Страница 6 из 7
– Сав, – Тимоха поглядел на Мишку, который продолжал ощупывать заплывший глаз. – Ты понимаешь, насколько это опасно? А если он действительно влезет тебе в голову? Если внушит, что…
– Что вы враги и завистники? Что только он меня понимает и ещё папочка?
Метелька фыркнул.
– Пупок развяжется. В ближайшие дни ему будет не до того. Большей частью, но…
План вырисовывался.
Кривоватый такой, но уж какой есть.
И смена отчества – отличный повод убедить Евгения, что всё в порядке. Что его установки работают.
– Только, – я щёлкнул Призрака по раззявленному клюву. – Надо что-то с Татьяной придумать… как-то объяснить, но…
– Рассказать всё, – Тимоха погладил Бучу, что свернулась у ног.
– А она… ну… одно дело, когда папенька умер. И совсем другое, когда он жив и хочет вернуться.
– Именно поэтому и рассказать.
Буча вытянула морду и приоткрыла пасть. Длинную морду её украшали усы, которые шевелились.
– А если она решит, что… что он имеет право? Вернуться там. Распоряжаться. Он, к слову, приказал помолвку разорвать. Как я понял, собирается Татьяну этому менталисту отдать.
Пасть Бучи захлопнулась, и чешуя на загривке встала дыбом, а из горла донёсся тихий угрожающий рокот. Кажется, кто-то категорически не был согласен с гениальной идеей.
– Поэтому и надо рассказать, – Тимохины пальцы скользнули по чешуе, серо-дымчатой с зеленоватым отливом. – Она имеет право знать.
Не знаю.
Как-то оно…
– Савелий, а если завтра она всё равно узнает? – спросил Мишка очень тихо. – И не от нас? А от какого-нибудь друга? Причём выставят так, что мы в её глазах станем лжецами? Я не говорю уже о воздействии…
– Воздействовать он не сможет, – я потянулся к Тьме, которая удобно расположилась под кроватью Евгения. Сдаётся, он не только не сможет воздействовать, он и встанет-то с трудом. – Не думаю, что у папеньки имеется запасной менталист.
– Воздействовать можно и без менталиста. Особенно, если подорвать доверие, – Тимоха уже принял решение. – А она нам нужна. Правда, ругаться будет…
В особенности большую пользу могла бы приносить фотография в осмотрах по делам об убийствах, виновные в которых еще не известны: здесь каждая мелочь имеет значение, а между тем часто при осмотре довольно трудно угадать, на какие именно мелочи следует обратить преимущественное внимание; фотография передаст все без упущений. Притом, как бы ни был добросовестен и тщателен осмотр, как бы он ни был ясно, последовательно, картинно и даже художественно изложен, описание никогда не может дать такого наглядного представления, как фотография.
«Практическое руководство для судебных следователей»[2]
Сестрица и вправду ругалась.
Матом.
Что сказать, истинные леди даже матерятся интеллигентно. И недолго. Потому что выругавшись, она выдохнула и жёстко произнесла:
– Нет. Он не может вернуться.
И добавила, словно пытаясь убедить себя:
– Не может. Просто вот взять и вернуться! И решать, что мне делать. Как он… почему…
– Тихо, – Тимоха надавил на плечи, заставив присесть. Посмотрел на Николая, который выглядел растерянным, но при этом сосредоточенным. Как человек, который мысленно перебирает способы решения проблемы. А поскольку вопрос затрагивал и его интересы, то мы решили, что ещё одна голова точно не будет лишней.
Мне, правда, было слегка неловко. Ну, за то, что сразу не рассказал, с кем встречался. Но, думаю, Николя поймёт.
– Решать, что нам делать, отец действительно не может. И вернуться. Ты же ему не сказал?
– О чём?
– Что мы заключили новый договор? С… Госпожой.
Тимоха произнёс это тихо. А я понял, что и вправду не сказал:
– Из головы как-то вылетело. И вообще, чем меньше он знает… кстати, с ней он, думаю, тоже рассчитывает договориться, но я пока не понимаю как.
Не взятку же предложит.
Или взятку?
Что вообще можно предложить богине… не что.
Кого.
Кого-то, кто её нужен сильнее, чем беглый Василий Громов.
– Тим, – я встал. – Нам надо ехать. К этому… к Бестюжину.
Если ещё не поздно.
Или уже…
Поздно.
