Ксения Лита, Марина Индиви
Благословение адмирала Севера
Глава 1
Ярослава
Я проснулась от резкой боли, ужалившей низ живота. Возможно, дело было в том, что я дни и ночи проводила на жесткой скамейке, и только Зойден, соорудивший для меня подстилку из собственной накидки, хоть немного спасал мое положение. Иногда он садился так, чтобы я могла положить голову ему на плечо, а иногда — ложился в проход между скамьями, чтобы дать мне хотя бы относительно вытянуться на деревянном настиле сидений.
Первый раз я решительно запротестовала:
— Ты можешь простыть! — возмутилась я.
— Не переживай, Анастасия, я закаленный, — отмахнулся он. — В детстве мне вообще приходилось на снегу спать.
И, как я ни настаивала, он отказывался возвращаться. Пришлось договориться с ним, что тогда он заворачивается в выданный мне плед. Дорога до замка конунга была неблизкой, и мы с ним спали в импровизированной палатке, когда я укрывалась пледом с головой, а он тоже заворачивался в него на полу.
Глядя на все это, Сольвейг тоже начала заставлять Ингрид спать на полу или изображать ее подушку. Правда, если Зойден делал все это по своей воле, Ингрид делала по приказу, но мне до этой парочки не было совершенно никакого дела. Понятно, что дружбой или уважением там даже и не пахло, но единственное, что меня интересовало по поводу этих двоих — это куда они спрятали эликсир.
Обычно если я просыпалась ночью, как сегодня, я старалась лежать тихо и просто смотрела в темный потолок-тент, укрывающий нашу повозку. Думала о том, что было бы, если бы Сигурд меня послушал и отказался плыть на те «переговоры», как бы все было тогда сейчас.
Но эти мысли были столь же опасны, как и близость Сольвейг: они вскрывали края еще не зажившей раны, которая навсегда останется шрамом в моей душе. Что же касается Сольвейг, я не тешила себя мыслью, что с уходом Сигурда она оставит свои попытки мне подгадить. Такие люди не меняются, поэтому я держала ухо востро и тщательно следила за всем, что ем и пью.
И нет, я не думала, что она настолько отчаянная, что решит меня отравить в этом путешествии, особенно когда я так нужна конунгу. А вот навредить моему ребенку или Зойдену и подставить кого-то другого под удар — вполне. После того, что произошло с Вигдис, я бы уже ничему не удивилась.
Поэтому мы с Зойденом лично ходили на походную кухню, чтобы брать всю еду и горячее питье из общих котлов, тогда как Сольвейг и Ингрид ее приносили. Воины конунга смотрели на меня волками, но не отказывали, хотя в глазах этих мужчин я читала свой приговор и емкое: «Ведьма».
Очень скоро я поняла, что могу это использовать в своих целях и, когда один из бородатых мужиков замахнулся кнутом на Зойдена, который с утра вышел размяться, я посмотрела ему прямо в глаза и сказала:
— Прокляну.
После чего я этого храброго воина больше не видела ни рядом с нашей повозкой, ни вообще в поле моего зрения.
Все это, все воспоминания из близящегося к завершению путешествия пронеслись в моем сознании в тот момент, когда низ живота пронзила страшная боль. А потом она повторилась, и из глаз брызнули слезы.
— Нет, — прошептала я, прижимая ладони к животу. — Нет, нет, нет, пожалуйста, нет!
После того, что я пережила, выкидыш был бы закономерным финалом, но сама только мысль о том, что я могу потерять нашего с Сигурдом малыша, накрыла меня таким ужасом, какого я не испытывала, кажется, за всю свою жизнь. Да, я была врачом (не врачом акушер-гинекологом и даже не просто гинекологом), но все равно знала, что такое случается, и, к сожалению, зачастую даже на ровном месте, но…
Я не могу потерять нашего ребенка!
И к кому мне здесь обратиться за помощью, кроме себя?
— Зойден, — прошептала я одними губами, стараясь даже не дышать лишний раз и повторила уже громче: — Зойден…
Но мальчишка спал крепко, за время нашего путешествия он рассказал мне, что ему не раз и не два приходилось раньше ходить в походы.
