господина Нефёдова, и чтоб не трясти. И вот ещё, с телеграфа.
Он достал из-за пазухи сложенный листок, и я развернул его прямо на крыльце, под фонарём.
– «Опытов с током в купели не ставить. Выезжаю. Гладышев», – прочёл я вслух.
Вениамин, который как раз вышел на крыльцо поглядеть на ящик, остановился на верхней ступеньке и вцепился в перила.
Профессор Тимофей Петрович Гладышев жил в Саратове и был одним из немногих учёных людей, кому я доверял. Это он когда-то оставил мне прописи для гальванической, и по этим прописям Вениамин с тех пор лечил у меня ревматиков.
– Ты ему писал, – сказал я.
– Вчера, после гальванической, – Вениамин спустился на ступеньку ниже. – Хотел спросить у профессора, можно ли гнать ток через воду купели. Отправил письмо с вечерней почтой, а ночью... ночью ответа ждать не стал.
– Что ты ему написал?
– Всё, Всеволод Сергеевич, – ответил он совсем тихо. – И про воду тоже.
– Что именно про воду?
– Что в ней сила и что лечит она быстрее любого лекарства, – Вениамин сглотнул. – И что обычный сеанс – двадцать минут, но Елизавета Павловна велит сидеть в ней не больше часа. Профессор ведь умный, Всеволод Сергеевич. Он сам поймёт, почему.
– Вот этого я и боюсь.
Я сложил телеграмму вчетверо и убрал в карман, и от мороза пальцы у меня уже плохо гнулись.
– Иди к купцу, – велел я. – Пульс сам себя не посчитает.
К тому времени Павел Демьянович уже унёс банку к себе в аптеку под лечебницей, и когда мы с Лизой спустились к нему, он уже вытряхнул содержимое на блюдце и ждал меня.
На блюдце лежали белые комочки величиной с горошину, мягкие и упругие, похожие на слипшийся варёный рис.
– Это и есть грибок? – Лиза тронула один комочек пальцем. – Живой?
– Живой, – кивнул я. – Это закваска. В ней живут крошечные существа, глазом их не разглядеть. Они превращают молоко в кефир. Гриб кладут в тёплое молоко на сутки, затем процеживают через деревянное сито, промывают холодной водой и кладут в свежее молоко. И так каждый день.
– А почему сито деревянное? – спросил Павел Демьянович.
– Железа грибок не любит. Так говорят горцы, и спорить с ними я не стану. И ещё одно. Первая закваска после дороги выйдет жидкой: грибок растрясло, ему надо привыкнуть. Её выльем, а вторая будет хорошей. Как раз к утру послезавтра, как я и обещал майору.
Павел Демьянович уже грел молоко на спиртовке и шевелил губами, повторяя про себя порядок действий.
***
На третий день я сам понёс Обухову обед, чтобы посмотреть, как купец отнесётся к лечебному столу.
На моём подносе стояли миска щей и тарелка гречки с варёной говядиной, и соли во всём этом не было.
Купец зачерпнул щей, попробовал и скривился так, что жена его отвернулась к окну.
– Трава травой, – выдал он и отложил ложку. – Барон, лучше уж помереть сытым.
– Помереть вы ещё успеете, – сказал я. – А пока ешьте.
Аграфена Ильинична молча забрала у мужа поднос, встала и вышла из палаты, и я из любопытства пошёл за ней.
На кухне в санатории она поставила поднос, сняла платок и закатала рукава так уверенно, что кухарка без единого слова отступила от плиты. Эта женщина работала у нас с последней перестройки.
– Хрен у вас есть, милая? – спросила она. – И клюква. И зелень какая, укроп хоть.
– Зелень из теплиц, барыня, – кухарка растерялась. – Только соли-то нельзя, барин не велел...
– А соль нам и не нужна, – Аграфена Ильинична уже резала лук. – Пресная еда скучная, это правда. Так её надо разбудить кислым да острым. Клюквы в щи, хрену к мясу, лучку поджарить до золота. Язык и не вспомнит, что соли нет.
– Барыня, а вы меня научите? – кухарка уже несла тёрку для хрена. – Я бы записала.
– Тут и писать нечего, милая. Смотри да запоминай.
Она двигалась быстро и ни разу не спросила, где что лежит. Через полчаса я уже нёс в палату новый обед.
Обухов съел щи до дна и вымакал тарелку хлебом. А жена смотрела на него, стоя у двери, и, думая, что я не вижу, украдкой вытирала глаза.
– Груня, – сказал он с набитым ртом. – Это ж твои щи. Домашние.
– Мои, Провушка. Только солить я их не стала.
Лиза, которая зашла проведать больного, остановилась рядом со мной на пороге и смотрела на купчиху.
