Страница 2 из 4
Ледник — самое суровое из всех наказаний, каким подвергал сироту лекарь. Зимой небольшое помещение, вырытое под землей, заполняли снегом и льдом, чтобы можно было в теплое время года хранить там мясо, рыбу и прочие скоропортящиеся продукты. Лекарь заставлял Степу спускаться в ледник и запирал его там на всю ночь. Ночь в холоде и в страхе. Неокрепший юношеский мозг рисовал страшные картины и жуткие видения.
Прежний Степа рухнул бы на колени перед учителем и умолял сжалиться над ним. Клялся бы, что больше никогда не допустит ни малейшей оплошности или ошибки.
Однако я — вовсе не он. Надо мной так никто не будет издеваться.
— За что? — спокойным голосом спросил я.
— Ты еще спрашиваешь?
Ох уж этот удивленный взгляд. Частенько я его сегодня вижу. Похоже, я все же сильно отличаюсь от Степана, ведь не готов сносить побои и унижения.
— Да, — я смело смотрел на него. — Я сходил за хлебом, накормил лошадей и проверил подковы. Сделал все, что ты велел.
— Остолоп, время уже за полдень! Опять с ребятней гулял, чтобы мне не помогать?! — взревел он, не удержавшись.
— Нет, не гулял. Работой заплатил Нюре за хлеб. Нехорошо врать, что заплатишь, если платить не собираешься.
— Ты еще учить меня вздумал, полудурок?! — вскочив со скамьи, Ерофей кинулся ко мне и занес было руку для оплеухи, как вдруг встретился с моим взглядом.
Не знаю точно, что он там увидел, но переменился в лице и опустил руку, так и не ударив.
— Нечего пялиться на меня! Отведи лошадей к кузнецу. Чертов Морозов продал своих полудохлых лошадей и свалил. С кого теперь деньги на кузнеца брать? Вот же сволочь!
Лекарь вернулся за стол и, продолжая бубнить, снова принялся ковыряться в котелке, откусывая понемногу хлеб. Я же попил воды из бочка и вышел на улицу. Очень хотелось есть, но я потерплю. Не признаваться же, что хлеб не сам съел, а лошадям скормил. Чего доброго, Ерофей решит свою злость выместить на них, а бедным животным и так несладко живется.
Лошадей лекарь купил всего несколько дней назад у проезжего торговца Морозова. Лошади ему достались за полцены, ведь уже доживали свой век. Однако лекарю больше и не надо. По его же признанию, ему бы только до Иркутска добраться, а там он этих лошадей на мясо пустит: «Говорят, конина хоть и не так высоко ценится, как телятина, но и на нее есть свой покупатель».
Кузница находилась в самом конце деревни, поэтому я вывел лошадей из стойла, взял под уздцы и повел к кузнецу. Лошади послушно шли рядом, изредка щипая губами ворот моего тулупа, поэтому можно было и не надевать на них сбрую.
Пепельная прихрамывала на больную ногу. Если ее не вылечить, то далеко не уйдет. Надеюсь, кузнец более ответственный, нежели лекарь. На больное копыто нельзя прибивать подкову. Только после того, как выздоровеет. Однако я здесь ничего не решал. Если ослушаюсь Ерофея, то ледника не избежать. Я, конечно, мог бы перестать притворяться юношей и показать, на что способен, но шутка в том, что я пока ни на что не способен, потому придется выживать в таких условиях и терпеть нерадивого лекаря.
— Куда прешь?! Сходи с дороги! — грубо закричал на меня тучный мужик, подъезжая на телеге, нагруженной мешками с зерном. — Еще кляч своих вывел! У-у-у-х-х, тюхля!
Он взмахнул плетью и хотел ударить меня, но попал по гнедой. Лошадь зафыркала, но лишь понурила голову — привыкла к побоям, прямо как Степан. Ну уж тут я стерпеть не смог — накопилось.
Когда в очередной раз плеть со свистом устремилась в мою сторону, я перехватил ее и резко дернул. Тучный мужик чуть не улетел со своего места, а я подошел к нему вплотную и сказал так, чтобы никто, кроме него, не услышал:
— В следующий раз я эту плетку тебе в глотку запихаю. Уяснил?
Мужик явно не ожидал такого от меня, поэтому сглотнул и кивнул.
— Вот и хорошо, — улыбнулся я, закинул плетку в канавку с тухлой водой и продолжил путь.
Кузницу увидел издалека. Здание стояло на пригорке, а из его трубы валил густой белый дым.