Сколько времени прошло, пока я там в подвале валялся? А потом? Пока с Николя говорил. С Евгением этим. С…
– Тим, ты со мной. Миша… Тань, присмотришь за менталистом? Пусть спит. Тьма из него прилично сил выпила. Проспать в теории должен долго. И завтра проснётся не совсем здоровым.
– Совсем нездоровым, – поправил меня Николя и как-то так, что прямо не по себе стало. – Это госпиталь. Здесь всякое случается. Говорят, что в таких местах особенно легко подцепить заразу.
Ну да.
А уж когда руки тянешь к невесте главного целителя, так оно почти и неизбежно.
– Однако, – продолжил он тоном в высшей степени спокойным, – спешить вам некуда. После беседы с вами, Савелий, я связался с Алексеем Михайловичем. И узнал, что к преогромному огорчению последнего Игнат Илларионович Бестюжин скончался.
И почему я не удивлён?
Даже обидно как-то.
– Когда?
– Пока не скажу. Собственно, именно поэтому я и вернулся. Возникли некоторые вопросы… и не только относительно времени. Причину смерти тоже предстоит установить. Его везут сюда.
– Допрашивать?
– Боюсь, в том состоянии, в котором пребывает тело, сделать это будет затруднительно.
Прямо заинтриговали.
– А я… можно? Тоже? В смысле, побуду? На вскрытии? – я даже руку поднял. – Просто посмотрю?!
– Савелий!
– Думаю, вреда не будет. К тому же, как показывает практика, порой ваше присутствие приносит несомненную пользу.
Это меня, похоже, похвалили?
Точно похвалили.
– Однако предупреждаю, что зрелище не самое приятное…
Мёртвое воплощение зла не впечатляло.
Точнее как сказать. Впечатляло, но не злом, а в целом… ну, топор, который по самый обух в череп вогнали, он всегда впечатляет. Этот топор до сих пор торчал из головы.
А из соседней глазницы – штырь.
И сдаётся мне, это всё не случайность.
– По-моему, кто-то очень не хотел, чтобы некроманты допрашивали Бестюжина, – заметил Мишка, глаз которого приоткрылся, а синяк вокруг приобрел приятный зеленоватый оттенок. – Ну не похоже это на случайность.
– Топор в голове – это действительно не похоже на случайность, – согласился Тимоха, разглядывая покойника.
И я поглядел.
И Метелька тоже. Он заявил, что выспался на год вперёд и один в палате точно не останется. Я подумал, что оно и вправду, когда вместе, тогда спокойней.
– Посмотрите, – Николай Степанович аккуратно повернул голову влево, продемонстрировав дыру в виске. – Я склонен согласиться. Кто-то проявил изрядную настойчивость, хотя… всё равно не понятно.
А сам покойный выглядел именно так, как должен выглядеть почтенный профессор. Седовлас, с аккуратной бородкой. Черты лица правильные. Он когда-то и красив был, да и сейчас тоже… нет, красивым его не назовёшь, но импозантным – вполне.
Кажется, это так правильно.
– Что именно не понятно? – я вытянул шею. По мне всё было понятно. Кто-то сильно постарался.
– Раны нанесли уже после смерти… Тимофей, вы не могли бы вытащить? – Николя указал на топор. – Только как можно аккуратней. Хотя нет, погодите. Его надо раздеть.
На профессоре был костюм светло-серого оттенка.
Штиблеты блестели. Из нагрудного кармана свисала тонкая цепочка часов. На пальце поблескивал перстень. И вообще, если бы не топор в голове, покойный выглядел бы на диво прилично.
– Погодите, – я удержал за рукав Мишку, который сунулся к покойнику. – Его бы сфотографировать. Ну и в целом, чтобы каждый этап. А то вдруг упустим что-то важное?
Нет, я не рвусь в специалисты, но в кино всегда и всё фиксируют. Тут же вон и за топор норовят схватиться голыми руками, наплевав на возможные отпечатки.[3]
– Пожалуй, мысль здравая, – Николя отступил.
А Мишка кивнул.
– Пойду. Может, у тех, кто его привёз, аппарат имеется.
– И это… – я проводил Мишку взглядом, перевёл на Тимоху. – Как-то… ну, не надо его руками трогать, что ли?
– А как? – удивился Николя.
