Над дорожками смыкались молодые листья. Пахло влажной землёй, сиренью и чем-то жареным со стороны буфета. По асфальту прошла женщина в белом халате с двумя эмалированными вёдрами. Из одного торчали морковные хвосты.
На дальней аллее отец в светлой рубашке нёс на плечах девочку. Девочка держалась за его уши и задавала вопросы с такой скоростью, что отвечать на все не было никакой возможности.
— А крокодилы спят? А стоя? А почему? А ты умеешь?
Отец остановился у указателя.
Указатель обещал ему направо обезьянник, налево хищников, а прямо — ничего. Стрелка с третьей дощечки отвалилась, оставив два ржавых шурупа.
Я машинально занёс это в блокнот.
Вера заметила.
— На ремонт подавали.
— Давно?
— Осенью.
Дорожка была чисто подметена. Урны — целые, с новой зелёной краской поверх старой. У клумбы на корточках сидела пожилая работница и рыхлила землю узкой железной лопаткой.
Место не было заброшенным.
Его просто очень долго чинили по кусочку, когда удавалось достать доску, краску или свободного человека.
На лавочке у пруда мальчик в матроске ел булочку. Рядом бабушка держала бумажный пакет и с тревогой наблюдала за лебедем.
Лебедь наблюдал за булочкой.
У обоих были серьёзные намерения.
Я поймал себя на том, что начинаю различать привычное. Где собирается очередь. Где маме с коляской придётся съехать с дорожки. На какой скамейке к полудню будет невозможно сидеть из-за солнца.
От этого становилось легче.
У медвежьего вольера пришлось остановиться.
Большой бурый самец шёл вдоль решётки.
Разворот у стены.
Семь шагов обратно.
Снова разворот.
На бетоне темнела вытертая дуга.
— Потап, — сказала Вера.
Я посмотрел на пустую чашу бассейна, металлическую дверь берлоги и обрубок бревна в дальнем углу.
Медведь дошёл до стены. Качнул головой. Повернулся.
— Давно так ходит?
— Давно.
— Вода?
— Бассейн течёт. Если наполнить, за ночь уйдёт.
Я сделал ещё одну запись.
Из-за спины донеслось:
— Мишка зарядку делает.
Мать объясняла мальчику, почему зверь всё время ходит туда-сюда.
Вера посмотрела на меня. Я ничего не сказал.
На первой прогулке нельзя было исправить весь зоопарк. Даже если очень хотелось.
Мы пошли дальше.
У поворота уже слышался компрессор.
Он стоял за кирпичной стеной слоновника и работал так, будто пытался продавить в земле ещё один подвал. Гул отдавал в подошвы. За временным ограждением двое рабочих разбивали старую отмостку.
Между ограждением и кустами оставили проход, в который взрослый человек помещался боком.
Навстречу нам вышла женщина с коляской. Передние колёса попали в рыхлую землю. Она потянула ручку, коляска накренилась.
Я подхватил её за раму.
Вера придержала ограждение.
Внутри коляски проснулся ребёнок, посмотрел на меня с тяжёлым неодобрением и снова закрыл глаза.
— Спасибо, — сказала женщина. — А к слону как пройти?
— Сейчас покажем.
За поворотом обнаружилась школа.
Дети сидели на бордюре, стояли у барьера, заглядывали в тёмный проём слоновника. Две учительницы пытались одновременно пересчитать всех и отговорить троих от знакомства с местными муравьями.
На сухом бетоне наружного выгула лежала ветка.
Слона не было.
— Вот, — тихо сказала Вера.
Высокая учительница заметила нас и сразу подошла.
— Скажите, пожалуйста, она сегодня выйдет?
Я посмотрел на проём.
В глубине мелькнул край серого уха.
— Попробуем разобраться.
— Просто мы издалека. Нам сказали, здесь слон.
В её голосе не было претензии. Только усталость человека, который привёз сорок два чужих ребёнка за сто километров и теперь чувствует себя виноватым перед каждым.
— Здесь слон, — подтвердил я. — Очень настоящий.
За моей спиной мальчик с торчащими ушами спросил:
— А он нас видит?
Я повернулся.
— Скорее всего.
— А чего не идёт?
— Давай узнаем.
* * *
Старший служитель слоновника оказался невысоким сухим мужчиной с крупными кистями рук.
Он вышел из служебной двери, вытирая ладони ветошью. На нас с Верой посмотрел хмуро.
Фёдор Петрович. Шестьдесят три года. С Мартой больше двадцати лет.
— Не больная она, — сказал он сразу.
— Я и не говорю, что больная.
— Аркадий Моисеевич был. Всё посмотрел.
Я кивнул.
— Покажете?
Он помедлил, затем открыл дверь.
Внутри было тепло. Пахло сеном, зверем и влажным бетоном.
Марта стояла в глубине помещения. Огромная, с сухими светлыми складками на коже, маленькими глазами и порванным краем одного уха. Когда мы вошли, она повернула голову.
Я остановился за ограждением служебного прохода.
Хобот потянулся в нашу сторону и замер.
— Здравствуйте, Марта, — сказал я.
Слониха выдохнула.
Фёдор Петрович оглянулся на меня.
— Она вас помнит.
Судя по тону, это могло быть как хорошей, так и плохой новостью.
Я посмотрел на пол у выхода. На положение ног. На уши.
Когда компрессор за стеной сменил тон, Марта чуть подалась назад.
— Утром, до рабочих, к двери подходила? — спросил я.
— Подходила.
— А вышла?
— Постояла. Потом этот затарахтел.
Фёдор Петрович ткнул большим пальцем в стену.
— Я мастеру говорил. Он мне: она у вас большая, чего ей бояться?
— Большим тоже можно.
Служитель впервые посмотрел на меня без прежней настороженности.
