– Видишь? – сказала она мне вполголоса. – Щёки порозовели. Третий день пьёт зверобой и гуляет, а лучше всего ей помогла кухня.
– Почему?
– Зимой дни короткие и света мало, вот людей тоска и берёт. А у неё ещё и дела никакого не было, муж всё решает сам, дети выросли. Как только руки заняты, тоске места не остаётся.
Тут я вспомнил строчку, которая уже не первый месяц оставалась незачёркнутой в моём списке дел.
Профессор Гладышев ещё при первом приезде спросил меня, кто будет готовить каждому больному лечебную еду с учётом его болезни. Нужна особая повариха, сказал он тогда, – с ангельским терпением, потому что больной капризнее ребёнка. Такую мы не нашли, если признаться.
– Аграфена Ильинична, – сказал я, когда она вытерла руки. – Вы у нас двенадцать дней пробудете. Научите у нас так готовить?
– Научу, отчего ж нет? – она чуть покраснела. – Дома-то я давно у плиты не стою, Провушка не велит. Говорит, не купеческое это дело.
– А в Саратове вы, случаем, не знаете женщины, которая пошла бы ко мне в поварихи? Работа трудная.
Аграфена Ильинична подумала, теребя край передника, и кивнула сама себе.
– Есть одна вдова, при городской больнице двадцать лет кухарничала. Терпения у неё на троих. Напишу ей сегодня же.
Пока мы разговаривали, мне на кухню принесли посылку из Волгина от Прохора Саввича, купца, у которого служит приказчиком наш Никанор.
В посылке лежала бумага, в которой Прохор Саввич своей рукой разрешал Никанору греться у печки по десять минут каждый час, и бочонок солёной рыбы в благодарность.
– Это Провушке нельзя, – сразу сказала Аграфена Ильинична и отодвинула бочонок ногой. – Разве что вымочить её в трёх водах, чтобы соль вышла. Тогда кусочек можно. Раз в неделю.
***
Вечером Лиза сама позвала меня гулять, и мы пошли в зимний лес, пока под сводом ещё горели фонари.
Этот лес я поднял на опушке ещё осенью, когда мне пришлось на время перекрыть воду в купальнях и больным стало негде греться. Кроны елей сомкнулись над поляной сплошным сводом, и под ним даже в мороз стоит тепло и пахнет хвоей.
За лесом присматривал Гордей Лукич – бывший торговец и мой бывший пациент. Он встретил нас у самого входа с фонарём и горстью рябины в ладони.
– Барин, Елизавета Павловна, – он поклонился. – А я с синицами воюю. Опять полрябины склевали, разбойницы.
– Много осталось?
– Хватит, барин. А веники ваши, что Ефим вчера принёс, я в землю у ручья воткнул. Так они, вы не поверите, корни пустили. Синицы уже на них сидят, гнездо прикидывают.
Лиза взяла у Гордея ягоду, раскусила и поморщилась от горечи.
– Горькая.
– Зато полезная, – сказал я. – Гордей Лукич, а ведь нам эта рябина нужнее, чем синицам.
– Это как же, барин?
– К весне у людей начинают кровить дёсны и открываться старые раны. Это оттого, что зимой нет свежей еды. Моряки в долгом плавании от этой хвори берут с собой лимоны. Их у нас нет, зато есть рябина и хвоя, и в них есть то же, что и в лимонах.
– Цинга, – поняла Лиза. – Я про неё читала.
– Она самая. Завтра Павел Демьянович начнёт варить настой из хвои с рябиной. Всей прислуге и гвардии по кружке в день, до самой весны.
– А синицам? – спросил Гордей Лукич с обидой.
– Синицам оставьте верхние ветки. Им хватит.
Гордей Лукич ушёл гонять синиц, и Лиза взяла меня под руку.
– Профессор приедет, – сказала она. – Что ты ему скажешь?
– Правду. Столько, сколько её можно сказать.
– А сколько можно?
– Это я пойму, когда его увижу.
В сосновом углу, где под сводом теплее всего, стоял Леонид, маг тени из моей гвардии, в расстёгнутом полушубке и грел ладони о ствол.
– Леонид, а ты что здесь делаешь? – спросила Лиза. – Твой день завтра.
– Я вне расписания по расписанию, Елизавета Павловна, – напомнил он с достоинством. – У Варвары записано. Через день, после караула.
У ручья я увидел наши веники, воткнутые в землю, и из каждого прута в воду тянулись тонкие белые корешки.
– Покажи руки, – попросила Лиза.
– Зачем?
– Ты с той ночи левую бережёшь. Думаешь, я не вижу?
Она взяла мою ладонь в свои и разминала пальцами запястье. Боль постепенно отступала от запястья к плечу.
– Сначала роща, потом купец, – сказала она, не поднимая глаз. – Всеволод, ты когда-нибудь отдыхаешь?
– Сейчас отдыхаю.
– Это не отдых. Ты гуляешь со мной и всё равно лечишь то прислугу, то синиц.
Я рассмеялся и притянул её к себе, и Лиза уткнулась лбом мне в плечо.