– Перчатки. Потому что… вот мне проклятье прислали. На бумажке. А он ведь не бумажка. И как знать, чего они могли прицепить. К одежде там или под неё. Полезете раздевать, а под жилеткой бомба…
Николя отступил от стола и тоже поглядел на Тимоху.
– Не бомба, конечно, но да, Савелий прав, сюрпризы возможны, – произнёс тот. – Пусть сперва тени посмотрят.
Буча накрыла покойного мягким одеялом, расползлась, подгребая под себя тело, и откатилась, вернулась к хозяину.
– Заклятий нет. Проклятий нет. Силы посторонней нет, – произнёс Тимоха. И тут же добавил. – Во всяком случае такой, которая была бы ей знакома. Поэтому всё одно следует соблюдать аккуратность.
И инструкцию.
То есть сперва написать, подбросить Карпу Евстратовичу идею, чтоб место преступления и подозрительных покойников по инструкции осматривали, а потом заставить её соблюдать.
В общем, знаю, что нужно внедрять прогресс, но, похоже, мой будет только в бюрократизме.
– Вот, – Мишка вернулся с неприметным парнем, с плеча которого свисал довольно объёмный футляр. – Только пластин осталось немного, поэтому…
Я отступил к стене.
Тьму дёрнул, которая у стола крутилась, но тоже ничего-то этакого не чуяла.
– Что именно вам показалось странным, Николай Степанович? – переспросил я, благо, Николя встал рядом, чтобы не мешать работе специалистов.
Техника была… своеобразной.
Почему-то в памяти всплыл старый фотоаппарат, который держали чьи-то руки, хоть убей, не помню, чьи именно. Но они поворачивали его, что-то нажимали, щёлкали. И кажется, голос тоже был.
Чей?
Руки мужские. Старые… сосед? Какой-то дальний родственник матушки?
Какая разница? Просто вот вспомнилось. И нынешний аппарат на тот, из моей памяти, вовсе даже не похож. Он громоздкий, неудобный и с виду тяжёлый.
– Странным? – Николя отвлёкся на меня.
– Вы сказали, что не понятно, – пояснил Метелька. – А чего не понятно, когда всё понятно. Ему в башку топор всадили. Он и помер.
– Вывод очевидный, – Николай Степанович наблюдал за тем, как Мишка и Тимоха раздевают покойника. – Однако в корне неверный.
– Почему?! Топор же ж вон, торчит! – Метелька и рукой указал. Топор и вправду торчал. Его решили убрать уже позже.
– Его всадили уже после смерти. Причём спустя некоторое время.
– Но…
– Кровь, – я понял, о чём он. – Крови нет. Значит, он сперва умер, а потом кто-то вогнал в башку топор, пробил глаз штырём и проломил череп. Зачем?
– Николай, тут ещё… – Мишка махнул рукой, подзывая целителя. И я тоже приблизился.
Ещё одна рана.
Пулевая с виду, аккуратное такое отверстие с потемневшими краями.
– Стреляли с близкого расстояния. Приподними, – Николя не стал трогать покойного. – Да, выходного отверстия нет, значит, пуля внутри. Достану, можно будет сказать больше, но пока с виду что-то маленькое, может, дамский револьвер? Но опять же… крови нет. Рубашка!
Мишка послушно приподнял полу.
– И дырки нет, – заметил Николай Степанович.
– Как это? – Метелька высунулся из-за моего плеча. – Его что, из-под рубашкиной полы стрельнули?
– Нет, – у меня картина более-менее сложилась. – Его сперва убили, а потом переодели.
В костюмчик.
– Миш, а где его нашли? Как? Тебе не говорили?
– Григорьев?
– В кресле сидел, – отозвался парень, который что-то крутил в массивном коробе фотоаппарата. – Нас Карп Евстратович вызвал. Ну, уже потом. Но ничего не трогал. Я тоже вот снимал всё… снимки к утру будут. Мы вошли. Домина такая…
Парень поёжился.
– Здоровенная и пустая. Прям совсем пустая. Гулкая. Ни мебели, разве что шкафы остались, ни картин. Хотя прежде висели. На обоях остались следы… ковры тоже убрали. Вообще всё убрали.
Он поглядел на покойника.
– Только из кабинета не успели. Он в кабинете и сидел. В кресле. Пряменько так. И руки на подлокотниках. А напротив – череп человеческий. На макушке – свечка. Черепа. И камни в глазах. И книги тоже были, тетрадки всяко-разные… ну с ними Карп Евстратович разбираться станет. И Синод, наверное, тоже, но тут уж как договорятся.
