Страница 3 из 4
— Я сейчас до дома сбегаю… — начал было я, но тут вспомнил, что супруги впихнули мне какие-то деньги. Порывшись в кармане, вытащил три купюры по рублю.
— Мелочи нет? — кузнец забрал одну купюру и посмотрел через нее на свет.
— Нет.
— Тогда жди, сейчас сдачу принесу.
Пока кузнец искал сдачу, я отвязал лошадь от столба и отпустил пощипать раннюю зелень.
— Вот, держи, — мужчина насыпал мне в ладонь монеты и, уже намереваясь уйти, вдруг схватился за живот и резко нагнулся.
Его лицо исказилось от боли. Глаза помутнели, уголки губ задрожали, а челюсти так сильно сжались, что на скулах проступили жилы.
— Что с вами? — забеспокоился я, видя мучение человека.
— Ничего, — простонал он и, отдышавшись, выпрямился. — Бывает. Отпустит.
— Вам помощь нужна. Может позволите мне…
— Не нужна мне помощь. И не смей никому про это говорить, — процедил он сквозь зубы. — Сам разберусь.
Он развернулся и неспеша двинулся к кузнице. Я проводил его взглядом, затем взял Пепельную за узду и отвел домой.
Пока шел, перед глазами постоянно стояло искаженное от боли лицо кузнеца. Почему он скрывает свою болезнь? Почему не хочет обратиться за помощью к лекарю?
Покопавшись в памяти Степана, я все понял. Несколько лет назад к больному племяннику кузнеца позвали Ерофея, но лекарь не смог помочь, и юноша умер на руках матери и дяди. С тех пор кузнец презирал Ерофея и считал его шарлатаном.
Добравшись до дома, завел Пепельную в стойло и зашел в дом. На моей лежанке, вытянувшись в струнку, лежал какой-то старик, а Ерофей вскрыл ему вену и пускал кровь в старый таз.
— Лошадь подковал? — не оборачиваясь спросил он.
— Да.
Лекарь кивнул, поднес ко рту старика ложку с желтой жидкостью и принялся поить, шепча заговор, я же, вспомнив про обязанности Степана, взял пустые ведра и пошел за водой.
В нашем дворе колодца не было, поэтому воду носили из общего, того, что стоял у дороги и возле которого часто собирались деревенские, чтобы почесать языками.
Степан старался ходить за водой либо рано утром, либо поздно вечером, чтобы не встречаться с местными. Парни и девушки считали его чокнутым из-за сущностей, которых он видит, поэтому не брали его в свои компании и частенько насмехались. Взрослые люди считали его обузой, нахлебником, который только объедает лекаря, а сам при этом является настолько бестолковым, что ни на что не годится. Но мне все равно на то, кто и что про меня думает, поэтому я пошел к колодцу и встал в очередь. Передо мной были две женщины с коромыслами.
— Правда, что ли, Ерофей в Иркутск хочет податься? — спросила меня пожилая женщина с унылым лицом и единственным торчащим зубом.
— Правда, — кивнул я.
— А ты что ж, здесь останешься?
— Нет, с ним поеду.
— Вот ведь как тебе по жизни повезло. Ты должен ножки целовать своему благодетелю Ерофею, — наставительно сказала она и подняла вверх крючковатый палец. — Ведь если бы не он, тебя бы тоже не было. Как же хорошо, что он кошель свой у твоих родителей забыл и за ним вернулся. Если бы не вернулся, то… — она не стала договаривать, лишь покачала головой.
— Что вы знаете о смерти моих родителей? — уточнил я, ведь Степан все знал только со слов лекаря.
— Что и все: отравились волчьей ягодой. С утра Ерофей к ним за травяными настойками ездил, а вечером, когда вернулся, понял, что кошель с деньгами забыл и поехал обратно. На следующий день тебя привез.
— А кто их похоронил?
— Ерофей и похоронил.
В это время подошла очередь старухи. Она набрала воду в ведра, подхватила их коромыслом и, взвалив на плечи, побрела к своему дому. Мне же показался странным ее рассказ. Если родители Степана занимались травяными настойками, то наверняка знали о свойствах каждого растения и просто не могли съесть ядовитые ягоды. Что-то здесь нечисто.