Я привязал лошадей к нарочно прибитой жерди и распахнул тяжелую дверь. В лицо пахнуло жаром и запахом железа. На звук обернулся кузнец — высокий широкоплечий мужчина с огромными сильными руками, в которых держал поистине громадный молот.
— Чего тебе? — сухо спросил он.
Я хотел сказать насчет лошадей, но тут мой взгляд изменился, и я невольно замер от увиденного.
— Ну? Чего молчишь? Говори или проваливай, — кузнец начал терять терпение.
— Э-э… Кажется, вы скоро умрете, — выдавил я.
Кузнец недоуменно уставился на меня, подбросил в руке молот и, грозно сдвинув брови, спросил:
— Чего? Совсем свихнулся?
Я же не мог отвести взгляда от жуткого существа, которое виднелось в прорези рубахи: зеленое, шипастое, с мерзким длинным хвостом. Оно находилось прямо в животе кузнеца, заполняя собой почти все пространство.
— Я вижу вашу болезнь, — ответил я и ткнул пальцем в разошедшийся шов на рубашке.
— П-ф-ф-ф, брехня! — он ударил молотом по железке, лежащей на наковальне, отчего во все стороны брызнули искры. — Тоже мне — лекарь сыскался. Здоровее тебя буду, паршивец. Говори, зачем пришел, или проваливай!
С трудом оторвав взгляд от сущности, я сглотнул, ведь от сильного жара и запаха раскаленного металла в горле пересохло.
— Я лошадей привел. Нужно подковать, — ответил я, совладав с собой.
— Покажи.
Кузнец отложил молот, вытер руки о кожаный фартук и вышел на улицу вслед за мной. Он быстро осмотрел копыта и сразу же забраковал пепельную.
— За нее не возьмусь, пока не вылечите. А вторую утром заберешь. У меня срочный заказ, поэтому твоя лошадь здесь постоит. Когда освобожусь — подкую, — сухо сказал он мне. — Ерофей знает о расценках?
— Не знаю, — пожал я плечами.
— Тогда предупреди, что расценки поднялись. Теперь беру пятьдесят копеек, — бросил он через плечо. — Пусть сразу приготовит деньги. Иначе лошадь не получит. В долг я больше не работаю — слишком долго приходится ждать.
Я кивнул, взял под уздцы больную лошадь и повел ее вниз с холма к дороге. Лошадь шумно выдыхала каждый раз, как наступала на больное копыто. Наверняка ее мучают сильные боли. Я бы сам помог, но единственное чему обучен — рунам. Их я знаю великое множество, и многие из них излечивают от болезней, но для того, чтобы их применить, нужно потратить энергию, а ее у меня практически нет, и я не знаю, как ее пополнить. В прошлой жизни с этим у меня не было проблем, ведь энергия исходила от самой земли и постоянно подпитывала меня. Здесь же все по-другому — я почти не ощущал ее. Поэтому не мог понять, откуда черпать.
Как только мы с лошадью дошли до дома, навстречу вышел лекарь.
— Не понял. А где вторая? — нахмурил он брови.
— У кузнеца. Сказал, чтобы утром забирали. А еще сказал, что в долг больше не работает и нужно будет заплатить пятьдесят копеек.
— Пятьдесят?! Зажрался совсем? Тридцать же было! — Ерофей скатился с крыльца и подошел ко мне. — А эту клячу почему не взял?
— Сказал, что сначала надо копыто вылечить.
— Ух-х-х, — он поднял кулак и потряс им в сторону кузницы. — Мало того, что кровь нашу пьет — пятьдесят копеек за копыто! — так еще и условия свои ставит? Чтоб его завернуло и выбросило, негодяя! — зло выпалил он, затем, немного успокоившись, велел: — Отведи лошадь в стойло. Сейчас приду.
Лошадь послушно зашла в свой загон, утопающий во тьме, и встала у стены, подогнув больную ногу. Вскоре торопливо вернулся Ерофей со свечой в руках.
— На, — впихнул он мне свечу, установленную в глиняную плошку. — Будешь копыто держать и светить. Посмотрю, что там у нее.
Я поднял больное копыто и поднес свечу, а Ерофей наклонился и, ковыряя грязь концом ножа, начал осматривать.
— А-а-а, так вот же гвоздь торчит. Подковы нет, а кусок ржавого гвоздя остался, — Ерофей поцокал языком и зло процедил: — Ну, Морозов, только попадись мне на глаза.
Лекарь с кряхтением разогнулся и двинулся к выходу.
— Держи, а я за щипцами.
