Страница 2 из 3
Сейчас градоначальник местных рубежников сидел на своем кресле-троне, покачивая ногой, обутой в угги. Меня всегда забавлял этот факт. Неужели он все лето в них проходил? С другой стороны, в замке достаточно прохладно, сквозняки нельзя сбрасывать со счетов. Да и лет главному рубежнику Выборга сколько. А как известно, к старости у людей всегда нарушается теплообмен.
Но это все лирика. Меня интересовало другое – настроение Илии. И, что самое забавное, судя по всему, он не был рассержен.
Ну да, мог бы и сам догадаться. Босс же послал рубежника за мной, хотя мог придавить хистом и с помощью воеводского набата, который шарашил в черепушке хуже, чем старая жена с похмелья, притащить мою задницу сюда. А меня именно что приглашали. А если отправили Рехона, получается, тот сказал, что меня знает.
Блин, больше всего ненавижу играть в эти «догадайся, что случилось и что о тебе думают теперь». Вот только по своему ограниченному опыту я знал, что вся политика именно так и устроена. Все время надо искать скрытый смысл и двойное дно.
Для начала я низко поклонился. Лишним в данной ситуации точно не будет. А может, и в плюс пойдет.
– На ловца и зверь бежит, – тут глаза Илии хитро сузились. – Только я хотел за тобой послать, как ты пожаловал сам. С чем, кстати?
Вот сейчас надо врать четко и уверенно. Словно кувалдой бить. И очень надеяться, что я попаду точно в цель.
– Доложиться по поводу вашего нового ратника.
Взгляд Илии не вспыхнул гневом, кулаки не стали злобно сжиматься. Больше того, воевода будто бы даже поскучнел. Словно сначала надеялся, что я опять ляпну что-нибудь не то, но прогадал. Получается, я правильно ответил. Ну, хоть так. Крохотная капля дегтя в моей огромной бочке меда.
– Долго идешь. Роман уже сам представился. И выразил желание служить нашему княжеству.
Видимо, Рехон решил, что его имя здесь будет чуть-чуть выделяться. Хотя мне казалось, что новое имя кощею очень идет. Так бывает: смотришь на человека – и понимаешь, что он точно Миша.
– И вы его взяли? Вот так просто?
– Отчего же не взять? К тому же это ведь была твоя идея.
– Ну да, – с видом китайского болванчика кивнул я, глупо улыбаясь. Главное сейчас – не выдать себя.
– Роман рассказал о себе, своем хисте, о Скугге. Что долгое время служил местному князьку, пока того не убили. Там же он случайно познакомился с тобой, и ты в красках рассказал ему о нашем мире. И вот кощей здесь, – воевода позволил себе полуулыбку, почесывая до синевы выбритый подбородок. И продолжил: – Кощей со Скугги. Если честно, не припомню, когда в последний раз такое было. В любом случае это значительно усилит нас. После смерти новгородского крона многие считают, что наше княжество сильно ослабло. Впрочем, не без этого, конечно. Поэтому лишняя пара рук в наших пограничных землях точно пригодится. Тем более пара таких рук.
– И он все рассказал о своем хисте? – зацепился я за единственное, что меня волновало.
– Разве у ратника могут быть секреты от своего воеводы? – удивился Илия. – Он сказал, что на Скугге его звали Псих. И когда он напитывает промысел, находящиеся рядом люди, как бы помягче сказать, теряют связь с реальностью.
Я слушал каждое слово Илии, не зная, как реагировать. То, что Рехон поездил ему по ушам, – факт. Но какова вероятность, что кощей не врал изначально и мне? Ведь я не навел о нем никаких справок. Хотя нет, Форсварар точно знал его под прошлым прозвищем. Значит, обманут только воевода. Не скажу, что прямо камень с души упал, но стало точно полегче.
– Илия, сегодня днем Ре… Роман устроил свалку на одном из перекрестков. Ты хочешь сказать…
– Я ему это позволил. В знак доброй воли. Ему надо напитывать хист, который немного опустошился после перехода. Ты же знаешь, что из-за разности миров восполняемость его промысла происходит медленнее. К тому же из чужан серьезно вроде бы никто не пострадал. Да даже если бы и пострадали, жалеть их – лишь слабость, – воевода отмахнулся рукой, точно перед носом у него летала надоедливая кровососущая муха.
Справедливости ради, отсасывать пока приходилось только чужанам. Нет, я помнил, что они для рубежников существа третьего сорта, даже ниже нечисти, однако подобный цинизм меня покоробил.
– И ты считаешь, что Роман сказал всю правду? – осторожно спросил я.
– У всех нас есть скелеты в шкафу, – мудро заключил Илия. – Я понимаю, возможно, он не Владислав Целитель и не состоит из одних благодетелей. У каждого рубежника есть поступки, которыми он не гордится. Однако Роман проявил хист, показал свои способности, принес клятву. Мне этого достаточно.
Я много чего мог бы сказать, правда, в основном нецензурного. Поэтому промолчал. Разве что про себя заметил, что Рехон не промах. Очень быстро занялся поиском собственного места под солнцем. При этом, можно сказать, более чем успешно.
– Зачем меня вызывали? – задал я последний вопрос.
Теперь страх отступил окончательно. Стало ясно, что никаких чудовищных кар мне не грозит. Пока что. Вот как только Рехон тире Роман начнет «устраивать грязь», тогда воевода обязательно вспомнит, кто разрекламировал кощею курорты выборгского края.