Я натаскал воду в баню и занес два полных ведра в дом. Старик, что лежал на моей кровати, уже стоял на ногах и отсчитывал монеты Ерофею.
— Вот, держи. Все до копейки. Спасибо тебе. Выручил, — прошамкал старик, кланяясь лекарю.
— Иди с миром, — кивнул лекарь, внимательно пересчитывая монеты.
Старик прошел мимо меня и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. Ерофей же прошел в свой угол, достал с верхней полки льняной мешок и высыпал туда монеты. Судя по размеру мешка и его тяжести, денег там было много.
— Ты на что пялишься? — огрызнулся он, заметив, что я за ним наблюдаю. — Смотри у меня, если хоть одна копейка пропадет — шею сверну. Понял?
Я не стал отвечать, но кулаки сами невольно сжались. Кто бы знал, с каким трудом я преодолеваю себя каждый раз, когда лекарь так обращается ко мне. Но ничего, придет время, и он ответит за каждое слово, за каждый удар, за каждый упрек.
— Раз обе клячи подкованы, то завтра утром выедем. Сложи в повозку пару мешков овса для лошадей и проверь упряжь и сбрую, — велел он. — Затем баню растопи.
Я с сожалением посмотрел на котелок, в котором осталась утренняя каша. Хотелось есть, но в очередной раз напомнил себе, что нужно потерпеть и всеми силами изображать Степана. А тот очень часто «забывал» кормить сироту, и парень ложился спать голодным, мечтая об утренней каше.
Взвалив на себя мешок с овсом из сеней, вышел на улицу и двинулся вдоль дома. Заранее приготовленная повозка стояла под навесом. Ерофей нарочно для нее заказал у приезжих торговцев плотную непромокаемую ткань, а плотнику заплатил за то, чтобы тот сделал «скелет», который сам обтянул этой тканью. Внутри располагались две скамьи друг напротив друга, а также большой сундук для вещей и еды.
Оба мешка с овсом я засунул под скамью, где уже лежали скрученные шерстяные одеяла, инструменты для ремонта повозки, спицы для колес и прочее, что может пригодиться в поездке.
Затопив баню, я уже хотел вернуться в дом, но тут вспомнил про ту девушку, у которой сущность сидела на груди. Попробую помочь ей, заодно поднакоплю энергии.
Я дошел до ее дома и постучал в дверь.
— Кто это? — послышался встревоженный женский голос.
— Степан Устинов, — ответил я.
— Зачем пришел?
— Дочь вашу проведать. Дядька отправил, — быстро сообразил я.
Раздался скрипящий звук отодвигаемого засова, и дверь открылась. Женщина выглядела неважно: лицо осунулось, под глазами пролегли темные тени, а белки глаз покрылись красными прожилками.
— Проходи, раз пришел. Только что же на нее смотреть, если помочь не можете? Хуже ей с каждым днем. Ох, чувствую, помрет скоро, — на этих словах она судорожно вздохнула, но удержалась и не заплакала.
Девушка лежала на прежнем месте. Она трудно дышала и поглаживала кошку, мурчащую на ней. Услышав шаги, она чуть повернула голову и уставилась на меня печальным взглядом.
— Здравствуй, Степа, — чуть улыбнулась она. — Вот, помираю я.
— Не торопись. Еще не время, — мотнул я головой и велел ее матери: — Распахните немного сорочку. Хочу посмотреть на болезнь.
Та не стала возражать, а отцепила две пуговицы и раздвинула ворот белой сорочки с мелкими голубыми цветочками. Я снова увидел сущность, похожую на клубок змей. Она стала сильнее и больше, питаясь жизненной силой девушки.
Ну что ж, попробую нарисовать руну «Исцеления». Надеюсь, сил хватит.
Опустившись на краешек кровати, взял прохладную руку девушки.
— Что это ты задумал? — насторожилась мать.
— Хочу помочь, — ответил я и принялся за работу.