***
В обещанное майору утро Павел Демьянович разбудил меня ещё затемно и молча протянул кружку.
Кефир в ней был густой и прохладный, с лёгкой кислинкой и мелкими пузырьками, которые щипали мне язык.
– Получилось, – сказал я, допив до дна. – Вторая закваска?
– Вторая, Всеволод Сергеевич. Первую вылили, как вы велели. Грибок за сутки заметно разросся, я его уже на две банки разделил.
– Лёгочным по стакану на ночь. А сейчас пойдём к майору, он нас уже ждёт.
Майора Кречетова я нашёл в столовой лёгочного корпуса, где он с утра писал что-то за столом, обмакивая перо в чернильницу.
– Господин барон, – он поднялся. – Сегодня срок. Я как раз готовлю бумагу.
– Новую петицию?
– Пока не знаю, какую, – честно ответил майор. – Всё зависит от вас.
Павел Демьянович поставил перед ним кружку, и майор нюхал её, шевеля седыми усами.
– Кислое молоко, – сказал он с подозрением. – Опять бражка для телят?
– Попробуйте, Лев Никитич.
Майор осторожно отпил и почмокал губами, потом отпил ещё уже смелее, а затем, уже не отрываясь, допил до дна.
– Хм, – сказал он и поставил кружку. – Это пить можно. Это даже вкусно, господин барон. Что ещё за кефир такой?
– Кавказское кислое молоко, – пояснил я. – Когда болит грудь, человек худеет и есть не хочет. А кефир легко переваривается и будит аппетит. Будете пить по стакану на ночь, и через месяц Елизавета Павловна вас взвесит и не узнает.
Лев Никитич кивнул, сел обратно за стол и при мне разорвал исписанный лист пополам, а потом достал из стопки чистый.
– Благодарственную, – сказал он. – Двадцать две подписи соберу к обеду. Только у меня к ней одна просьба, господин барон.
– Какая?
– К кефиру бы ржаных сухариков, – майор погладил усы. – С солью.
– Без соли, Лев Никитич.
– Ну, без соли так без соли, – вздохнул майор. – Солдат и не такое ел.
В дверях уже толпились лёгочные, и я услышал, как кто-то из них спросил, нельзя ли и им по кружке.
– Вечером, господа, – сказал Павел Демьянович. – По стакану на ночь, всем, кто записан у Елизаветы Павловны.
Сухомлин всё это время стоял в сторонке, а тут что-то быстро записал в свою книжечку и откашлялся.
– Учёные люди сказали бы, барон, – начал он, – что кефир – это...
– Не надо учёных людей, – сказали мы с майором одновременно.
***
Профессор Гладышев приехал ко мне в тот же день после обеда на станционных санях и с тем же тяжёлым саквояжем – в прошлый раз Архип крякнул, едва взвалив его на плечо.
Был он уже немолод, но с саней соскочил с такой прытью, что я не успел даже спуститься с крыльца ему навстречу.
– Опять кирпичи возите, барин? – проворчал Архип, взваливая саквояж на плечо.
– Книги, голубчик, – ответил профессор. – Они тяжелее.
– Всеволод Сергеевич! – он сдёрнул перчатку и сжал мою ладонь. – Где ваш опыт? Живой?
– Живой, Тимофей Петрович. Лежит в дальней палате и ест бессолевые щи.
– Слава богам, – выдохнул профессор. – Я всю дорогу боялся опоздать. Ваш юный коллега написал мне такое, что я двое суток глаз не сомкнул. Ведите.
В палате Обухов полулежал на подушках и спорил с женой о том, сколько раз в неделю ему положен кусочек рыбы.
– Тимофей Петрович! – купец всплеснул руками. – Вот так встреча! Груня, это ж профессор Гладышев, мы с ним по Саратову хорошо знакомы!
Профессор остановился на пороге и уставился на Обухова. Пальцы на ручке саквояжа побелели.
Потом он подошёл ближе, взял Обухова за подбородок и повернул его лицом к окну. Я молча ждал, пока он разглядит бороду, перевернёт его ладонь и изучит кожу.
– Пров Силыч, – сказал он медленно. – Сколько я вас знаю, вы седой.
– Басма, – быстро сказала Аграфена Ильинична. – Это я его басмой.
Профессор с улыбкой кивнул ей и вышел в коридор. Я последовал за ним и прикрыл дверь.
В коридоре Гладышев молчал, вертя в пальцах перчатку, и только потом посмотрел мне в глаза.
– Басмой так не красят, Всеволод Сергеевич, – сказал он негромко. – Басма ложится сверху, а у него волос темнеет от самого корня. И пятна с рук басмой не сводят.
– Тимофей Петрович...
– Я знаю Обухова двадцать лет, и все двадцать лет он седой, – профессор шагнул ко мне ближе. – Сколько лет вы с него смыли?
– Это имеет значение? – поинтересовался я.
– Ещё как имеет, – Гладышев посерьёзнел. – Вы ведь пока даже не догадались, чем это чревато, верно?
