— Напряжённая.
— Просто устала.
— Ты всегда уставшая.
— Потому что много работаю.
— Может, тебе стоит взять отпуск?
— Зачем?
Он открывает рот, чтобы ответить, но не успевает.
Я слышу её раньше, чем вижу. Цокот каблуков по плитке. Ритмичный, уверенный. Она идёт не спеша, как по подиуму, как по красной дорожке, как по жизни, которая всегда была к ней благосклонна.
Поворачиваюсь.
Она идёт нам навстречу. Высокая, светловолосая, в идеально сидящем костюме цвета слоновой кости. Туфли на каблуках, которых в нашем отделении быть не должно. Волосы уложены в сложную причёску, макияж безупречен. Она не ходит, она плывёт. Как по подиуму. Как по чужой жизни, в которую входит без стука.
— Дмитрий! — её голос звенит хрусталём. Колокольчик, возвещающий о празднике, на который меня не пригласили. — Как я рада тебя видеть!
Она обнимает его. При мне. При всех, кто есть в коридоре. Обнимает за шею, прижимается щекой к его плечу. И он не отстраняется. Стоит, как вкопанный, и не отстраняется.
Смотрю на его руки. Они висят вдоль тела, но я вижу: пальцы дрожат. Он хочет обнять её в ответ. Хочет, но не решается. Потому что я здесь. Потому что ещё есть что терять.
— Алиса, — говорит он, когда она отпускает его. — Познакомься, это Вера, моя...
— Жена, — заканчиваю за него. — Вера Николаевна Соболева, заведующая реабилитационным отделением.
Она поворачивается ко мне. Улыбка не сходит с её лица. Идеальные белые зубы, идеальный контур губ, идеальная женщина, которая знает, что она идеальна.
— А, Вера Николаевна… — она протягивает руку, и я пожимаю. Ладонь тёплая, сухая, уверенная. — Дима столько о вас рассказывал. Я так рада наконец познакомиться.
— Взаимно, — отвечаю сухо. — О вас он не рассказывал ничего.
Тишина повисает между нами, как лезвие. Она режет воздух, режет пространство, режет ту тонкую нить, которая ещё держала меня в этом браке.
Дима краснеет. Я редко вижу его красным. Он умеет держать лицо, умеет врать, умеет делать вид, что ничего не происходит. Но сейчас не может. Сейчас она здесь, и все его умения рассыпаются, как карточный домик.
Алиса улыбается всё той же непроницаемой улыбкой. Ни тени смущения, ни капли вины. Она знает, что делает. Знает, что я знаю. И ей всё равно.
— Ну, мы наверстаем, — самонадеянно говорит она, перехватывая инициативу. — Работаем вместе. Уверена, мы подружимся.
— Не сомневаюсь, — отвечаю, глядя на Диму. — Дмитрий Андреевич, у меня обход через десять минут. Вы будете присутствовать?
— Да, конечно.
— Тогда до встречи.
Разворачиваюсь, иду по коридору. Не спеша. Спина прямая, плечи расправлены, голова поднята. Я не дам им увидеть, как дрожат мои руки. Не дам услышать, как бьётся моё сердце. Не дам им ничего!
— Молодец, Вера, — шепчу себе. — Держись. Ты справишься!
Не справляюсь.
Весь день ловлю себя на мысли, что ищу их взглядом. В коридорах, в столовой, на этажах. Я ненавижу себя за это, но не могу остановиться. Каждый раз, когда слышу цокот каблуков, замираю. Каждый раз, когда вижу светлую голову среди белых халатов, сжимаю кулаки.
И каждый раз нахожу.
Они всегда рядом. Она кладёт руку ему на плечо, поправляя халат. Он что-то шепчет ей на ухо, и она смеётся. Они стоят слишком близко, смотрят друг на друга слишком долго, дышат одним воздухом.
— Ты не ревнуешь, — напоминаю себе в который раз. — Ты вспоминаешь.
Вспоминаю, как он смотрел на меня двадцать три года назад. Так же. С тем же выражением. С той же жадностью. С той же надеждой.
Тогда я была для него единственной. Теперь я — помеха.
К вечеру понимаю: я не ревную. Ревность — это когда ты боишься потерять. А я уже потеряла. Давно. Но не хотела себе признаваться.
Теперь признаю.
Сижу в своём кабинете, смотрю на фотографию на столе. Мы с Димой на фоне моря, десять лет назад. Он обнимает меня, я смеюсь. Тогда мы ещё были счастливы. Или мне так казалось.
— Ты знала, — сжимаю пальцами виски. — Ты всегда знала, что однажды это случится!
Знала. Видела, как он смотрит на других женщин. Как задерживается на конференциях. Как его голос становится мягче, когда он говорит по телефону не со мной.
Я знала. Но делала вид, что не знаю. Потому что боялась. Боялась начать новую жизнь без него. Боялась сказать сыну, и как он это всё воспримет...
— А теперь? — спрашиваю себя. — Теперь ты готова?
Ответа нет. Только тишина и фотография, на которой мы счастливы. Только её голос в коридоре, её смех, её каблуки, отстукивающие ритм новой жизни. Жизни, в которой мне нет места.
Стук в дверь заставляет поднять голову.
— Войдите.
Дима заходит. Останавливается у порога, мнётся. Я смотрю на него и вижу чужого человека. Чужого, но такого знакомого.
— Ты не пошла на обед.
— Не хотелось.
— Вера, — он делает шаг вперёд. — Нам нужно поговорить.
— О чём?
— Ты видела нас сегодня. С Алисой.
— Видела.
— Я хочу, чтобы ты знала...
— Что? — перебиваю, вскинув бровь. — Что вы были вместе много лет назад? Что она вернулась? Что ты всё ещё испытываешь к ней чувства?
