Павел Смолин
Зоопарк 1988
Глава 1
За полчаса до смерти я согласовал покупку трёх дорожных щёток для слонихи.
— Алексей Михайлович, — сказала бухгалтер, — вы только посмотрите, что мне принесли.
Я посмотрел.
В заявке значились щётки полипропиленовые, усиленные, для коммунальной техники. Три штуки. Ниже стояла подпись заведующей отделом хоботных.
— Хорошие щётки, — сказал я.
— У нас нет такой машины.
— Зато у нас есть слон.
Бухгалтер сняла очки.
За двенадцать лет работы в зоопарке она научилась принимать многое. Покупку холодильника для сверчков. Оплату перевозки тридцати килограммов навоза из другого города. Пластиковые бочки, которые медведи уничтожали с такой скоростью, словно получали за это премию.
Но щётки для коммунальной техники её почему-то задели.
— Ей чесаться, — пояснил я. — Закрепят на столбах. Сейчас она трётся о край ворот, портит кожу и ворота. Пусть лучше портит щётки.
— Так бы сразу и написали.
— «Для чесания слона»?
— «Для оборудования вольера». Вы же директор.
Я исправил формулировку, подписал заявку и пошёл смотреть, что строители сделали с водостоком у нового павильона.
Они сделали его в сторону посетителей.
Работал я директором одного из крупнейших зоопарков страны. До этого восемь лет руководил парком развлечений, откуда вынес два полезных знания: людей всегда приезжает больше, чем предусмотрено туалетов, а слова подрядчика «тут буквально на час» могут означать что угодно, вплоть до смены геологической эпохи.
К пятидесяти восьми годам я умел читать сметы, ругаться без повышения голоса и отличать довольного носорога от носорога, к которому лучше не подходить.
Последнее умение за пределами работы применялось редко.
В тот день шёл мелкий тёплый дождь. На дорожке перед павильоном мальчик лет пяти стоял в жёлтом дождевике и старательно подпрыгивал в луже. Его отец держал над ними обоими зонт, который никого не спасал.
— Пап, а выдры тоже мокнут?
Я замедлил шаг.
Отец задумался. Было видно, что до выдр его день складывался сравнительно просто.
— Только снаружи, — подсказал я.
Мальчик посмотрел на меня с уважением.
Вот за это я и любил свою работу. За возможность время от времени сказать человеку что-нибудь действительно важное.
Строителям я объяснил, куда должна уходить вода. Потом мне позвонила дочь. У внука выпал первый молочный зуб, и по этому поводу в семье обсуждался размер вознаграждения.
— Дед, а сто рублей — это мало? — спросил он.
— Смотря за что.
— За зуб.
— За один нормально. Оптом дешевле.
Дочь велела мне не учить ребёнка коммерции, а ребёнок потребовал уточнить слово «оптом».
Мы договорились созвониться вечером.
До парковки оставалось перейти служебный проезд.
Я помню белый фургон, слишком быстро вывернувший из-за живой изгороди. Помню, как водитель повернул ко мне лицо. Очень молодое и совершенно растерянное.
Удара почти не помню.
Только мокрый асфальт перед глазами и нелепую досаду: телефон упал в лужу, а я ещё не договорил с внуком.
Потом не стало ни дождя, ни боли.
* * *
Пахло бумагой, нагретой мебелью и яблоком.
Я открыл глаза.
Перед лицом лежала раскрытая папка. Левая щека прилипла к листу, на котором фиолетовыми буквами было отпечатано: «Справка о выполнении плана».
Какое-то время я смотрел на эти слова.
Потом осторожно выпрямился.
Подо мной скрипнуло кресло.
Кабинет был чужой. Высокий потолок, две широкие створки окна, тюль, пожелтевшая по краям. Шкаф с папками. Графин на подносе. Телефон из чёрной пластмассы с диском, в отверстия которого надо было засовывать палец.
Над шкафом висел Ленин.
Я посмотрел на него, потом на телефон, потом на собственные руки.
На правой не было старого шрама. Кожа на костяшках разгладилась. Обручального кольца тоже не было, но оно у меня отсутствовало и до фургона.
Я поднял руку к лицу.