Сначала провел вертикальную черту, которая символизирует жизненную ось или, по-другому, стержень здоровья. Ослепительно белая черта засияла в центре ладони, но этот свет видел лишь я. Затем провел к черте две плавные линии, изгибающиеся вверх, словно ладони, обращенные к солнцу. Они обозначали заботу, восстановление и защиту. Линии остались на коже, но светились гораздо слабее.
«Фух-х-х», — я продолжительно выдохнул, чувствуя, как из меня утекают силы. Женщины же внимательно следили за моими действиями, не понимая, что происходит. Остался последний знак, который объединит все, и это — круг. Он символизирует целостность и источник жизненной силы.
Вновь потянувшись к ладони девушки, заметил, как дрожит моя рука. Я слишком быстро терял энергию, поэтому тело реагировало. Успокоившись и сосредоточившись, я приложил конец указательного пальца к самой верхушке руны, туда, где расходятся линии-ладони, и нарисовал круг, пристально наблюдая за ним.
Круг был еле-еле виден, но не пропал, а поджег всю руну, которая вспыхнула и пропала. Я не удержался и упал на одно колено, успев выставить перед собой руки.
— Степка, что с тобой? — встревоженная девушка резко села и схватила меня за плечо.
Я повернул к ней голову и, заглянув в вырез сорочки, с облегчением выдохнул: клубка змей больше нет.
— Ты здорова, — осипшим голосом проговорил я.
Девушка прижала руку к груди, прислушалась к себе и расплылась в счастливой улыбке.
— Мама, больше не болит. Не болит!
Мать перестала сдерживаться и, рыдая от радости, бросилась к дочери. Я же заметил, как от девушки отделился светящийся кружок и поплыл ко мне. Пару мгновений, и я почувствовал себя бодрым и отдохнувшим. А вот и заслуженная награда.
Женщины усадили меня за стол и досыта накормили, а потом впихнули в руки целых пять рублей и жарко поблагодарили.
Вернувшись домой, вновь выслушал длинную гневную тираду о том, какой я бездарь и как снова где-то гуляю, вместо того чтобы помогать собираться. Ерофей сложил в несколько деревянных коробок посуду и еду. Запихал в три мешка наши вещи и велел все отнести в повозку. Мне с трудом удалось распихать их под скамьи и в сундук.
В отместку за мои «гулянки» он оставил меня без ужина, но я был сыт, поэтому никак не отреагировал на это. Помывшись в бане, лег спать и на этот раз заснул почти сразу же, проспав до самого утра.
— Вставай, оболтус. Вечно будить тебя приходится, — послышался ворчливый голос, а следом, по обыкновению, удар по лежанке.
Когда растопил печь, Ерофей велел сварить два котелка каши, чтобы взять с собой в дорогу. Затем дал денег и отправил купить хлеба у соседки. Сначала он, конечно, хотел за хлебом отправить к Нюре, но я соврал, будто она сказала, что без денег больше не даст, а у соседки был самый дешевый хлеб.
После завтрака лекарь пошел запрягать лошадей, а мне велел забить досками двери и окна. Когда заколачивал дверь, мне вдруг стало тоскливо. Я будто стал Степаном, который прощался с домом, в котором прожил много лет и который стал для него родным.
— Долго возишься, — сзади появился Ерофей. — Молоток не забудь. С собой возьмем. В дороге может пригодиться.
Когда все приготовления были сделаны, мы расселись на сиденье в передней части повозки и выехали со двора. Нас никто не провожал, хотя вся деревня знала, что уезжаем. Похоже, к лекарю не так уж хорошо относятся. Что не удивительно, судя по тому, как он себя ведет и сколько денег просит за свои услуги.
— А это еще что такое? — лекарь указал плеткой на кузницу, возле которой толпились местные.
— Не знаю, — пожал я плечами.
— Ну так сбегай и спроси. Может, что-то по дешевке раздает, — с раздражением проговорил он и бросил на меня недовольный взгляд.
Я спрыгнул с сиденья, быстро поднялся на возвышенность и подошел к толпе.