От моего внимания как-то ускользнула еще одна вещь. По всей вероятности, Илия считает, что Рехон пришел к нам сам. То есть преодолел преграду из чуров без всяких смс и регистраций. Следовательно, либо воевода не в курсе, что проклятых сюда не пускают, либо думает, что его новый кощей облагодетельствован Скуггой. Собственно, право на жизнь имели оба варианта.
– Ты нашел для княжества ратника. Да не самого последнего. В этом случае казна всегда вознаграждает охотника за головами. Вот… – Илия вытащил со Слова увесистый мешочек. Одного взгляда на него мне хватило, чтобы понять – там сто пятьдесят монет лунным серебром. В моем текущем положении очень неплохое подспорье.
Воевода вытянул руку, ожидая, что я подойду и заберу награду. И совсем не предполагал, каким будет мой ответ.
– Благодарю, Илия. Но денег я не возьму. Я много чего говорил и делал, но никогда причиной тому не была личная выгода. Все, что у меня получается и не получается, исходит от чистого сердца.
– Щас рас-с-сплачусь, – хохотнула Юния.
Зря она так. Вот воеводу, между прочим, проняло. Он даже вперед подался, словно пытаясь рассмотреть меня получше. И мне показалось, или он правда смахнул с левого глаза слезу? Или просто веко зачесалось?
– Вот так, видишь, Матвей, как бывает, – чуть дрогнувшим голосом заметил Илия. – Порой кажется, что человек тебя уже ничем не удивит. О нем, бывает, стараешься даже не думать, боясь накликать беду. А он вон что делает. Тронут, Матвей.
Он даже приложил руку к груди там, где у него должно было быть сердце. Точнее, сердце бывает у нормальных людей, по поводу рубежников у меня имелись определенные сомнения. Правда, настаивать на том, чтобы я забрал деньги, не стал. Тут же спрятал их обратно на Слово. Угу, потом оформит все задним числом по поддельной подписи. Или распилит с каким-нибудь Моровым, отдав ему пару десятков монет.
Тьфу, вот я какой стал с этими рубежниками. Раньше ведь был приятным парнем, который верил в искренность мира и все дела. А теперь – ужас.
Но деньги я не взял по другой причине. Если произойдет что-то, где Рехон будет фигурировать в самом плохом ключе… Хотя что это я? Не «если», а «когда». Так вот, когда это произойдет, все начнут искать виноватого. И чем меньше ниточек будет вести ко мне, тем лучше.
– Все, Илия, могу я идти?
– Конечно. В кои-то веки у меня нет к тебе никаких вопросов. Ты повел себя как законопослушный подданный, к тому же человек, у которого есть честь.
Угу, запомнил. Любить людей и стараться им не навредить – слабость. Отказаться от сомнительной награды – честь. Интересно, куда нас выведет эта странная и извращенная логика?
Зал воеводы я покинул со смешанными чувствами. Даже не сразу понял, что Моровой что-то говорил мне вслед (может, что и про нового ратника), но я прошел мимо как пыльным мешком ударенный. А подумать было над чем. Тучи вокруг меня сгущались более чем стремительно. Даже не знаю, куда бежать в случае чего. И что бесило больше всего – как Рехон успевал везде быть на шаг впереди? Лишь сутки прошли, а мне и правда хотелось лично его удавить, наплевав на видение. К тому же случай представился почти сразу.
Кощей стоял посреди двора крепости в подаренных мною очках и одежде, хитро ухмыляясь. Прямо как школьник, который взял деньги на обед, но тратить их не стал, чтобы накопить на блютус-колонку.
– Матвей, я даже не знаю, как тебя благодарить. Этот мир – попросту находка.
– Можешь извиниться перед отцом и больше не пытаться его убить.
– Нет, давай что-нибудь другое, – небрежно отмахнулся Рехон. – И даже то, что ты его спрятал, не поможет. Скоро я опутаю своими сетями этот город, и он найдется сам. Будь уверен.
– Не слишком амбициозно для вчерашнего проклятого?
– Ты упускаешь из виду важную деталь. Ты знаешь, что отличает обычных низкоранговых рубежников от проклятых-ведунов? Последним, чтобы пользоваться своим хистом, приходится из кожи вон лезть. Нас отличает неуемное желание жить. И для этого мы сделаем все. – Рехон даже приспустил немного очки на нос, оглядывая меня светло-голубыми глазами. Неужели уже привык к свету Стралана? – К примеру, когда я понял, что мне предстоит обосноваться здесь, сразу после нашего расставания, то отобрал нескольких людей разных возрастов. Представляешь, среди которых был и один рубежник. Слабый, но все же. Через пару часов я знал необходимые сведения, которые были нужны для начального разговора с воеводой. И вот я здесь, – кощей улыбнулся, разведя руками. Правда, тут же его губы искривились и на лице проступил оскал.
– Всех свидетелей, конечно, пришлось убить. Рубежники этого мира очень слабые. Не в плане силы, а духа. Потому что жизнь вам дается как нечто само собой разумеющееся. И вы ее не цените.
– Знаешь, что обычно происходит в этом мире с амбициозными и полными сил парнями, которые приходят в чужой монастырь со своими правилами и думают, что все тут поменяют?
– Сейчас ты, наверное, станешь мне угрожать, так? – ухмыльнулся Рехон.
– Нет. К тому же мы не можем причинить вред друг другу. И ты мне нужен для того, чтобы достать реликвию, помнишь?
– Я не отказывался от своих слов, – развел руками кощей. – Когда придет срок, дай мне знать. Я пока не собираюсь никуда уезжать.