Лошадь стояла смирно и даже хвостом не махала, будто понимала, что мы пытаемся ей помочь, и боялась помешать нам.
Я ухватился за гвоздь и попытался пальцами выдернуть его, но не тут-то было — крепко сидит. Без щипцов точно не обойтись.
Время шло, а Ерофей не возвращался. Мне даже показалось, что он забыл, за чем ушел, поэтому хотел пойти за ним, но тут послышался скрип входной двери и шаги.
— Ты чего, паршивец, щипцы под лавку закинул? — напустился он на меня. — Еле нашел! Вот учу тебя, учу, а толку нет. Как был бесполезной обузой, так и остался. Сам не понимаю, почему до сих пор тебя кормлю. Другой бы давно тебя на улицу выкинул.
Из воспоминаний Степана я знал, что не стоит обращать внимания на его слова. Лекарь нуждался в парне ничуть не меньше, чем он в нем. Только благодаря Степану к Ерофею обращаются за помощью. Лекарь не мог распознать болезнь, поэтому не знал, как и что лечить, и только способность Степана видеть болезни позволяла успешно излечивать людей.
— Держи крепко, — велел он и с щипцами склонился над копытом. — Если лягнет — с тебя спрошу. Уж тогда точно ледника не избежишь. Как миленький будешь сидеть.
Я смерил его долгим взглядом, с трудом сдерживаясь, чтобы не ответить. Посадить в ледник Аскольда из Рунописцев? Ха! Если бы я обладал своей прежней силой, то сейчас бы от лекаря и злосчастного ледника не осталось и следа. Но пока придется потерпеть.
Продолжительно выдохнув, чтобы успокоить свирепствующую бурю внутри, я изо всех сил прижал к себе ногу лошади, прекрасно понимая, что не смогу удержать, если Пепельная задумает пнуть лекаря.
Ерофей ухватился щипцами за гвоздь, резко дернул и тут же отступил в сторону, опасаясь реакции. Лошадь вскинула голову и заржала от боли, но не пнула, продолжая стоять, словно изваяние. Какое же умное животное, все понимает.
Из образовавшейся раны потекла зловонная жидкость. Лекарь полил на копыто воду из старого бачка и принялся шептать заговор. Я невольно прислушался:
— …чтобы было здраво, не болело, не хромало. Беда ушла, боль отпала. Слово мое крепко…
Не знаю, что это за магия, но его заговоры работали. Пусть Ерофей не в силах излечивать серьезные болезни, но с ранами и простудами он хорошо справлялся.
— Все, — сказал он, двинулся к выходу и бросил через плечо: — Прибери здесь.
— Молодец, хорошо держалась, — я погладил лошадь по морде и легонько похлопал по крупу.
Чтобы хоть как-то помочь ей быстрее восстановиться, я начертил прямо на пепельном боку руну «Бодрости». Руна вспыхнула и пропала, проникая в тело животного и выполняя свою миссию.
Пепельная уткнулась мне в плечо носом и заглянула в глаза — благодарит.
Взяв вилы, сгреб навоз и старое сено в угол и постелил под ноги животного свежий настил. С наступлением сумерек на землю пришел холод, а сарай был весь в дырах, поэтому снаружи и внутри была почти одинаковая температура. Больному животному сейчас нельзя мерзнуть, поэтому накрыл ее старой фуфайкой, что висела в углу на гвозде.
Едва зашел в дом, как лекарь снова заворчал:
— Весь день где-то шастал. На ужин ничего не готовил. Иди хоть на чердак залезь и рыбы вяленой принеси, — велел он, подшивая голенищу кожаного сапога. — С таким помощником можно с голоду сдохнуть.
Я с раздражением выдохнул и вышел, с силой захлопнув дверь. Под конец дня мое терпение было на исходе. Если ему за один день удалось довести меня до белого каления, то что же будет дальше? Сложно быть в чужой шкуре. Особенно в шкуре парнишки, который много лет позволял к себе так относиться. Чувствую, придется лекаря ставить на место, чтобы больше не смел так со мной обращаться. Но не сейчас. Мне нужно окрепнуть. А пока я должен вести себя, как прежний Степан Устинов.
К стене дома была приставлена лестница, упирающаяся в чердачную дверь. Взобравшись наверх, повернул вертушку, толкнул дверь и осторожно шагнул на чердак. В нос ударила смесь запахов: сухое дерево, пыль, нагретый песок и характерный аромат вяленой рыбы. Под ложечкой тут же засосало, ведь за целый день я почти ничего не ел.