— Что случилось? — спросил я у той самой старухи, с которой разговаривал у колодца.
— Кузнец-то помер, — прошамкала она беззубым ртом и развела руками. — Ночью преставился.
Я сразу вспомнил сущность, что видел в прорези рубахи, и искаженное от боли лицо кузнеца.
— Как он умер?
— Кто ж знает? — старуха поправила выбившуюся из-под платка прядь. — Нашли его по утру на полу возле горна. Говорят, живот раздут, словно пузырь. Отравился, что ли?
— Нет. Он был болен, — с тяжелым вздохом ответил я и, развернувшись, двинулся к повозке.
Мне стало жаль кузнеца. Крепкий мужчина и хороший мастер умер от неизвестной мне болезни. Интересно, я смог бы его спасти? Думаю, смог бы, если бы он позволил. По крайней мере, уменьшил бы боли.
— Ну чего там? Распродает что-то? — спросил Ерофей.
— Нет, кузнец помер, — ответил я и взобрался на сиденье.
— Помер? — брови лекаря поползли вверх. — Перепил, что ли?
— Болел, — выдохнул я.
— Туда ему и дорога, — Ерофей с довольным видом ударил лошадей по крупу плеткой, и те покатили повозку дальше по дороге. — Этот самодовольный болван никогда мне не нравился.
Мы выехали из деревни и неспешно поехали по проселочной дороге с глубокими колеями от телег и повозок. С одной стороны простирались поля и пашни, а с другой — рощи и перелески.
Ехали молча. Ерофей насвистывал под нос какую-то мелодию, а я, погрузившись в свои мысли, «просматривал» жизнь Степана. Мне многое не нравилось из того, что видел, но я понимал, что парень просто пытался выжить. Бывало так, что он делал гадости деревенским по указке Ерофея: бросал дохлых мышей в дворовый колодец, поливал какой-то дрянью огороды, травил собак и тому подобное. Парню это не нравилось, он сильно мучился угрызениями совести, но пойти против единственного кормильца не мог.
После полудня мы проехали по ветхому мосту через ручей и остановились на обед. Костер разжигать не стали, доели утреннюю кашу, запили чистой водой из фляжки и продолжили путь.
— Эх, не успеем добраться до Ольховки, — взглянув на солнце, клонившееся к закату, сказал лекарь. — Придется в лесу заночевать.
К этому времени мы уже достаточно отдалились от деревни, поэтому по обе стороны от дороги возвышался густой темный лес.
— Сколько еще ехать? — спросил я.
— Откуда мне знать? — огрызнулся Ерофей. — Это на больших дорогах всякие столбы стоят с указателями, а мы только по своим вехам ездим. Вон, видишь то дерево, — он указал на сухостой, возвышающийся вдали. — От того дерева еще полдня пути.
Степан почти никогда не выезжал из деревни, поэтому его память мне в дороге не помогала.
Когда солнце совсем скрылось за деревьями, стало нестерпимо холодно. Я застегнул тонкую куртку на все пуговицы, накинул на плечи старую фуфайку, прихваченную из стойла, но все равно зуб на зуб не попадал.
— Дядька, давай костер разожжем? — попросил я.
— Рано еще. Остановимся, когда совсем стемнеет, а пока дорогу видно, будем ехать, — ответил он и поплотнее закутался в свой полушубок.
Я бы мог воспользоваться одной согревающей руной, но не хотел тратить энергию, ведь неизвестно, когда вновь удастся пополнить запас.
Проехав еще около часа, мы наконец остановились. В повозке лежали дрова, взятые из дома, поэтому не нужно было искать хворост. Быстро сложив костер, поджег его и опустился рядом на корточки, наблюдая за тем, как огонь разгорается.
— Неси котелок, чаю горячего попьем, — велел Ерофей.
Я вернулся к повозке и увидел, что лошади нервно дергают головами и переминаются с ноги на ногу. Их явно что-то беспокоило.
— Все хорошо. Сейчас вам воды налью и овса насыплю, — я погладил Пепельную по морде, но лошадь не успокаивалась. Она вдруг заржала и поднялась на дыбы.