На этом разговор будто бы подошел к концу. Точнее, мне бы очень хотелось завершить его на более позитивной ноте. К примеру, прописать хорошенько Рехону, чтобы у него назавтра под глазом расплылся синевой привет из этого мира. Лишь бы смыть с его лица эту противную ухмылочку. Но нельзя. Как стратегически, так и по более прозаичным причинам – непонятно, как отреагирует хист на нарушение договора. А проверять ради такой пустяковины мне бы не хотелось.
Вот если бы взять у судьбы немного удачи взаймы… Чтобы, к примеру, на голову кощею сейчас упал какой-нибудь отколовшийся камень. Или хотя бы штукатурка. Пусть не насмерть, мы же люди и все такое, но все же. А потом я своим невезением отработаю. Честно-честно.
Произошедшее следом меня напугало даже сильнее, чем Рехона. Я привык думать, что судьба лишь издевается надо мной, все время проверяя на прочность, и никогда не преподносит подарков. Но все бывает в первый раз.
Началось с того, что на лице Рехона появился такой смертельный ужас, словно его заставили два дня подряд смотреть кино Сарика Андреасяна, а потом писать подробный отзыв на каждый фильм.
Довольная ухмылочка исчезла, как солнечные лучи при резко набежавшей туче. Лицо кощея стремительно вытянулось, рот открылся в беззвучном крике, глаза чуть не вылезли из орбит. А в наступившей тишине, которую можно было зачерпывать и пить кружками, прозвучало лишь:
– Каар каарет.
Все произошло в считаные мгновения. Мне показалось, что я даже успел подумать, что довольно неплохо знаю язык Скугги, но с подобным выражением не сталкивался. Это что, «царское царство»? Бред какой-то.
А вот уже через секунду или две меня накрыло самого. Да так, что сердце чуть не выскочило из груди, а кровь заледенела в жилах. Это действительно был не обычный страх вроде привычной боязни. Скорее, первобытный ужас, который испытываешь, глядя на шевелящиеся кусты. Не потому, что боишься того, кто оттуда выскочит. А потому, что не знаешь, кто именно там прячется. И твоя разбушевавшаяся фантазия начинает подкидывать дрова в костер, наполняя разум смыслами и образами.
Я представлял нечто невероятно большое, темное, всеобъемлющее, с гладкой безволосой кожей, вокруг которого сгрудились существа поменьше, что смотрело на тебя из инфернальной глубины ада. Белые ледяные, как холодные обиталища его обители – нескончаемого лабиринта, – глаза прожигали насквозь. Смрадное дыхание, несущее тлен и разложение, касалось лица, но ты не мог отвернуться, чтобы вдохнуть свежего воздуха.
Его изрубленные кровоточащие черные губы медленно двигались, неся слово. И от него нельзя было скрыться. Нельзя было заткнуть уши, чтобы не слышать этот голос. Тот словно проникал напрямую в голову.
Он звал к себе. И больше всего хотелось бросить все, чтобы бежать на зов повелителя.
Казалось, это длилось невероятно долго. Бесконечные часы боли и страданий, в которые ты меньше всего чувствовал себя человеком и которые уместились в несколько мгновений.
В сознание я пришел стоя на коленях. Рехон находился поодаль, нервно грызя ногти и выглядя озадаченным. Однако все же он был явно в порядке, не считая того, что кощею не мешало бы посетить психолога и разобраться с проблемами с отцом.
События меж тем продолжали набирать ход. Потому что не успел в голове прозвучать один голос, как его сменил другой. Правда, на этот раз более приятный. Никогда не думал, что буду радоваться Илие.
Что интересно, это не было похоже на зов, по которому все должны явиться как штык. Это оказалось именно послание:
«Нечисть… утихомирить… по возможности, не убивать».
Вот теперь к Рехону вернулись привычные уверенность и фирменная ухмылочка. Меня аж передернуло.
– Ну что, Матвей, слышал?
– Слышал, – кивнул я. Не было сил и желания даже ответить что-то хлесткое.
Правда, не стал говорить, что «слышать» и «понимать» – это два разных глагола.
– Тогда сейчас начнется веселье.
Ничего больше не добавляя, он сорвался с места и рванул прочь со скоростью гоночного болида.
У меня в голове возник только один вопрос. Что, нафиг, это вообще было? Видимо, даже за сто лет существования рубежником никогда не перестанешь удивляться.
К слову, об удивлении. Как только Рехон побежал прочь из замка, Лихо «проснулась»:
– Догони его, Матвей! Быстрее!
Судя по тону Юнии и отсутствию заикания, вопрос ее действительно очень сильно волновал.
– Мне нужно больше вводных, – ответил я.
– После зова Царя Царей все слабые рубежники на какое-то время теряют контроль. Но еще хуже приходится нечисти. Они с-с-словно сходят с ума и начинают творить такое…
Какое, я спрашивать не стал. И так было все понятно в общих чертах. Разве что удивило такое нечистолюбие Лихо. С каких пор она печется о братьях наших меньших? А после перед глазами встала наглая рожа Рехона. Да уж, представляю, какого шороху наведет этот негодяй. Блин, да у меня еще моя неразлучная парочка «Twix» дома. И грифон.
Не задавая больше ни единого вопроса, я сорвался с места и побежал вслед за проклятым кощеем.
С детства ненавидел бегать. У меня с этим видом деятельности всегда ассоциировалось что-то нехорошее. К примеру, что тебя обязательно должен кто-то догонять. И даже если это будет не соседский барбос, а человек, приятного все равно мало.