Приглядевшись, увидел в полутьме веревки, натянутые между балками крыши, на которых висели тушки рыб. Прежний Степан не посмел бы притронуться к ним без разрешения, я же, не теряя времени, снял ближайшую ко мне рыбу с веревки и, содрав кожу с чешуей, вгрызся в солоноватую мякоть.
М-м-м, это было так вкусно, что сам не заметил, как съел три рыбины, и только потом вспомнил о Ерофее. Наверняка снова будет орать. И плевать. Сняв с веревки еще пять штук, спустился вниз и зашел в дом.
— Ты нарочно решил довести меня?! Полчаса за рыбой ходил! — закричал лекарь и взмахнул рукой, в которой были розги — пучок длинных прутьев.
Перед внутренним взором тут же появились картинки побоев. Степан не раз получал розгами и обычно смиренно склонялся перед лекарем и молча сносил удары, но со мной такое не пройдет. Однако и отпор я пока не могу дать, ведь должен всеми силами подстроиться под бывшего владельца тела: неизвестно, как все обернется, если кто-то узнает, что в теле паренька живет чужой дух. Возможно, меня захотят убить.
Увернувшись от удара, я отбежал на безопасное расстояние.
— Простите, дядька. Я не нарочно. Увлекся, — промямлил я и сделал испуганное лицо. Ну точь-в-точь как прежний Степан.
Лекарь выдохнул, убрал розги на место и, сев за стол, велел:
— Дай сюда рыбу и вали с глаз долой. Чтобы до утра я тебя не видел и не слышал.
Я положил перед ним рыбу и пошел на свою лежанку, которая жалобно заскрипела под моим весом. Как только Ерофей замахнулся на меня, первой мыслью было сломать ему руку и схватить за горло. Однако я быстро понял, что Степан не посмел бы этого сделать. Нелегко мне будет постоянно притворяться другим человеком.
Накрывшись покрывалом, с которого от старости лезли все нитки, я попытался уснуть. Нужно было попробовать восполнить запас энергии, который потратил за день, но сон никак не шел, слишком много всего произошло.
Тем временем лекарь съел рыбу, сдул пламя керосиновой лампы и лег на свою кровать. Через пару минут он захрапел, я же до сих пор не мог заснуть, обдумывая последние события. Раз за разом я прокручивал в голове то, что произошло, пытаясь найти ключ к разгадке. Вспышка, смерть, пробуждение в новом теле. Как это случилось? Почему? Непонятно.
Проворочавшись на жестком ложе до самого рассвета, я с трудом заснул. Снилась мне моя прошлая жизнь. Вокруг мелькают руны, искрятся магические заклинания — я на одной из боевых тренировок. Именно служба и тренировки заполняли мою жизнь, ведь я, как защитник границы, не хотел создавать семью, считая, что она ослабит меня. Меня нельзя шантажировать, угрожая родным. Меня нельзя сломать, убив мою семью. Меня нельзя принудить, ведь у меня нет слабых мест. Я — идеальный воин, стоящий на страже своей империи. И я выполнил свою миссию, забрав жизни врагов. Правда, при этом отдал свою, но я об этом нисколько не жалею. Таков мой путь.
— Эй, олух, ты долго спать собираешься? — выкрикнул над ухом Ерофей и пнул по лежанке. — Вставай!
Я не сразу понял, где нахожусь, поэтому вскинул руку, чтобы нарисовать руну, которая накажет наглеца, осмелившегося так со мной обходиться, но, когда открыл глаза, все вспомнил. Настроение тут же испортилось. Еще один день в этом слабом теле и с этим невыносимым человеком.
Вылез из-под покрывала и первым делом пошел за дровами. Надо топить печь — это моя обязанность. Как и носить воду, варить, мыть, убирать, прислуживать лекарю и еще много всякого разного. Степан был не учеником при учителе, а бесправным рабом, ведь Ерофей лишь использовал дар парнишки, но ничему его не учил. Ему нужен не конкурент, а только безропотный слуга.
— Если и сегодня кашу спалишь, то неделю без еды просидишь. Понял? — пригрозил он, когда я принес дрова и начал складывать поленья в жерло печи.
Сам же лекарь сидел в углу за своим столом и что-то перетирал. Судя по запаху, какую-то ароматную траву. Я не силен в лечебном деле, как и в травах, но тоже изготовлял и заряжал снадобья с помощью рун, усиливая их действия. Но для этого тоже нужна энергия.