— Ты чего? — отпрянул я от нее и вдруг понял, что происходит.
Во тьме лесной светились глаза. Десятки пар глаз. Волки…
Лошади, привязанные к дереву, ржали и рвались с упряжи, пытаясь освободиться и поскорее умчаться прочь от жуткого страха, окутывающего их. Светящиеся во тьме глаза. Много глаз. Стая большая, не меньше тридцати особей.
— Дядька, — шепнул я, судорожно соображая, что делать.
— Ну чего там? Дай им плетью, если не успокаиваются, — пробурчал он, ковыряясь палкой в костре.
— Здесь волки, — шепнул я и попятился к повозке, в которой лежали топор и вилы.
— Волки, — лекарь насторожился и, медленно поднявшись на ноги, двинулся ко мне, держа палку перед собой на манер шпаги.
В это время из лесной тьмы раздался глухой протяжный вой, от которого кровь стыла в жилах. Я почувствовал, как сердце забилось в ушах, а ноги похолодели. Волки — опасные хищники, без оружия от них не отбиться. Я знаю бесчисленное множество различных боевых рун, но у меня совсем мало энергии. Ее точно не хватит на то, чтобы справиться со всей стаей, и тогда придется отбиваться вручную.
Лошади еще сильнее забились, дергая головами и лягая копытами. Их животное чутье приказывало убегать и спасаться, иначе они обречены на верную смерть.
— Вилы доставай, — велел Ерофей, стараясь не делать резких движений.
Однако в это время из лесной чащи, словно тени, один за другим выскочили волки и окружили нас вместе с повозкой. Сверкая глазами, они разинули пасти и угрожающе зарычали. Я видел, что Ерофея парализовало от страха. Он застыл, как изваяние, и даже перестал дышать. Лошади же начали рваться в разные стороны, отчего повозка опасно закачалась.
Руночерть побери этих тварей! Какие же они умные — караулили добычу у дороги и напали во тьме. Та-а-ак, теперь вся надежда на меня. Иначе от нас всех останутся лишь кости.
В два шага я очутился у повозки и выхватил вилы. В это же время вожак — самый крупный из волков с иссиня-черной шерстью и с белоснежными клыками, — бросился на Пепельную, стараясь вцепиться в горло. Остальные же начали сужать круг, приближаясь к нам.
— А-а-а-а! — в панике заорал лекарь, рванул к повозке и забрался внутрь, закрыв за собой полог.
Это его не спасет от волков, но в то же время развязывает мне руки, ведь я бы не хотел, чтобы он знал о моих способностях. По крайней мере, сейчас.
Вскинув руку, я опытным движением начал чертить руну под названием «Лесегон». Она довольно сильная, поэтому есть вероятность, что понапрасну потрачу силы и активировать ее не смогу, но я не подобрал более подходящей руны. Все дело в том, что сила, исходящая от данной руны, накрывала невидимой волной страха и отвращения, которую чувствуют лишь хищные звери, особенно волки и гиены. Звери начинают ощущать жжение в лапах и пасти, тревожатся и не смеют приблизиться к месту активации руны.
Первую вертикальную черту, символизирующую защиту и границу, которую невозможно пересечь, я нарисовал уверенно, и видимый лишь мне знак повис в воздухе, светясь изумрудным огнем. Когда начал пририсовывать к ней острые изгибающиеся линии, напоминающие языки пламени, почувствовал, как силы покидают меня.
— Только не это. Потерпи еще немного, — еле слышно сказал я самому себе, краем глаза заметив, как волк впился зубами в мягкое место между шеей и плечом лошади и трясет головой, раздирая плоть. Пепельная хрипло ржала, срываясь на крик, и рвалась из привязи. Остальные же волки приготовились к атаке и ждали только сигнала предводителя.
Круг, который призван объединить все знаки, получался очень слабым. Настолько слабым, что я сам его едва видел. Я почти соединил линию, когда вожак издал странный рык, отцепившись от лошади, и волки бросились в атаку.