Теперь в роли догоняющего оказался я сам. Впрочем, это никак не повлияло на мое настроение. Бег я резко не полюбил. Как и Рехона-«Романа». Но со всей прытью, на которую только способен ведун тире почти кощей, ломанулся из замка, цепляясь за иномирный хист, как за путеводную ниточку.
В этом смысле, можно сказать, мне повезло. Ужасное слово. К нему, так глядишь, и привыкнуть недолго. Но Рехон фонил, как четвертый энергоблок Чернобыльской АЭС. По крайней мере, мне так почудилось. И искать его было не так уж сложно. К тому же, не успел я добраться по мосту до площади Старой Ратуши, как почувствовал, что кощей словно остановился, застыл. Его оболочка не двигалась; вместе с тем промысел неотвратимо наполнялся, пульсируя и набухая. Десятки ниточек вели к нему, сплетаясь в нечто единое.
Я прибавил ходу, хотя, казалось, мышцы и сухожилия готовы были уже порваться. Ты, конечно, можешь выплеснуть очень много хиста и превратиться в подобие супермена, вот только тело при этом останется старым, человеческим. Со всеми вытекающими минусами. Может, есть какие-то заклинания укрепления оболочки? Эта умная мысль у меня, как всегда, пришла опосля и невероятно не вовремя.
Наконец я увидел картину маслом. Собственно, выборгская площадь была не такая уж большая. Если смотреть со стороны замка, то слева высился дом Векрута, справа какой-то музей, в котором я так и не побывал, а в середине, в четыре этажа, красовалась ратуша. По мне, действительно, своеобразная изюминка Выборга.
И туристы на площади тусовались. Конечно, не совсем у ратуши, а не доходя до нее, возле памятника регенту Торгильсу Кнутссону, который крепость и основал. В народе, конечно, у него было более прозаичное прозвище – «шведский оккупант». Что называется, ты можешь построить сотню мостов, возвести тысячу домов, но стоит разок провести время с овцой… Короче говоря, местные Кнутссона не особо любили, что не помешало властям поставить памятник.
Сейчас возле него собрались почти все туристы. Хорошо еще, что сезон потихоньку сходил на нет, поэтому здесь оказалось не больше двух десятков человек. Вот именно им и достались все плюшки послания неведомого иномирного создания выборгскому народу. Потому что, помимо чужан, возле ратуши оказалась и нечисть.
Собственно, ничего удивительного. Это поначалу кажется, что «братья наши меньшие» встречаются редко. На самом деле нечисть есть, она здесь буквально повсюду. Просто бо́льшая часть очень усиленно прячется. Разве что некоторые, как те же черти, ходят к своим чертовским психологам и принимают себя такими как есть.
Именно они и составляли большую часть нечисти. И вели себя рогатые в высшей степени нагло. Нет, они и обычно любили напакостить людям. Вот только часто выбирали себе в жертвы подвыпивших или одиноких прохожих, что гуляли в позднее время суток. А теперь ватага городских чертей, улюлюкая и хохоча, окружила трех чужан и толкала, не выпуская их наружу. Люди падали, вставали, снова оказывались на брусчатке, а черти все смеялись. Вот только смех был какой-то… сумасшедший. Словно нечисть находилась под какими-то запрещенными веществами.
У стен ратуши металась земляная кошка. Вот уж совсем редкий зверь, я о ней лишь в книжке Спешницы читал. С виду самое обычное животное, вот только если присмотреться, то заметно, как странно оно двигается. Да и состоит словно из комьев глины. Старое заклятие на крови, в ходе которого в жертву приносится живая кошка. Облегченная версия того же копши. Получается, не вполне нечисть – нежить.
Но, судя по всему, здесь спрятанное было совсем несерьезным. Скорее всего, какой-то ивашка на начальных рубцах решил схоронить в ратуше что-то «очень важное». Шерстяные рейтузы или шелковые чулки – не знаю, что там раньше было в моде.
Земляная кошка, которая вообще не должна показываться снаружи, сейчас металась вдоль стены. Она явно желала расцарапать кому-нибудь лицо, но не могла отойти далеко от клада. Мне даже почти стало ее жалко.
Следующие два персонажа были полной противоположностью друг друга как по духу, так и по содержанию. На площади оказались жиртрест и жердяй. Что интересно, последних было очень мало, но именно эту нечисть я видел уже второй раз. Первый случился, когда мы с Ткачом въехали в Питер.
Самая мякотка, что название было, можно сказать, обманчивым. Потому что надо учитывать, что жердяй назывался так от слова «жердь», а никак не «жир». И оказался высоким, почти в три метра, болезненно худым, и смотреть на него было физически больно. Наш ответ импортному Слэндермену. Или, кто знает, может, именно жердяй и породил современный ужастик.
Вообще это была единственная нечисть, назначение которой я не понимал. Ну, то есть черти пакостили, дивьи люди занимались растениями, белая чудь производила артефакты, домовой шустрил по хозяйству. У всех было свое четкое предназначение. Даже русалки, несмотря на кажущуюся красоту, хотели «найти себе жениха». Иными словами, утопить какого-нибудь мужичка.
Чего от жизни хотел жердяй – непонятно. Все, что я нашел о нем в записях рубежников до Спешницы, – что бедняга ходит, заглядывает в окна и тяжело вздыхает. Единственное, что было ясно, – жердяями становились неприкаянные души. Правда, последняя формулировка меня тоже несколько смущала.