Отвернувшись от лекаря, я нарисовал на ладони первый символ своего имени, и (о чудо!) он загорелся. Однако вторая черточка только вспыхнула и сразу погасла. Это значит, что энергия хоть и накопилась, но совсем немного. Как же мне накапливать ее быстрее? А вдруг я никогда не смогу… Нет-нет, даже думать об этом не хочу. Я должен найти способ восстановить свои силы, иначе мне всю жизнь придется пресмыкаться перед теми, кто сильнее. А это не по мне. Уж лучше смерть.
— Что ты там опять застыл? Шевелись! — прикрикнул Ерофей. — Потом за лошадью пойдешь и отдашь кузнецу вот это.
Он подошел к столу и положил три монеты по десять копеек.
— Вот, расплатись за подкову.
— Кузнец сказал, что работа будет стоить пятьдесят копеек, — возразил я.
— Мало ли что он сказал, — грубо ответил лекарь. — Пусть берет, что дают, а то и этого не получит.
— Он сказал, что не отдаст лошадь, — с нажимом проговорил я.
Ох и скупердяй же этот лекарь, аж тошно. На всем хочет сэкономить, хотя с деревенских за лечение последнюю рубашку снимает.
Ерофей поджал губы и шумно задышал, раздувая ноздри. Я видел, как в нем борются его жадность и осознание того, что кузнец слово свое сдержит.
— Ну ладно. Пусть подавится, — он положил еще две монеты и, развернувшись, двинулся к выходу. — Проверю кобылу. Если копыто зажило, отведешь к кузнецу.
Я меж тем отмыл вчерашний котелок, налил воды, насыпал крупу и засунул в печь, в которой уже полыхали дрова. Теперь нужно следить: как только вода в котелке закипит, подтянуть его ближе к двери и часто помешивать кашу, иначе сгорит и без завтрака останется не только Ерофей, но и я.
Лекарь быстро вернулся с недовольным выражением лица.
— Копыто все еще раздуто. Чертов кузнец снова откажет. Нужно подождать день-другой, — он с раздражением пнул табурет, оказавшийся под ногами. — Так не терпится выехать из этой глуши, но хрен там. Придется еще здесь поторчать.
Он бросил на меня недовольный взгляд и продолжил:
— Тебе-то все равно, я тебя кормлю, одеваю, обуваю. Хорошо устроился. А мне одному приходится на все зарабатывать. Ты хоть знаешь, сколько я отдал за этих полудохлых кобыл?
Я помотал головой — не имею ни малейшего представления. Вообще, в этом доме говорил лишь Ерофей, Степан же со всем соглашался и подавал голос только если его спрашивали.
— Десять рублей. Целое состояние! А этот гад Морозов еще и бракованных мне впихнул. Сволочь! Только попадись он мне под руку, — он поставил табурет на место и грузно опустился на него. — Кашу сваришь — и самовар поставь. Листовой чай закончился, зато целый мешок сухой чаги есть. Ее завари, не буду я больше денег на еду тратить. Нам еще до Иркутска добираться.
— А сколько до него ехать? — спросил я, помешивая кипящую кашу.
Ерофей недовольно взглянул на меня, но ответил:
— Недели две при хорошем раскладе, но дорогу не загадывают. Всякое может быть.
С этим я полностью согласен. К тому же очень даже рад, что мы уезжаем, ведь на новом месте я могу стать самим собой, а не изображать бедного и забитого сироту. И лекаря поставлю на место, но сначала нужно уехать отсюда.
После того, как каша приготовилась, выбрал подходящие по размеру угли и сложил в самовар, а сам пошел кормить Пепельную. Та узнала меня и сразу оживилась.
Задрав ее ногу, внимательно осмотрел копыто. Стало лучше, но опухоль до сих пор сохранилась. «Второе» зрение показало просто черное пятно на месте раны. Теперь и я хотел, чтобы она быстрее поправилась и мы уехали отсюда, поэтому налил в корыто свежую воду, бросил охапку сена и нарисовал на боку лошади еще одну руну «Бодрости». Она придаст ей сил и поможет быстрее справиться с воспалением. Лошадь будто все понимала, начала тереться об меня носом и щипать губами мой воротник.
Когда вернулся в дом, вода в самоваре уже кипела. Насыпал в медный чайничек мелко накрошенную чагу и залил кипятком. Вода тут же окрасилась в коричневый цвет.
Разложив кашу по тарелкам, сел за стол и принялся есть. Лекарь недовольно покосился на меня, ведь раньше Степан сидел и ждал, когда тот первым приступит к трапезе, однако я такой традиции не намерен придерживаться. Все же постоянно притворяться забитым сиротой мне довольно трудно. Поэтому решил иногда, хотя бы в незначительных поступках быть самим собой.