Подбородок оказался другим.
Вот тогда мне стало страшно.
Не так, чтобы кричать или бежать. Просто внутри вдруг образовалась пустота, и я несколько раз вдохнул, прежде чем в лёгкие начало попадать достаточно воздуха.
Фургон.
Дождь.
Я лежал на асфальте.
А теперь сидел в чужом кабинете и трогал чужое лицо.
На краю стола стоял перекидной календарь.
19 мая 1988 года.
Я закрыл глаза.
И почти сразу понял, кому принадлежит кабинет.
Алексей Михайлович Воронцов. Тридцать шесть лет. Директор городского зоопарка. Назначен двадцать три дня назад. До этого — работа в управлении культуры, экономическое образование, развод, однокомнатная квартира в доме с гастрономом на первом этаже.
Сведения появлялись без голоса и картинок, но с неприятной уверенностью, с какой вспоминаешь собственный адрес.
Я знал, в каком ящике лежат ключи. Знал, что у секретаря больное колено. Знал, что вчера обещал кому-то подписать ведомость.
И при этом отлично помнил дочь, внука и белый фургон.
Меня звали Алексей Михайлович.
Этого человека — тоже.
Совпадение было настолько мелким на фоне остального, что почему-то особенно злило.
Кто он? Куда делся? Почему я?
Воронцов утром пришёл на работу с головной болью. Выпил таблетку. Попросил полчаса его не беспокоить.
Дальше в его памяти ничего не было.
Я опустил взгляд на молодые руки.
Если это смерть, то устроена она как-то очень по-хозяйственному. Даже должность менять не пришлось.
А дочь?
Вечером она будет звонить мне. Потом ещё раз. Потом ей позвонят сами.
Я сжал край стола.
— ЧЁ ДРЫХНЕШЬ, ГНИДА?!
Я дёрнулся так, что коленом ударил снизу по столешнице.
Графин подпрыгнул.
За моим правым плечом, на толстой жерди у окна, сидел большой сине-жёлтый ара.
Он наклонил голову и посмотрел на меня круглым светлым глазом.
— Работаем! — сообщил попугай.
Несколько секунд мы молчали.
— Это ты? — спросил я наконец.
Попугай поднял лапу к клюву. В лапе был кусок яблока.
Ответ он счёл излишним.
Я отвернулся, выдохнул и растёр колено.
Болело убедительно.
В дверь постучали.
— Алексей Михайлович, вы проснулись?
Женщина лет сорока пяти вошла с папкой под мышкой. Серое платье, собранные волосы, внимательные глаза. Перед самым порогом она чуть придержала дверь, чтобы та не ударила о стену.
Анна Сергеевна.
Имя пришло само.
Она посмотрела на меня, затем на графин.
— Опять Кеша?
— Он всегда так?
— Только когда вы спите.
Попугай аккуратно откусил яблоко.
— Или когда ему кажется, — добавила Анна Сергеевна.
Я оглядел жердь, ветвистую корягу, большую клетку с открытой дверцей. Под всем этим лежали газеты. На шкафу рядом обнаружилось несколько погрызенных папок.
— А почему он здесь?
Секретарь помедлила.
— Вы же сами распорядились пока оставить.
— Напомните.
Она посмотрела на меня внимательнее.
— Из экспозиции убрали. После жалобы.
— Одной?
— Письменной — одной.
Я снова повернулся к птице.
Кеша чистил клюв о жердь с видом сотрудника, которому нечего скрывать.
— Вера составила докладную, — продолжила Анна Сергеевна. — Птица испорчена хулиганствующими элементами.
Я потёр лицо.
— Долго портили?
— Судя по результату, не первый год.
— Понятно.
— Чай вам сделать? Вы бледный.
Чай был хорошей мыслью. Чай принадлежал к вещам, устройство которых пока не вызывало вопросов.
— Сделайте. И окно чуть прикройте. Его не продувает?
— Нет. Тут только верхняя створка открыта.
Я кивнул.
На стол легла папка.
— Это на подпись. Лидия Павловна просила до обеда. Виктор Семёнович с утра на базе, будет позже. Аркадий Моисеевич у верблюдов. А Вера Лебедева уже второй раз приходит.