Сейчас нечисть была занята вполне четким действом, а именно собрала вокруг себя пятерых чужан и «пила» их хист. Судя по тому, что несчастные не шевелились, они были близки к полуобморочному состоянию.
Жиртрест, напротив, являлся существом домашним. И славился тем, что объедал своих хозяев. Он вроде как был паразитом, но паразитом сравнительно безобидным. Ну, подумаешь, исчезнет у тебя из подпола лишний шмат мяса. Жалко, что ли? Вместе с тем жиртрест не позволял другой нечисти заводиться дома. В этом плане он был не так открыт миру, как мой Гриша.
Ну, и выглядел, понятное дело, жиртрест соответствующе. Тут уж, извините, повышенный калораж и отсутствие двигательной активности никогда до добра не доводили. Свисающие каскадом бока, огромное, в растяжках, пузо, распухшие венозные ноги. Еще почему-то эта нечисть считала излишним носить одежду. Ну, или не могла ничего подобрать себе по размеру.
Если на жердяя было больно смотреть и появлялось опасение, как бы несчастный ненароком не развалился, то на жиртреста – просто неприятно. Сейчас последний с невероятной для своего телосложения прытью бегал по площади и до крови кусал людей, которые подворачивались под его крепкие зубы.
И вишенкой на торте на этом празднике жизни оказался Рехон-Роман. Кощей стоял в стороне, и те самые нити, которые оказались хистами как нечисти, так и чужан, медленно тянулись к рубежнику. У меня даже появилось примерное понимание, как именно работает его промысел. Но это все потом, главное сейчас – навести тут хоть какой-то порядок. Видимо, я единственный, кому совсем не плевать на чужан.
Я благоразумно решил, что даже если жиртрест бешеный, то потом мы сделаем всем все необходимые уколы. Но укусы не так страшны, как жердяй, который собирался «опустошить» чужан. Иными словами – убить. Поэтому я быстро нарисовал перед ним форму Мыследвижения и вложил в нее хист.
Телекинез жердяю явно не понравился. Эта длинная оглобля пролетела с десяток метров, чуть-чуть не добравшись до стены ратуши. И тут же угодила в «объятия» земляной кошки. Несчастная так давно желала до кого-то добраться, что расценила нового знакомого как подарок судьбы. И сразу же впилась в него острыми когтями.
Ну и славно, пусть пока разбираются. Я же вернулся к своим баранам и с силой приложил жиртреста, несколько раз ударив головой о мостовую. Следом досталось и чертям. Этих я просто утопил в патоке, так что они довольно скоро застыли.
Чужане, которые, на удивление, с ума не сошли, стали разбегаться. Одни с громкими криками и бешеными глазами, другие молчаливо, прижимая к себе окровавленные конечности. Одну из жертв жердяя, женщину преклонных лет, пришлось тащить молодому мужчине. Но в целом я мог занести себе в актив, что провернул все без фатального исхода.
– Какой же ты скучный, Матвей, – недовольно отозвался Рехон. – Редко когда все само идет в руки.
Сказал, тут же обрывая все тянущиеся к нему нити, и устремился прочь. Я же так и стоял, в недоумении глядя на увязших чертей, раздираемого земляной кошкой жердяя и лежащего без сознания жиртреста. И как их тут оставишь?
– Беги, с-с-с… с ними уже ничего не случится, – посоветовала Лихо. – Твой хист привел их в чувс-с-ство.
Раньше Юния меня никогда не обманывала, поэтому я поверил и в этот раз, бросившись догонять Рехона. К счастью (если вообще можно употребить подобное слово), тот удрал недалеко. А как иначе, если вся нечисть в городе буквально сошла с ума?
Каждый перекресток, каждый сквер, площадь, любой открытый участок кричали от боли, гремели сумасшедшим смехом, вопили на все лады какофонией различных звуков. Пахло кровью и выплескиваемым хистом, а еще тем самым тленом, как недавним отголоском голоса «извне». Казалось, смрад выбирался из канализационных люков, заполняя все пространство вокруг.
Рехон бежал, изредка останавливаясь и подпитываясь чужими хистами. Это было похоже на торопливое подключение вора к местной энергосистеме. Правда, стоило появиться мне и навести своей твердой рукой порядок, как кощей бросал все и мчался дальше.
Кого только не удалось встретить на своем пути! Летавцы, жареницы, межевики, обдерихи, подпелюхи, хохотуны, банники, амбарники, кутихи, ледящие, мокрухи… Многие, как мне казалось, вообще не должны были обитать в городе. Оставалось только догадываться, как они все здесь оказались. Главное – все пытались навредить людям, словно внезапно вдруг объявили войну.
Правда, думал я совершенно о другом: как сохранить баланс между погоней и помощью чужанам и не расплескать собственный хист? Потому что Рехон, который и не думал вмешиваться в разборки, от бесчинств только восстанавливал промысел, тогда как я занимался обратным.
Хотя думать все же пришлось. К примеру, чтобы понять, куда направляется кощей. Сначала мне показалось, что он стремится к Подворью. Однако когда мы проскочили дом у Часовой башни и выбрались на Южный вал, стало окончательно ясно: как раз от Подворья Рехон удаляется. Все, что я мог, – лишь посоветоваться с Лихо.
– Да все яс-с-сно. В подворье много рубежников, они там мигом порядок наведут. А этому нужно с-с-с… обратное. Места, где рубежников нет.
Ну да, чего это я, все предельно логично. Разве что мне очень не нравилось, как утекает собственный промысел. Впору действительно задуматься о своем человеколюбии. Нет, не то чтобы я был такой хороший и делал все только за спасибо. Но именно последнее сейчас очень бы не помешало. По факту получалось, что нечисть была скорее обижена на мои действия, а чужане вообще не понимали, кто становился их спасителем.