Ели мы в полной тишине. Ерофей что-то бубнил под нос. Изредка можно было услышать названия: Камышово, Лаптево, Изумрудное. Видимо, обдумывал путь до Иркутска.
Доев свою порцию каши, налил чай и сразу почувствовал насыщенный древесный аромат чаги. Из памяти Степана я знал, что чага — это гриб, живущий на березах. Его собирают, сушат и заваривают вместо чайных листьев. Никогда не пил такой чай, поэтому осторожно пригубил. Вкус мягкий, с легкой горчинкой. Довольно неплохо. Вот бы к такому чаю медовую сладость или…
— Ты чего время тянешь? А ну марш за лошадью! — воскликнул лекарь и ударил ладонью по столу.
Так хотелось заткнуть его и продолжить неспешное чаепитие, но я вовремя вспомнил, что не стоит этого делать. Большими глотками допил еще горячий чай и, прихватив монеты, торопливо двинулся к кузнице.
Издали увидев лошадь, с облегчением выдохнул и ускорился. Теперь я больше всего дорожил нашими лошадками, ведь без них не выбраться из этого места. Добравшись до кузницы, первым делом проверил подкову — новенькая и хорошо прибитая. Кузнец знает свое дело.
Как только потянул дверь кузни на себя, увидел кузнеца. С каким-то отрешенным выражением лица он бил по раскаленному железу. Мужчина не обратил на меня никакого внимания, поэтому пришлось подать голос:
— Я за лошадью пришел!
Стук тут же прекратился, и наступила звенящая тишина. Кузнец повернул ко мне красное лицо и в напряжении уставился, будто пытался вспомнить, кто я такой.
— А-а-а, сирота. С тебя пятьдесят копеек, — хрипло проговорил он и протянул большую мозолистую руку.
Я достал деньги из кармана и аккуратно положил их в центр ладони. Мельком взглянув на монеты, кузнец убрал их в карман фартука и продолжил работать молотом. Я вышел на улицу и первым делом вдохнул полной грудью. После тяжелого запаха дыма, пота и железа прохладный утренний воздух казался пьяняще сладким.
Проходя мимо дома женщины, которую укусил клещ, увидел в окне ее мужа Глеба. Тот замахал мне рукой и через секунду выскочил на улицу.
— Степка! Не уходи! — крикнул он и побежал ко мне босиком по узкому деревянному тротуару. На его лице читалась паника. — Степка, Олесе снова плохо стало. Вот только что сидела за столом, а потом упала и захрипела. Помоги! Ведь вчера ей легче стало, после того как ты это… Руку ее подержал, — он с мольбой посмотрел на меня.
— Хорошо. Я постараюсь помочь. Привяжите лошадь, — велел я, отдал ему ремень сбруи и побежал в дом.
Женщина лежала на кровати. Лицо белое, дыхание поверхностное и частое. Она не обратила на меня внимания, лишь смотрела мутным взглядом в потолок.
Я быстро подошел к ней. «Второе» зрение показало мне червя. Он снова извивался, но почти вдвое уменьшился в размерах. Хм, неужели моя руна на него так подействовала?
Тем временем Глеб вернулся в дом, опустился на край кровати и выжидательно уставился на меня. Я же провел пальцем по своей руке и понял, что все еще могу нарисовать первый символ своего имени. Ну что ж, тогда можно попробовать нарисовать руну посильнее.
Взяв руку женщины, принялся рисовать. Провел длинную линию в центре ладони, слева нарисовал зигзаг, справа добавил еще два элемента и соединил все части. Руна «Крепости» на миг вспыхнула золотистым сиянием и пропала, я же чуть не упал из-за бессилия. Вся энергия ушла на создание руны.
Олеся прямо на глазах порозовела, задышала глубоко и ровно. Она перевела взгляд на меня, затем — на мужа и еле слышно сказала:
— Не болит…
Усилием воли я «переключил» зрение и… не нашел червя. Его больше не было.
— Ты здорова. Болезнь больше не вернется, — устало выдохнул я и вдруг увидел, как от груди Олеси отделился светящийся шар и полетел на меня. Я отмахнулся от него рукой, но шар пролетел сквозь руку и растворился, прикоснувшись к моей груди.
Что это было?
— Вы это видели?! Вы видели шар? — я в панике принялся ощупывать себя.
— О чем ты? Какой шар? — спросила Олеся, поднимаясь с кровати.
— Никакого шара не было, — Глеб обнял жену и настороженно посмотрел на меня.