Двое вскочили на край повозки и принялись искать способ забраться внутрь, царапая плотную ткань и вгрызаясь в нее зубами. Несколько волков пошли на меня, щеря острые клыки и не отводя острого безжалостного взгляда. Остальные же решили первым делом заняться лошадьми, которые оказались в ловушке, ведь я крепко привязал их к толстому стволу березы.
Выставив перед собой вилы, я трясущейся непослушной рукой старался соединить два конца круга, чтобы энергия закружилась по непрерывному знаку, активируя всю руну. Указательный палец сводило судорогой, поэтому линия никак не получалась.
В это время по вилам ударили. Отважился напасть матерый волк с поседевшей некогда черной шкурой. От удара мощной лапой я чуть не выронил инструмент, ведь меня уже пошатывало от усталости. Если я не закончу руну, она не сработает, а сам я не смогу отбиться, ведь еле стою на ногах.
От осознания страшной смерти в пасти хищных тварей внутри застыл страх, и одновременно с ним образовалась пустота. Неужели я снова умру? В прошлой жизни я прожил всего тридцать пять лет, которые посвятил изучению рун, и не успел пожить, радуясь обычным человеческим вещам. Неужели в этом теле мне суждено прожить всего несколько дней? Тогда зачем я здесь? Для чего попал в этот мир?
— Еще чуть-чуть… Осталось совсем немного, — прошептал я и, сжав зубы, усилием воли заставил руку провести последний штрих, на который потратил остатки сил.
В это самое время один из волков резко ринулся в сторону, и я отвлекся на него. Воспользовавшись этим, матерый волк в очередной раз ударил мощной лапой по рукояти и выбил вилы из моих ослабших рук. Вилы отлетели в сторону. Я встретился со светящимися глазами, которые медленно приближались ко мне. Похоже, я обречен…
Вдруг руна, которая почти пропала, вспыхнула ослепительным зеленым светом и пропала, а следом послышался тревожный, отчаянный вой, и волки отпрянули. Хищники, находясь под влиянием «Лесегона», пятились обратно в лес и выли, выли, выли. От этого душераздирающего воя заболели уши и сжалось сердце.
Вожак продержался дольше всех, прижимаясь к земле и не желая отступать, но тут Пепельная поднявшись на дыбы, ударила хищника по голове. Тот, скуля от боли, рванул прочь и скрылся в лесу, как и вся его стая.
Обессиленный, я прислонился к повозке, сполз на землю и улыбнулся: защита сработала, пусть и ценой последних сил. Веки сами собой закрылись, и я провалился в небытие.
***
Я находился в кромешной тьме, но откуда-то издали слышались звуки. Попытался сосредоточиться, но даже на это не было сил.
— Эй, ты чего? Помер, что ли? — раздалось над самым ухом, и я все вспомнил.
Лес, волки, руна…
С трудом открыл глаза и сквозь мутное марево, плавающее перед глазами, уставился на того, кто был передо мной — Ерофей.
— А-а, очнулся, — с облегчением выдохнул он. — Гляжу, ран нет, а лежишь. Вставай! Клячу сильно покусали, надо обработать и зашить, пока кровью не истекла. Поможешь.
Он двинулся к лошади, сжимая в руках один из своих бутыльков. Я подогнул под себя ноги и, ухватившись за «скелет» повозки, поднялся на ноги. Во всем теле была такая слабость, что хотелось одного — лечь и не шевелиться.
— Как же ты волков распугал? — Ерофей мельком взглянул на меня и принялся поливать раны на шее Пепельной.
— Я не пугал, — слабым голосом ответил я и пожал плечами. — Сами убежали.
— Как это — сами убежали? — он повернулся ко мне и с подозрением прищурился. — Когда это они сами убегали?
Я вновь пожал плечами. У меня не было заготовленного ответа на его вопрос, а сейчас совсем не думалось.
В это время лошадь зафыркала и принялась мотать головой, видимо, лекарство Ерофея щипало оставленные вожаком раны.
Я подошел к ней, приложил руку к ее боку и принялся гладить. Это был единственный способ хоть как-то успокоить Пепельную, ведь даже на самую слабую руну у меня нет сил. Лошадь будто поняла, чего я добиваюсь, и замерла, позволив лекарю закончить начатое.