Совсем немного. Но посмотрел.
— Когда ремонт закончить обещают?
— В пятницу.
— Сегодня четверг, — сказала Вера.
— В прошлую пятницу, — уточнил Фёдор Петрович.
Я достал блокнот.
— Ничего в её распорядке пока не меняем. Наружу не тянем. Сначала уберём шум, посмотрим, что будет.
— Я её и не тяну, — буркнул служитель.
— Правильно делаете.
Это ему понравилось ещё меньше. Он явно приготовился спорить, а я мешал.
Мы вернулись к рабочим.
Мастер стоял возле компрессора с папиросой. Увидев меня, он убрал её от лица, но выбрасывать не стал.
— Начальник?
— Директор. Заглушите, пожалуйста.
— У нас работа.
— Вижу. На полчаса.
Он посмотрел на часы.
— У нас и так простой был с утра. Шланг меняли.
— Сейчас будет ещё один. После этого обсудим, как вам закончить и не запирать слона внутри на весь день.
Мастер перевёл взгляд на Веру.
— Опять она?
— Сейчас я.
Он затянулся, подумал и махнул рабочему.
Компрессор закашлялся, дрогнул и смолк.
Тишина оказалась такой полной, что стало слышно, как за кустами спорят дети.
— У него хобот длиннее тебя.
— А я лягу!
— Всё равно длиннее.
Мастер бросил окурок в жестянку.
— Мы отмостку вскрываем. Труба под ней, течёт. Потом сами скажете, чего мокро.
— Трубу надо менять, — согласился я. — Сколько шумной работы осталось?
Он прищурился.
— Если не отвлекать — часа четыре.
— Одним компрессором?
— А чем ещё?
— Его можно от стены отнести?
Мастер посмотрел на машину, на бухту шланга, на меня.
— Можно. Метров на пятнадцать. Только возиться.
— Повозитесь. И проход сейчас расширьте. Коляска не проходит.
— У меня люди бетон ломают.
Я не стал объяснять, насколько важны для меня коляски. Просто взялся за край деревянного щита.
— Куда ставим, чтобы никто в вашу траншею не упал?
Мастер молча посмотрел на мои руки.
Потом выругался себе под нос и позвал второго рабочего.
Через несколько минут ограждение переставили. Траншея осталась закрыта, а на дорожке смогли бы разойтись две женщины с колясками, даже если бы обе спешили.
— До половины первого не включаем, — сказал я. — Потом согласуете с Фёдором Петровичем. На завтра шумную часть отдельно распланируем. Не обещаю, что вам понравится, но закончить дадим.
— Мне бы бумагу, что вы остановили.
— Будет.
Он сразу успокоился.
Это тоже было знакомо. Очень многим людям для счастья требовалось, чтобы простой перестал быть их личной виной.
У ограждения показалась седая голова Фёдора Петровича.
— Идёт, — сказал он.
* * *
Мы вернулись к зрительскому барьеру.
Сначала в дверном проёме появился хобот.
Он вытянулся наружу, медленно качнулся и коснулся косяка.
Мальчик с большими ушами схватил соседа за плечо.
— Тихо! Идёт!
Слово побежало вдоль барьера.
Марта стояла в дверях, огромная и неожиданно светлая под майским солнцем. Пошевелила ушами. Потянула воздух хоботом.
Потом сделала шаг.
У детей одновременно открылись рты.
Ни одна фотография не готовит человека к первому живому слону.
На фотографии он просто помещается в прямоугольник. А здесь вдруг оказывается, что у него голова величиной с домашний стол, колени какие-то совершенно отдельные и нога опускается на землю мягче, чем твой отец ставит в прихожей сумку.
Марта вышла целиком.
Постояла.
Подцепила хоботом ветку и потащила к себе.
— Настоящий, — тихо сказала девочка у самого барьера.
Вера присела рядом с ней.
— Настоящая. Её зовут Марта.
— А сколько ей лет?
— Около сорока.
Девочка задумалась.
— Как маме.
— Не надо это маме говорить, — посоветовал стоявший рядом мальчик.
Учительница закрыла рот ладонью.
Марта тем временем сунула в рот конец ветки. Сухо хрустнуло.
— Зубы у неё большие? — спросил кто-то.
Вера поднялась.
— Большие. Но пальцами мы их проверять не будем. Вообще ничего не протягиваем через ограду, даже если очень хочется угостить. Всё, что ей нужно, у Марты есть.
— А булку?
— И булку не надо.
В первых рядах разочарованно зашуршал пакет.
Я отошёл к служебному проходу.
Фёдор Петрович наблюдал за слонихой. Под нижней губой у него пряталась улыбка, которую он, видимо, не собирался никому показывать.
— Сразу вышла, — сказал он.
— Когда машину отнесут, всё равно следите. Может, расстояния не хватит.
Он кивнул.
— Вы с ними насовсем договоритесь. А то завтра опять.
— Договоримся.
Марта повернулась к знакомому голосу.
Фёдор Петрович взял короткий шланг, висевший на крюке, и открыл воду. Струя ударила в бетон.
Слониха подошла ближе.
— Обливать будете? — спросил я.
— Любит она. Когда тепло.
Я посмотрел на шланг, на низкий напор, на заплатку возле соединения.
Ещё одна запись в блокноте.
Фёдор Петрович поднял струю. Вода потекла по серой коже тёмными полосами.
За барьером кто-то восторженно пискнул.
Марта подставила бок.
Потом другой.
Глаза у неё стали сонные, почти блаженные.
Служитель что-то негромко ей говорил. Слов я не разобрал. Да и не для меня они предназначались.
Постояв под струёй, Марта опустила хобот к воде.
Я сделал полшага в сторону, освобождая Фёдору Петровичу место.