Та-а-ак, получается, что шар никто не видел. Я сразу же принялся рыться в памяти Степана, но ничего подобного не нашел. Супруги же принялись меня благодарить и всунули в руки несколько купюр. Я не глядя убрал деньги в карман, покивал в ответ, вышел из дома и, все еще пребывая в замешательстве, отвязал лошадь и побрел к дому.
Стоп! Я чувствовал себя хорошо, будто и не было той сильной усталости, что возникла после создания руны. Остановившись, провел пальцем по ладони. Первый символ имени ярко светился. Ярче прежнего. Не может быть. Я вывел следующий символ, и он не пропал, а остался на коже. Правда, намного тусклее первого. Получается, что я вылечил Олесю и энергия ко мне вернулась, да еще и в большем объеме, чем я ее потратил. Невероятно! Просто невероятно! Нужно удостовериться, что я не ошибся.
Я почти бегом привел лошадь домой и нарисовал руну «Крепости» на боку Пепельной. Руна пропала, как и черное пятно на копыте, а от лошади ко мне поплыл светящийся шар. Теперь я мог нарисовать и третий знак своего имени, но он был еле виден и вскоре пропал.
Получается, что энергия ко мне возвращается, когда болезнь проходит. И чем серьезнее болезнь, тем больше энергии. Мне нужно лечить, чтобы становиться сильнее. Был стражем границы, руномагом Аскольдом из рода Рунописцев, а стал лекарем-руномагом Степаном Устиновым. Ха, теперь я знаю, как мне выжить в этом мире.
Я вывел Пепельную на улицу и при свете дня, убедившись в том, что копыто зажило, повел в сторону кузницы.
— Эй, ты куда ее повел? — окликнул меня Ерофей, высунувшись из открытого окна.
— К кузнецу, подковать, — ответил я и погладил лошадь по морде.
— Что ж ты творишь, олух? К больному копыту кузнец не станет подкову прибивать! Верни ее назад в стойло!
— Копыто зажило.
— Ну и дурень же ты, — он обреченно покачал головой, захлопнул окно, вышел на улицу и приблизился с недовольным лицом. — Ну, показывай.
Я задрал Пепельной ногу и показал совершенно здоровое копыто. Даже дыра от гвоздя затянулась, будто ее и не было.
— Ничего не понимаю, — лекарь почесал затылок. — Как так-то? Ведь еще утром было раздуто.
— Ваш заговор помог, — скрыв самодовольную ухмылку, ответил я. Этому лекарю далеко до моих рун. Очень далеко.
— Может быть, — с сомнением в голосе произнес он. — Ну ладно, веди к кузнецу.
Мы с Пепельной двинулись дальше. По пути я тренировал свое «второе» зрение, которое научился включать по желанию. У старухи, которая, переваливаясь с ноги на ногу, шла передо мной, сидели небольшие, похожие на жаб сущности на коленях и кистях. Судя по скованным движениям, у нее проблемы со всеми суставами, но я не мог «видеть» сквозь одежду.
Среди ребятни, с криками носящейся по дороге, увидел мальчика с темными пятнами на розовых щеках. Он часто шмыгал носом и тер покрасневшие глаза.
У колодца стояли трое мужчин и неспешно о чем-то разговаривали. К ним я особенно тщательно приглядывался, но ничего необычного не заметил. Зато один из них перехватил мой изучающий взгляд и крикнул:
— Тебе чего надо, Устинов? Чего ты так пялишься?
— Ничего, — пожал я плечами.
— Вот и иди себе, пока по шее не получил, — рявкнул он. — Знаем мы твою натуру, опять будешь страху наводить, про чертей в печени говорить.
Два мужика на это весело заржали, а я понял, что Степан имел неосторожность говорить то, что видит, чем только злил местных. Кто-то из них не верил в способности парня. Кто-то просто не желал знать о своих проблемах.
Поднявшись к кузнице, я привязал Пепельную, но зайти не успел — кузнец сам вышел.
— Я лошадь привел подковать.
— Ту, что с больным копытом? — мельком взглянул на нее мужчина и шумно хлебнул из ковша, который держал в руках. — Я же сказал, что не буду прибивать подкову к больному копыту. Что непонятного?
— Все понятно. Копыто мы вылечили.
Кузнец нахмурил брови, еще раз взглянул на лошадь, допил воду и, отдав мне ковш, подошел к Пепельной.
— Хм… И вправду зажило. Так быстро, — он выглядел озадаченным.
— Дядька вылечил, — ответил я, понимая, что меня как лекаря не воспринимают. Именно поэтому нужно уехать отсюда и начать жить там, где меня никто не знает.