Ерофей зашил несколько ран, обмазал их желтым раствором и прошептал заговор. Вторая лошадь тоже была ранена, но пострадала лишь задняя нога, за которую ухватился зубами волк, прежде чем рвануть обратно в лес, подгоняемый моей руной.
— Все равно не понимаю, почему они от нас отстали? — почесал затылок Ерофей и снова бросил на меня подозрительный взгляд. — Говори, оболтус, что ты сделал?
— Вилами грозил, — равнодушно ответил я и кивнул на хозяйственный инструмент, покрытый ржавыми пятнами и до сих пор валяющийся на земле.
— Вил, что ли, испугались? — Ерофей поджал губы и нахмурил брови, пытаясь разобраться в случившемся. — А ведь ко мне в повозку уже почти забрались. Глянь, какую дыру прогрызли.
Он указал на клок ткани, отодранный от деревянной перекладины. Был гораздо более легкий способ забраться в повозку — отодвинуть спущенный полог, но волки не успели додуматься, ведь все произошло очень быстро.
— Ты ж еле на ногах стоишь, — Ерофей заметил, как я покачнулся, и ухватился за Пепельную, чтобы не упасть. — Хорошо хоть не помер от страху. Кто бы тогда мне помогал?
Я пожал плечами. Мне было все равно на этого крикливого злобного мужика. Я спасал себя и лошадей.
— Ладно. Иди, поспи немного. До рассвета пара часов — сам покараулю, а то толку от тебя завтра не будет, — он подтолкнул меня к повозке.
С трудом взобравшись внутрь, растянулся на скамейке и, накрывшись шерстяным одеялом, сразу же заснул.
Мне показалось, что прошло не больше минуты, как почувствовал толчок в бок и ворчливый голос Ерофея:
— Рассвело. Вставай. Надо ехать. В Ольховке отдохнем.
Я нехотя вылез из-под одеяла и поежился. Теплого весеннего солнца еще не было, поэтому до костей пробирал мороз. Даже земля подмерзла, и морды лошадей покрывал иней.
Сначала хотел разжечь потухший костер и согреть воду, но Ерофей запретил, поэтому пришлось пить студеную воду из фляги.
— В Ольховке поедим и попьем горячего. Там постоялый двор имеется. Отрежь нам по краюшке хлеба, и хватит.
Хлеб тоже был холодный, но выбирать не приходилось, тем более в животе урчало и сосало под ложечкой.
Как только мы пустились в дальнейший путь, я прочертил первый знак своего имени и разочарованно выдохнул: черточка еле-еле видна. Энергии снова почти нет. В такие моменты я чувствую себя беспомощным. Мне во что бы то ни стало нужно наладить постоянный поток энергии. На данный момент единственная возможность восполнить потерю — это вылечить кого-нибудь.
Я взглянул на Пепельную, которая, понурив голову, тащила с Гнедой нашу повозку. Вожак стаи успел покусать ее и расцарапать когтями. И хотя лекарь остановил кровь с помощью заговора, раны наверняка причиняли боль.
Ерофей прикорнул, привалившись спиной к доскам, поэтому я наклонился вперед и прочертил на крупе лошади руну «Чистоты» — только на нее хватило энергии. Руна вспыхнула и пропала, но светящийся шар, которому я дал название люминар, не появился. Хм, значит, раны еще не зажили.
Дорога бежала вперед, петляя между холмами и оврагами. Иногда спускалась к реке и вела вдоль русла. Когда впереди показались поля, я понял, что Ольховка уже близко.
— Вот здесь нужно быть осторожными, — предупредил Ерофей, когда проснулся, подпрыгнув на очередном ухабе.
Впереди через небольшую речушку был перекинут покосившийся мост, кое-как сколоченный из бревен.
— Каждую весну этот мост уплывает. И каждый раз его притаскивают обратно, — пояснил лекарь, озабоченно вглядываясь вдаль.