— Что у неё?
— Со слонихой что-то. И со школой.
— Одновременно?
— Сами знаете — беда не приходит одна.
Из приёмной донёсся телефонный звонок.
Анна Сергеевна даже не повернула головы.
Кеша перестал жевать.
Звонок оборвался.
— Не покупайтесь, — сказала секретарь. — Он трубку ждёт.
— Зачем?
— Ему нравится.
Попугай поглядел на неё и чужим, удивительно похожим на её собственный голосом произнёс:
— Алексей Михайлович занят.
— Вот! — Анна Сергеевна с удовольствием указала пальцем на клетку и вышла.
Я остался сидеть.
За окном шумели деревья. Где-то далеко загудел мотор, послышались детские голоса.
У меня было чужое тело, чужая жизнь и несколько десятков вопросов, на которые никто в этом кабинете ответить не мог.
Зато со слонихой я хотя бы мог разобраться.
Я взял чистый лист.
Сверху написал: «Сегодня».
Ручка оказалась непривычно тонкой.
Потом посмотрел на дату и убрал лист в ящик.
Об остальном — позже. Не потому, что оно стало менее важным. Просто сейчас я не выдержал бы ещё десяти минут наедине с этой мыслью.
— Работаем, — тихо сказал я.
Кеша одобрительно хрустнул яблоком.
* * *
Вера Лебедева вошла, когда я пил чай — Анна Сергеевна не пустила сразу к слону.
В чужой памяти Вера значилась как человек неудобный.
Вживую оказалась молодой женщиной в выцветшей зелёной куртке, с короткими тёмными волосами и карандашом, воткнутым за ухо. На манжете белела засохшая известь.
— Алексей Михайлович, надо прекращать работы.
Я поставил стакан в подстаканнике на стол.
— Какие?
По её лицу было видно, что подобного вопроса она ждала.
— За слоновником. Компрессор. Я вчера говорила Виктору Семёновичу, сегодня мастеру. Марта второй день не выходит.
— Ест?
Вера на секунду задержала взгляд на моём лице.
— Ест.
— Ночью ложилась?
— Фёдор Петрович говорит, да.
— Когда запустили компрессор?
— Вчера утром.
— До этого выходила?
— Да. Но дело не только в ней. Там у нас тропу перекопали, люди идут через хозяйственный двор. Я просила ограждение переставить, мастер сказал, у него наряд на ремонт, а не на посетителей.
Я допил чай.
— А школа?
— Сорок два человека из района. Начальные классы. Они на автобусе приехали, им через час обратно. Учительница говорит, дети полгода собирались посмотреть слона.
— Остальных зверей посмотрели?
— Посмотрели. Им нужен слон.
Это было понятно. Я работал в зоопарке достаточно долго, чтобы знать: ребёнок может с удовольствием увидеть двести животных и потом всю дорогу домой грустить о двести первом.
Я отставил пустой стакан и поднялся.
Вера не сдвинулась с места.
— Вы куда?
— К слону.
Она убрала за ухо выбившуюся прядь и нащупала карандаш.
— Сейчас?
— А у нас назначено на другое время?
— Нет.
— Тогда идём.
Пиджак висел на спинке соседнего стула. Я надел его и обнаружил в кармане мятый автобусный билет, носовой платок и ключи.
На стене возле двери было небольшое зеркало.
В нём стоял незнакомый мужчина с моим выражением лица.
Темноволосый, худощавый, с прямым носом и складкой между бровями. Молодой. До неприличия молодой.
Я поправил воротник и отвернулся, пока Вера не успела ничего заметить.
В приёмной Анна Сергеевна подняла глаза.
— Надолго?
— Начнём со слоновника.
Она вынула из ящика блокнот и протянула мне.
— Возьмите. В прошлый раз вы на обороте заявления записывали.
Я поблагодарил.
Уже в коридоре за спиной раздалось:
— Цифры где?!
Вера скосила глаза на дверь кабинета.
— Осваивается, — сказала она.
* * *
На улице стоял май.
Тот самый, который потом почему-то всю жизнь кажется лучше нынешнего.