Он молчит. Смотрит в пол. Я жду.
— Вера, я не хочу тебя терять.
— Ты уже потерял, Дима. Ты просто не заметил.
Поднимаю голову, смотрю ему в глаза. В них — боль. Или мне только кажется?
— Вера...
— Не надо! — Встаю, подхожу к окну. — Я не буду держать. Если ты хочешь быть с ней — будь. Но не обманывай меня больше. Не заставляй ждать по ночам, зная, что ты не на дежурстве. Не оставляй записок, которые она будет дописывать.
Он вздрагивает.
— Ты знала?
— Я догадывалась. Просто не хотела верить.
— Вера, прости.
— Простить можно. Забыть — нет.
Оборачиваюсь. Он стоит у двери, бледный, растерянный. Я вижу его таким впервые. И знаю: это конец.
— Уходи, Дима.
— Вера...
— Уходи, пока я не сказала чего-то, о чём пожалею.
Он уходит. Дверь закрывается тихо, почти бесшумно. Я остаюсь одна.
Смотрю в окно на сосны, на небо, которое темнеет. Вдалеке — горы. Зелёные, спокойные. Я хочу быть там. Далеко от всего. От него. От неё. От себя.
— Ты справишься, Вера, — шепчу. — Ты всегда справлялась.
Но сегодня я не верю в собственные слова.
Глава 4
Генерал Зарецкий приходит на процедуры ровно в девять.
Я смотрю на часы, когда Леночка докладывает о его появлении. Минута в минуту. Такая пунктуальность бывает либо у военных, либо у людей, привыкших, что время — ресурс, который нельзя тратить впустую.
— Проводите в третий зал, я сейчас подойду.
Поправляю халат, проверяю, все ли нужные формы на месте. Руки дрожат. Не от волнения перед пациентом. От всего, что накопилось за последние дни. От запаха его одеколона, который остался в ординаторской. От её смеха, который я слышу даже сквозь закрытую дверь. От записки, которую я выучила наизусть, но не могу выбросить из головы.
— Соберись, Вера! — говорю себе, глядя в зеркало. — Ты профессионал. Твои личные проблемы не должны влиять на работу.
В зеркале — женщина с серыми глазами, в которых застыла усталость. Я выгляжу на свои сорок семь? Возможно. Но внутри чувствую себя на все сто. На сто лет одиночества в браке, который рассыпается у меня на глазах.
Выхожу в коридор, иду в третий зал ЛФК.
Зарецкий уже там. Сидит на скамье, левая рука на перевязи, правая лежит на колене. Он смотрит в окно на сосны, и выражение его лица — спокойное, отрешённое. Но когда дверь открывается, он поворачивается, и я снова вижу тот взгляд. Серые глаза, пронзительные, с каким-то странным, щемящим выражением. Будто он видит не меня, а кого-то другого. Кого-то, кого искал долгие годы.
— Доброе утро, Константин Петрович.
— Доброе утро, Вера Николаевна.
Встаёт. Слишком резко для человека с переломом ключицы. Я делаю шаг вперёд, чтобы поддержать, но он уже выпрямился, стоит ровно, смотрит сверху вниз.
— Вы могли бы подождать, пока я подойду.
— Привычка. На службе не принято ждать, когда к тебе подойдут.
— Здесь вы не на службе. Здесь вы пациент.
— Вам легко говорить. Вы не были военным.
Улыбаюсь краем губ. Он прав. Я не была военным. Но я была военным хирургом. Или он забыл? Впрочем, откуда ему знать. Мы встретились всего несколько дней назад.
— Начнём, — говорю, подходя к тренажёру. — Садитесь.
Он садится. Я проверяю подвижность плеча, осторожно поднимаю руку, слежу за его реакцией. Лицо не морщит, но я вижу, как напрягаются мышцы шеи. Ему больно. Но он терпит.
— Вы всегда так терпеливо переносите боль?
— Привычка.
— Опять военная?
— Опять.
Опускаю его руку, делаю пометки в карте.
— Сегодня начнём с пассивных упражнений. Потом перейдём к активным. Через неделю подключим тренажёры. Если будете выполнять всё, что я назначу, через месяц забудете о переломе.
— А если не буду?
— Тогда рука не восстановится полностью. И вы останетесь инвалидом.
Он смотрит на меня. В глазах — усмешка.
— Вы всегда такая прямая?
— Когда речь идёт о здоровье пациентов — да.
— А когда речь идёт о вас?
Вопрос застаёт врасплох. Я поднимаю голову, встречаю его взгляд.
— Что вы имеете в виду?
— Вы сказали, что приехали сюда двадцать лет назад. С мужем… — Он делает паузу, словно взвешивает слова. — Вы счастливы здесь?
Я замираю. Этот вопрос он уже задавал. Вчера. Или позавчера? Я сбилась со счёта. Дни сливаются в один бесконечный поток боли и напряжения.
— Это медицинский вопрос, Константин Петрович?
— Человеческий.
Он не отводит взгляда. Серые глаза спокойные, тёплые. В них нет любопытства, нет желания залезть в чужую душу. Есть что-то другое. Понимание? Сожаление?
— Я много лет вспоминал одного человека… Всё думал, найду ли когда-нибудь. Спрошу: счастлив ли он? А потом понял, что вопрос глупый. Счастье не измеряется годами. Не измеряется статусом, деньгами, положением. Оно измеряется тем, что у тебя внутри.
— Кто этот человек?
Он молчит. Долго. Так долго, что я успеваю перебрать в памяти всех, кого лечила за последние годы. Пациенты, коллеги, случайные знакомые. Никто не подходит.
— Это неважно, — говорит он наконец. — Важно другое. Я искал его двадцать лет. И когда нашёл, понял: он меня не помнит.
— Это больно?
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