Возле Финского кладбища я встретился с новой напастью, а именно с парой древних, покрытых седыми волосами, худых вурдалаков, которые пытались порвать на части женщину. Бедняжка лежала на спине и вяло сопротивлялась, с тоской глядя на разодранную ногу, будто бы уже даже мысленно приняв собственную участь.
Вот тут я не церемонился. И хиста жалеть не стал. К тому же воевода говорил только про нечисть, про нежить никаких замечаний я не припомню. Вот я и приложил, сколько было, промысла. А как выяснилось, несмотря на длинный и довольно беспонтовый марафон, силы еще оставались.
Первый вурдалак будто бы даже жалобно пискнул, после чего разлетелся на несколько частей. Уже окончательно мертвым.
Со вторым вышло интереснее. Я понял, что трачу слишком много промысла на парочку недоразумений. Просто в прошлый раз при встрече с вурдалаком я оказался близок к смерти как никогда. Поэтому тогда я и не стал экономить силы. Теперь надо было действовать осмотрительнее.
Однако эти товарищи явно провели в могилах или рядом с ними много десятков лет, если не сотню. Еще бы, Финское кладбище – одно из самых старых. Меня даже пугала сила, которая смогла их поднять.
В общем, эти худосочные бедолаги не шли ни в какое сравнение с полнокровным и жаждущим моей смерти помощником Вранового. Поэтому второго вурдалака я ударил слегка, желая разве что оттащить от чужанки.
Почувствовав мой хист, тот жалобно заскулил, почти как самая обычная собака. Впрочем, сегодня я был настроен не слишком гуманистично, если это слово вообще возможно применить к нежити. Несколькими крепкими ударами я вбил мерзкое создание в землю, с некоторым удовольствием слушая, как хрустят кости его черепа.
К чужанке подходить не стал. Да, та немного исполосована, но не критично. Вот уже и сама встала и принялась довольно проворно удирать, несмотря на легкую хромоту. Еще пару раз оглянулась на лежащих вурдалаков. Даже представить себе не могу, что ей привиделось. Безобидные здоровенные собаки вместо нежити? Если так, то ничего удивительного, эти без проблем могут огрызнуться, стоит зайти на их территорию.
Пора было продолжать погоню за Рехоном. Я сейчас напоминал себе того чувака из греческой мифологии, который вкатывал камень на гору. Правда, тот сразу же срывался вниз. Не помню, как точно его звали, что-то созвучное со словом «сифилис». Правда, учитывая наши потуги, это максимальная награда, которая должна была мне в итоге достаться. Лучше вряд ли предложат.
В роли камня, само собой, выступал кощей. Хотя нельзя сказать, что все сотворенное было делом его рук. Он предстал в роли конферансье, который открывал для меня мир безумия нечисти, заодно собирая урожай в виде чужого хиста.
Почему ему дали прозвище Бедлам, я примерно уже понял. Рехон возвышался, когда оказывался в эпицентре всемирного кавардака. И чем выше был градус неадекватности, тем значительнее подпитывался рубежник. Конечно, это всего лишь гипотеза, которую только предстояло подтвердить. Но я почему-то не сомневался в истинности своей версии.
Еще я относительно недавно понял, что прозвище ему дали рубежники моего мира. Потому что слово «бедлам» было нарицательным, от названия Бетлемской королевской больницы, название которой со временем сократили до «бедлама». Это я уже прогуглил лично, когда пытался понять, что означает слово.
Вот только сейчас парень с удивительными голубыми глазами и самой светлой улыбкой (если не знать, что именно творится у него в душе) стоял передо мной и даже не пытался удрать куда подальше. Я же с видом запыхавшейся гончей оперся на колени, готовый опять бежать. Через силу, через «не могу», ради очередной чужанской жизни. Никому не нужной, кроме меня.
– Все, все, будет, Матвей, – примирительно улыбнулся Рехон. – Скажу честно, ты меня удивил. Так упираться ради каких-то чужан. Такого не встретишь даже в моем мире, где людей не так много.
Я стоял, не веря ему. За непродолжительное время, которое я знал Рехона, стало понятно, что от этого товарища можно ждать любого сюрприза. А как он обожал врать – просто любо-дорого смотреть. Однако сейчас на помощь кощею неожиданно пришла Лихо:
– Да, Матвей, вс-с-се закончилось.
– Да что именно закончилось?
Рехон почему-то решил, что вопрос относится непосредственно к нему:
– Ты впервые слышал зов Царя Царей, так?
Я осторожно кивнул.
– Значит, ты совсем недавно стал рубежником, – ответил Рехон. – За свою жизнь я слышу его зов пятый раз. И постепенно его призывы становятся все чаще. Кто знает, к чему это ведет… Ладно, до скорого, Матвей. Если у тебя будет какое-то дело, ищи меня в казармах стражи воеводы. Она находится в таком забавном месте, слово еще странное…
– Подворье, – подсказал я.
– Точно, в Подворье. До скорого! – Рехон махнул рукой и, не оборачиваясь, действительно быстро направился в сторону Подворья, словно всего этого безумства и не происходило.
Я же был настроен более чем серьезно. И едва дождался, пока тот скроется из виду:
– Окей, Юния. А давай-ка ты теперь расскажешь все про этого замечательного Царя Царей!