— Тогда сейчас все сделаю. Можешь подождать. Заодно поможешь. Я своего подмастерья домой отпустил.
Кузнец принес толстую веревку и, перекинув ее через спину, привязал лошадь к столбу. Затем бросил перед ней охапку соломы и велел мне:
— Держи копыто.
Я погладил лошадь, которая заметно занервничала, и нарисовал на ее боку руну «Гармонии». Она помогает восстанавливать душевное равновесие и убирает страхи. Пепельная успокоилась и засунула морду в ворох соломы.
В это время кузнец зашел в кузницу и вернулся с инструментами.
— Сил-то хватит держать? — с сомнением окинул он мое худощавое тело с тонкими руками-веточками.
— Хватит, — решительно кивнул я.
Кузнец наклонился над копытом и принялся очищать его от грязи и навоза ножом с изогнутым лезвием. Затем срезал лишнее, сделав поверхность копыта ровным, и вытащил из кармана несколько подков.
— Если ни одна не подойдет, придется подогнать, — предупредил он и принялся подбирать подходящую.
К сожалению, подходящей не нашлось. Одна была сильно больше и торчала из-за края копыта. Остальные две, наоборот, слишком маленькие.
— Пошли, подержишь, — махнул он мне рукой.
Вместе мы зашли в душную кузницу. Мужчина опустил подкову в горн, а я меж тем осмотрелся.
Кузница была довольно просторная, с двумя небольшими окнами. В самом центре помещения располагался горн, в котором светились красные угли, даря сильный жар. Слева от него — наковальня, а на длинном столе у стены лежали многочисленные инструменты.
— Поработай, чтоб дело пошло быстрее, — велел мне кузнец и показал на меха.
Я схватился за деревянную ручку и принялся двигать ее вверх и вниз, сжимая и разжимая кожаные меха. Мощная струя воздуха сильнее раздувала жар углей, и вскоре я весь покрылся потом, а лицо начало гореть.
— Быстрее! Каши не ел? — кузнец с недовольным видом зыркнул на меня. — Чтобы металл разогреть, жар должен быть как из преисподней. Понял? Работай, не жалей себя! Это тебе не травки для лекаря собирать. Здесь сила нужна, — он хмыкнул и, зачерпнув воду из деревянной кадушки, принялся жадно пить.
У меня тоже пересохло в горле, но я крепился и еще ускорился, хотя и так выжимал из этого слабого тела все, что мог. Вверх-вниз, вверх-вниз.
Вскоре мышцы на руках забились, поэтому пришлось работать всем телом. Верхнюю рукоять я, присев, положил на плечо и поднялся, выпрямляя ноги и одновременно набирая воздух в кожаный мешок. Затем эту же рукоять схватил двумя руками и повис на ней. Из мешка с шипением вырвалась струя воздуха и раззадорила угли, заставляя их разгораться сильнее и выдавать весь накопленный жар.
— Так! Молодец! Давай еще, не сбивайся с ритма! — оживился кузнец, внимательно наблюдая за подковой.
Усталость разливалась по всему телу, но я не останавливался. От моей работы зависело то, как быстро мы сможем уехать из деревни.
Вскоре кузнец подхватил длинными щипцами подкову из углей и, положив ее на наковальню, принялся аккуратно бить молотом.
Я же не удержался и, подбежав к кадушке, зачерпнул ковшом воду и начал жадно пить, чувствуя, как по спине и вискам бегут капли пота. Прохладная вода была просто божественным напитком, который возвращал силы и дарил успокоение.
— Надо проверить, — вскоре сказал кузнец, подхватил щипцами подкову и двинулся к двери.
Я пошел за ним. Лошадь неспешно жевала солому и равнодушно поглядывала по сторонам.
— Держи ногу, надо приложить, — велел он.
Горячая подкова зашипела, едва кузнец приложил ее к копыту. Запахло жженым, и вверх поплыл легкий дымок. Я понимал, что лошадь не получит ожога и боли не почувствует, но все равно положил руку на ее бок и легонько погладил. Лошадь фыркнула и защипала подол моей рубашки.
— Подходит, — кивнул он и опустил подкову в корыто с грязной водой, стоящее у стены кузницы, чтобы остудить.
Выбрав несколько гвоздей из кармана фартука, кузнец принялся прибивать остывшую подкову к копыту. Концы гвоздей он вывел наружу через боковую часть копыта, где аккуратно загнул их, чтобы не вывалились.
— Готово, — придирчиво оглядев свою работу, кивнул он. — С тебя пятьдесят копеек.