Когда мы приблизились, я понял причину беспокойства. Мост был узкий и выглядел ненадежно: между потемневшими от времени бревнами зияли темные щели, края моста кое-как небрежно подпирали камни и сучья. Внизу, в двух метрах под мостом, бежала бурливая весенняя речушка.
Я остановил лошадей, слез со скамьи и приблизился к мосту. М-да, в щели может провалиться колесо повозки, и тогда мы здесь застрянем. Нужно что-то придумать.
— Веди лошадей. Пройдем, надеюсь, — с сомнением в голосе произнес Ерофей.
— Нет. Это опасно. Можем застрять, — мотнул я головой.
— Много ты понимаешь, — огрызнулся лекарь. — Веди, кому говорю! Не поворачивать же взад.
Проигнорировав его, я прошел в повозку, вытащил из-под скамьи топор и двинулся к ближайшему леску.
— Ты что делать собираешься?
— Подлатаю.
— Нет у нас на это времени! Делай, как велю, а то по горбу плетью получишь! — пригрозил он мне вслед, но я лишь отмахнулся.
Подобрав подходящую березку, срубил ее и, отмерив нужную длину, разделал на куски. Этого хватит, чтобы забить щели и проехать по мосту.
Когда вернулся, увидел, что повозка стоит на месте, а Ерофей сидит на облучке, подставив лицо солнцу.
— Долго же тебя носило, бездарь, — буркнул он. — Зря только время тратишь. Проехали бы и уже до Ольховки добрались.
— А если бы колесо застряло? Мы бы его не смогли достать, — попытался объяснить я, но Ерофей лишь сильнее распалился.
— Совсем ополоумел — отвечать мне вздумал? Как огрею по горбу, будешь знать! — он спрыгнул с повозки и замахнулся, чтобы ударить меня плетью, но я вместо того, чтобы съежиться и закрыть голову руками, как делал Степан, перехватил плеть и вырвал ее из рук лекаря. Ерофей отпрянул, ошарашенно глядя на меня. Взмахнув плетью, я звонко ударил по земле и двинулся на настороженного лекаря. Он явно не ожидал такого поворота.
— Слушай сюда, — грозно сказал я и смело посмотрел ему в глаза. — Если ты еще хоть раз ударишь меня или назовешь дурным словом, то сильно пожалеешь об этом. Понял?
— Ах ты, гад! Угрожать мне вздумал…
Лекарь поднял руку, намереваясь ударить меня по щеке, но я увернулся, схватил его за горло и с силой сжал.
Лицо Ерофея стало пунцовым, а глаза налились кровью. Он бы с легкостью освободился из моего захвата, ведь я был намного слабее его, но все произошло так неожиданно, что он просто удивленно смотрел на меня и ничего не предпринимал.
— Ты понял меня?
Я был выше лекаря, поэтому нависал над ним, буравя взглядом. Со стороны, возможно, это выглядело комично: взрослый крепкий мужчина и тонкий, как трость, юноша, который вцепился в него мертвой хваткой и пытается доказать, что сильнее.
Однако это подействовало.
— Понял, — хрипло ответил он, грубо оттолкнул меня и отошел в сторону, тяжело дыша и бормоча что-то под нос.
Не знаю, что будет дальше, но я был доволен собой. Наконец-то смог, хоть и не в полной мере, осуществить то, о чем мечтал с тех пор, как попал в это тело.
Я подошел к мосту и начал подбирать куски березы к каждой дыре. Некоторые пришлось подогнать топором, но в целом я был доволен тем, что получилось. Для проверки, насколько устойчив мост, даже попрыгал на нем. Однако мост, хоть и выглядел ненадежным, все же оказался довольно прочным.
— Чего ты там возишься, оболт… — начал было Ерофей, но прервал себя и закашлялся.
Я замечал, с какой ненавистью и отвращением лекарь смотрит на меня, поэтому ожидал любой подлянки. Но он бы не взял меня с собой, если бы не нуждался в помощи, поэтому пока можно было не беспокоиться, что Ерофей попытается задушить меня ночью или подложит отраву в еду. Но все же надо быть начеку.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