Мир гремел многоголосием звуков. Были в нем и песни битв, еще не отшумевших, но постепенно затихающих. Слышались стоны умирающих, но не обычной смертью, а какой-то странной, означающей конец этой жизни и являющейся началом чего-то нового, непознанного. Хотя и смертью подобное можно было назвать с большой натяжкой. Шумела природа, но слышалось в ней нечто надрывное, угасающее. Изначальный мир точно чувствовал наступление страшного и неотвратимого этапа, в котором не каждому найдется место.
Нестерпимо сильно пахло смолами деревьев, как если бы некто пытался выжать их в громадный стакан. Во рту стоял железный привкус крови. Что немаловажно, крови чужой. А еще в носу свербил резкий вкус Нежизни. От него нельзя было укрыться, он следовал за тобой повсюду, напоминая, что теперь так будет всегда, и обратного пути не предвидится.
Созидатель скорбел вместе со всем миром, насколько ему позволяла его черная, погрязшая в похоти и могуществе собственной силы душа. Крону было больно терять свою землю. Здесь он был, как и мир, Великим. Одним из сильнейших кронов, с которым приходилось считаться. Того, кого называли Богом. И вот из-за группки жалких идиотов, попытавшихся прикоснуться к силе, которую не могли контролировать, началось Великое Разрушение. А в этот мир пришла Нежизнь.
– Идем скорее, – он дернул рукой, и невидимая цепь оков натянулась.
– Иду с-с-с… господин. Только…
Крон неодобрительно посмотрел на красавицу Лихо. Точеная фигурка, приятное личико, смиренный взгляд. Лишь изредка Созидатель видел в ней тень погибшей матери, грозной Видары. Образ проскальзывал мимолетный, едва уловимый. Та всю жизнь была предана ему, пока не представился случай сбежать.
– Только что?! – недовольно спросил он.
– Только куда мы идем? Проходы с-с-с… с другой стороны. Я их чувствую.
Созидатель скривился. Любое существо, обладающее хоть толикой промысла, ощущало их. Проходы пахли сухим песком, незнакомыми животными, чужим миром и спасением. Через них бежали даже обычные люди в поисках лучшей жизни. Все, кто еще был жив и мог размышлять. Противились лишь некоторые кроны, не в силах принять неизбежность.
– Твое дело слушаться, а не задавать вопросы.
Он отмахнулся, и Лихо схватилась за раскрасневшуюся щеку, почувствовав резкую боль. Рука у Созидателя была тяжелой. Хотя разве и могло быть по-другому в случае с Великим Богом?
– Да, господин. Прос-с-стите.
Они продолжили свой путь по погибающему миру. И Созидатель с большим трудом узнавал места, которые они проходили. Последняя Война разрушила многое, что казалось незыблемым. Превратились в труху горы Величия. Леса Инея напоминали рот старика с редкими остовами зубов. Озеро Великой Скорби… да не было больше никакого озера, лишь огромный пустой кратер. Погас горящий веками огонь Пылающей Горы, в котором, по легендам, ковали свое оружие древние боги Внутреннего мира.
Все, чего касалась Нежизнь, трансформировалось в нечто мертвое. Но только на первый взгляд. Иначе бы пришедшую силу так и именовали – Смерть. Однако жизнь – если новое, извращенное, понятие можно так назвать – была. Иная. Созидатель чувствовал на себе жадные взгляды невидимых существ, которые набросились бы на него, будь уверены в собственной победе. Им оставалось только поджидать более подходящую добычу.
Никто не мог постигнуть природу Нежизни. Ее существа будто бы двигались, но не дышали. Разговаривали, но не мыслили. Убивали, но не чувствовали пьянящего упоения властью и силой. Это то немногое, что Созидатель знал о Нежизни. Но еще о большем ему оставалось только догадываться. Как в такие короткие сроки она поработила целый мир? Как нашла место в сердцах и головах созданий, сделав их своими адептами? И почему тех становилось все больше?
Наконец крон выбрался на внушительное плато, с которого открывался вид на долину Плодородия. Правда, ныне ее можно было смело называть долиной Пустоты. И еще прежде, даже не добравшись до каменистого уступа, за которым притаились собратья, он почувствовал их. Немногочисленных кронов, коих объединило вместе великое испытание.
Были здесь и некогда прославленные воины, которые своими действиями и приблизили начало конца: Несокрушимый, Глыба, Петля и Цвет. Поодаль от них, словно пытаясь обособиться, находились те, кто игнорировал войну, укрывшись в потаенных недрах мира: Рокот, Хохотун и Зной. Не было разве что Стыня, еще одного Великого, который по силе все же уступал Созидателю. Впрочем, крон был более чем уверен, что этот недотепа до сих пор ничего не понял в своей ледяной пустоши.
Созидатель присоединился к последним, сторонникам мира, обозначив приветствие легким кивком. Таким образом, среди собравшихся воцарился своеобразный паритет – четверо на четверо. Это не беря во внимание, что Великий крон здесь был только один. Если задуматься, то при должном везении Созидатель мог бы разобраться с половиной из присутствующих. Однако время раздоров прошло, уступив место беседам.
– Мы рады, что ты принял наше предложение, – кивнул Глыба, низкорослый крепыш.
Был он самым молодым, всего недавно перешагнул за шестнадцать рубцов, но вместе с тем самым толковым. Оставалось только догадываться, что могло втянуть его в Великую Войну… Последнюю Войну.
Глыба посмотрел на крохотную нечисть за спиной Созидателя, но ему хватило ума ничего не говорить по этому поводу. Если Великий крон решил, что ее присутствие необходимо, так тому и быть.