Парень примолк, глянул на покойника и добавил:
– Не всё спалить успел. Небось, сбежать собирался, а свои и поняли, вот и…
Топором по темечку.
– Кресло надо будет осмотреть, – сказал Николя, разглядывая покойника, которого меж тем успели раздеть. А вот ещё одна рана, колотая, если я правильно помню, в печень.
И пара дырок с левой стороны темнеет.
– А с чего решили, что он палил что-то? – я поглядел на парня, а он на меня, с насмешкой, явно не понимая, что я вообще тут делаю. Однако ответил:
– Так это… камин там горел. Видать, тот, кто его того, следы заметать стал. Но тут наши приехали, вот он всё и бросил. А вам ещё много? У меня пластины только две остались.
– Сними его с лица и со спины, – постановил Мишка.
На спине я насчитал целую дюжину дырок разного размера и ширины.
– Интересно, – считал не только я. Николай Степанович обошёл тело. – Признаться, я такое вижу впервые… и да, его сперва убили, затем изуродовали тело. Переодели. Усадили в кресло. Вогнали в голову топор и штырь этот. Я, признаться, сперва решил, что эти повреждения сделаны чтобы затруднить работу Шуваловым или вовсе сделать невозможным посмертный допрос, но теперь… теперь не понимаю.
– А можно мне ближе глянуть?
Появилась у меня одна мыслишка.
– Руками только не трогай, – Николай Степанович отодвинулся в сторону. – Кстати, сомневаюсь, что камин использовали исключительно, чтобы сжечь бумаги…
Ну да. Я тоже сомневаюсь.
Муторно это.
Дом пустой. Дом чужой. Скинь бумаги в кучу, плесни водочки поверху и подпаливай, пусть себе горит ясно. А коли и пожар случится, так это, как говорится, не та проблема, на которой стоит заострять внимание.
В памяти всплыл эпизод из какого-то сериала.
– В жарко натопленном помещении тело будет остывать медленней, – произнёс я с расстановкой. – И сложнее будет установить время смерти… ну, мне так думается.
А то может, тут оно иначе устанавливается, не по температуре покойного, и я тут умничаю всем на смех. Но Николай Степанович смеяться не стал. Хмыкнул и, обойдя тело с другой стороны, коснулся кожи.
– Пожалуй… пожалуй, эта теория имеет право на жизнь. Чем выше температура, тем быстрее идут процессы разложения, следовательно… да, учитывать данный факт необходимо. И с точки зрения логики… тогда тот, кто это придумал, должен быть знаком с основами медицины. Хотя, о чём это я. Знакомых не только с основами в этом деле неприлично много.
Папенька?
Я почти не сомневался, что он приложил руки к этому вот покойнику. Подарил его Море в знак большой любви и раскаяния? Но…
Раны…
С виду они одинаковы. Как понять, которая? Так, с топором ясно.
– Но даже если так, то зачем это вот всё?.. – Мишка махнул рукой. – Ладно, могу понять, топор… или вот штырь. Или саблю там, пистолет… всё это понятно. По отдельности. А такое количество… и в целом? Зачем?
Я зажмурился и осторожно посмотрел на тело глазами Тьмы.
Нет.
Ничего…
А если… это смотрится почти извращением, но я понюхал. Да, запах лилий присутствует. И мыла.
– Его помыли, – сказал я, разгибаясь. – Его убили где-то совсем в другом месте, потом тщательно вымыли тело. Обрядили. Привезли в дом. И устроили представление.
Поэтому ни в книгах, ни в бумагах, ни во всём доме не найдётся ничего, что дало бы наводку на папеньку.
– И это вот тоже понятно, – сообщил Мишка презадумчиво. – Карп Евстратович давал мне читать некоторые… дела. Для понимания. Опыта у меня не хватает. Но преступник, если он умён, старается запутать следствие, создавая новые обстоятельства происшедшего. Однако сейчас какой смысл? Почему его было не оставить в своей одежде? Если всё равно отсутствие дыр на этой однозначно свидетельствует, что обрядили его после смерти?
Ну же.
Должен же быть признак.
Должен! Я просто упускаю его. Но он есть… и он нужен, потому что иначе не поверят.
– И эти раны…
– Не все смертельны, – заметил Николя.
Так.
Думай, Громов… с ранами понятно. Их нанесли, чтобы скрыть одну-единственную, которая и стала причиной смерти. И дело не в том, что смерть насильственная. Топор в голове изначально на это намекает.
Нет…
Так, если воспользоваться логикой. Одежда… одежда – это часть представления. Декорация, как кабинет, череп, книги и камин. Внешние элементы, призванные отвлечь внимание от другого.
Рана на ключице.
С виду неглубокая. Даже не рана, скорее уж царапина, будто кто-то ткнул, но уже притомившись.
– Николай Степанович, а вы не сможете понять, какая из них была нанесена первой?
– Боюсь, вот так сходу нет. И скорее всего нет, – он задумался. – Определённо, нет. Если тело свежее, то можно установить различия в скорости распада отдельных тканей, но в случае, когда прошло столько времени… Да и камин.
Ясно.
– Тогда… какие из них неглубокие?
– Мне будет проще понять, что искать, если вы объясните.
– Если я объясню, – я коснулся кончиками пальцев дыры в боку. Ничего. Прикасаться к покойнику неприятно, но я потерплю. – Боюсь, вы мне не поверите. Просто… понимаете… все эти топоры и гвозди, и прочее… они не для того, чтобы разрушить мозг.
– Возможно, это обряд? – предположил Мишка. – Скажем, его сочли предателем. В доме пусто, а значит, он готовился к отъезду.
Как и сказал папенька.
– Тогда почему ему дали подготовиться? Это ж времени требует. Дом прибрать, мебель вынести. Он мог бы просто сложить бриллианты в саквояж и всё.
– Какие бриллианты? – удивился Михаил. – Про бриллианты мне никто не говорил.
– Я образно. Не камни, но деньги там, чековую книжку. Ценное и лёгкое. Когда люди собираются бежать, они своё имущество переводят во что-то ценное и лёгкое, что можно сунуть в карман и утащить. А уж коврами и мебелью никто заниматься не станет. Если бы он подозревал, что ученики отъезд не одобрят, ушёл бы тихо. А он…
Он не ждал подвоха. Выражение лица спокойное. Умиротворённое даже. Мои пальцы скользят от раны к ране.
Печень.
И чуть выше… ничего. Я терпеть не мог вот это вот, когда приходится по ощущениям. Вот факты – дело иное.
– Он был уверен, что контролирует ситуацию…
До последнего.
А если…
– Миш, Тим, переверните его, пожалуйста.
Раны на животе пусты. В том смысле, что обыкновенны. Руки и ноги, покрытые мелкими порезами, точно зазубринами, я и смотреть не стал. К счастью, братья не стали уточнять и переспрашивать. Покойника споро повернули мордой вниз.
Вот она.
Я как-то сразу и понял, что это именно она. Пониже лопатки, почти у самого позвоночника. Небольшая. Аккуратная такая. Почти как от пули, только…
– Вот, – я коснулся и ощутил отток. – Тим, видишь?
– Ощущаю, – братец протянул пальцы. – Остаточную силу. И тёмную. Очень. Странно.
– Позвольте? – Николя потеснил нас и ткнул пальцами в рану. Хмыкнул. – Сама по себе она опасна, конечно… лёгкое пробито, но при наличии амулета можно дождаться помощи…
– Нет, – я покачал головой. – Амулет ему бы точно не помог. Его…
Говорить?
Вопросы возникнут.
Снова вопросы. Но и не сказать теперь нельзя. Думать надо было, Громов, что творишь.
– Его принесли в жертву, – произнёс я и выдохнул.
У многих инородцев, особенно живущих наособицу и в силу того свободных, как многие полагают, от тлетворного влияния цивилизации, весьма сильна вера в некие потусторонние силы, так называемых духов. Эти духи, по их утверждению, обитают в некоем третьем мире, промежуточном меж миром живых и мёртвых. И порой воплощаются в вещах или людях, влияя на их разум и поступки. Также другие люди, обладая тайным знанием, получают с ним и силу беседовать с духами, а порой и подчинять их собственной воле. Стоит ли говорить, сколь велика их власть над тёмными соплеменниками? Шаманы, не обладая даром, что было не единожды доказано, или обладая весьма посредственным, неразвитым, меж тем кривыми ужимками, плясками и прочими ритуалами, воздействуют на разум слабых и малых, пугая их неведомым…
Заметки путешественника