– Подумал, что это будет не лишним перед исходом, – пожал плечами Созидатель.
– Исходом? – вздрогнул Несокрушимый, который в стати мог потягаться с самим Созидателем. – И оставить наш дом?
– Вы разрушили этот дом! – припечатал его Великий крон. – Вы думали, что сможете совладать с силой, которая вам неподвластна! Вы разрушили Ось, Средоточие нашего мира. Разделили на Осколки, которые вас убивают. Даже сейчас я чувствую это сладостное гниение твоего тела, перемешанное с могуществом.
Если сначала слова Созидателя вызывали легкое одобрение среди кронов-отшельников, то к концу его речи они стали распаляться. Их собрат озвучил недовольство, которое давно копилось в них, но не имело выхода.
Воители явно хотели возразить. Несокрушимый даже открыл рот, но Глыба торопливо перебил его:
– Никому не подвластно повернуть время вспять. Но мы можем попытаться все исправить. Я разговаривал с нечистью, которая зовется чурами.
– Чуры? – удивился Созидатель. – Никогда о них не слышал.
– Такие крохотные твари, похожие на человеков, – поддакнул Цвет. Он имел необъяснимую тягу к нечисти. – Раньше, когда случайно образовывался проход, они шныряли вокруг него, словно крысы. Говорили, что изучают лазейки в другие миры. И вроде как достигли в этом определенных успехов.
– Ты говоришь много слов и тратишь мое время, – рассердился Созидатель. Меньше всего он сейчас хотел обсуждать какую-то нечисть.
– Хорошо, тогда буду говорить ближе к сути, – торопливо продолжил Глыба. – Чуры сказали, что у них есть план, как восстановить Ось.
– У крохотной нечисти? – усмехнулся Созидатель. – Подобное не под силу даже кронам.
– Ты слишком недооцениваешь нечисть, – опять встрял Цвет. – Мы все недооцениваем их. У них есть то, чего нет у нас. Они действуют сообща. И многие из них умны. Взять хотя бы Лихо…
– Если бы Лихо были умными, сейчас одна из них не находилась бы в том положении, в котором находится, – отрубил Созидатель, – а донесла на свою мать заранее! – Созидатель обернулся, чтобы посмотреть на Юнию, а та, встретившись взглядом с господином, потупила взор. – Но все же, брат, попробовать стоит. Чуры думают, что знают, как зарядить Осколки и вновь собрать из них Ось. Это как раз самое легкое.
Великий крон покачал головой. Ему подобное не виделось таким уж простым. Но он позволил Глыбе продолжить.
– Самое сложное заключается в том, что в мире может быть только одна сила. И когда наша Ось разрушилась, появилась Нежизнь. Следовательно, чтобы восстановить Ось, нам нужно уничтожить Нежизнь.
– Как можно уничтожить то, что теперь повсюду и вместе с тем нигде? – горько усмехнулся Созидатель.
– Здесь ты не совсем прав, – тоже улыбнулся Глыба, только намного мягче. – Нежизнь так и называется, потому что не является жизнью в полном понимании. Это субстанция, которая возникает в местах разрывов жизни. Там, где уже нет существования, но еще не наступила смерть. Так получилось, что наш мир стал прекрасной кормушкой для нее.
Созидатель наморщил лоб, пытаясь вдуматься в смысл сказанного. Выходило у него с большим трудом.
– Но вместе с этим Нежизни нужны сосуды, в которых она будет храниться. И как только она оказалась здесь, то выбрала своим стражем случайного крона. Последнего царя теперь уже разрушенной Охокии.
Слова о красивом городе, в котором крон провел юность, разлетелись скорбным колокольным звоном над одинокими камнями, прозвучав с некоторой долей издевки.
– Да, я слышал об этом, – скривился Созидатель. – Один сумасшедший начал называть себя последним истинным Царем.
– Царем Царей, – поправил Глыба. – И пока мы убивали друг друга, Нежизнь все сильнее проникала в правителя, делая его могущественнее. Если его не остановить…
– Бесчисленные войны вас ничему не научили? – раздался скрипучий старческий голос, и от этих слов повеяло нестерпимым жаром. – Вы уже разрушили мир.
– Они выиграли в том числе потому, что вы вечно отсиживались, – внезапно возразил Созидатель. – Нежизнь везде. Я чувствую ее слабые ростки во всем, что некогда было мне дорого. У нас всего два варианта – сбежать или бороться.
– Да! – на этот раз его дружно поддержали Воители.
– Может, ты и прав, брат, – невероятно серьезно, несвойственно для себя, произнес Хохотун.
– Вот только мы не сможем избавиться от Нежизни, – не сдавался Зной. – Она найдет себе новый источник, новый сосуд.
– Который станет намного слабее и который будет напитываться снова, – парировал Глыба. – На это потребуется время. Мы станем убивать новых стражей, пока чуры не соберут Ось. Только действовать надо безотлагательно. Прямо сейчас.
Воцарилось молчание. Не потому, что кроны не знали, как поступить. Все они ждали решение самого главного из них, Великого брата.
А Созидатель хмурился, чесал бровь и изредка поглядывал на Лихо. Пока наконец не кивнул.
– Пусть так. Если ничего не получится, всегда можно уйти. Но если существует шанс сохранить наш мир… Рах, – поднял он руку, показывая пустую ладонь.
– Рах, – согласно ответили Воители, повторив жест.
– Рах, – добавили Рокот с Хохотуном.
– Рах, – неодобрительно заключил Зной.