«Совсем мальцом», — с гордостью говорил он мне, и сейчас я застыла от ужаса, потому что не могла его дозваться.
— Чего такое? — донеслось недовольное с пола, это была Ингрид.
Она то ли не спала, то ли проснулась от моего шепота.
— Мне нужен целитель конунга, — произнесла я, стараясь не сорваться на всхлипы. — Срочно.
— С ребенком что-то? — Служанка мгновенно села на полу.
Я не была уверена, что это лучшая идея: признаваться в этом ей, но выбора у меня, похоже, не было. Потому что когда я попыталась сесть, мой живот отозвался такой болью, что я ахнула и упала обратно на накидку поверх скамьи.
— Да, — пробормотала я, стараясь дышать ровно и глубоко и не поддаваться нахлынувшей на меня панике. Ее, этой паники, было сейчас бескрайнее море, как то, что поглотило моего мужа и вот, кажется, пришло за мной и за малышом.
— Да лежи ты, дурная, — в темноте, которую разрывал только лунный свет, лицо Ингрид казалось круглым и белым, как недопеченный блин. Она резко ткнула в плечо Зойдена. — Эй ты! Надо найти Эргарда! Только морские чудища знают, где он ночует. Ты в один конец лагеря, я в другой.
Сонный парень испуганно поморгал на меня, но потом подорвался, и они вместе с Ингрид вылетели из повозки. Я же закрыла глаза, чтобы унять нахлынувшую на меня тошноту и начала дышать по квадрату. Точнее, попыталась: паника перекрывала кислород, а, когда мне, наконец, удалось сделать вдох, на лицо мне накинули плотную ткань. Я даже не сразу поняла, что произошло, просто воздуха стало катастрофически мало, а потом поверх ткани мне в лицо вдавили еще и руку.
Я закричала, а точнее, замычала, потому что иначе сквозь ткань и удушающую силу ладони не получалось, попыталась перехватить нападающего руками, но добилась только того, что на меня навалились всем телом.
— Сдохни! — прошипела Сольвейг, продолжая меня душить: край полотна впивался мне в шею, а плотная ткань перекрывала возможность дышать. — Сдохни уже, тварь великорусская!
На какую-то долю секунды я опешила, потому что да, я считала, что она на многое способна, но никогда не думала, что Сольвейг будет действовать своими руками. А потом инстинкты взяли верх, и я отчаянно забилась под ней, пытаясь ее стряхнуть, вырваться из этого удушающего захвата, но тщетно. С каждой минутой сил во мне оставалось все меньше и меньше, и в какой-то момент перед глазами начало темнеть.
Отчаявшись, я изо всех сил впилась ногтями в убивающие меня руки, и Сольвейг взвыла, а я сделала то, чего в моей ситуации делать было никак нельзя… резко крутанулась на скамейке, и мы вместе с ней оказались на полу. Только теперь я сверху: воздух ворвался в мои легкие, и я закашлялась, а вместе с воздухом ко мне почему-то пришел ледяной холод. Я выдохнула облачко пара и увидела, как мои ладони покрываются инеем.
Сольвейг дернулась подо мной, но я вдавила ладони ей в плечи, и морозный узор припаял мерзавку к полу повозки. Иней окрасил стены повозки сначала белым налетом, а после — морозным узором.
— Как ты посмела меня тронуть? — произнесла я, не узнавая свой голос. Он был чужим и каким-то звенящим, так мог бы звучать морозный воздух солнечным днем.
Если бы он мог.
— Ты должна была сдохнуть! — прошипела она, неверяще глядя на меня расширенными от ужаса глазами. — Ты и твой выродок!
— Конунг тебя казнит, — пообещала я.
— Не казнит. Я тоже ношу ребенка Сигурда, и, в отличие от тебя, я умею договариваться!
— Умеешь? — усмехнулась я. — Договаривайся.
И, прежде чем она успела что-то сказать, я запечатала ей рот ледяной маской.
Глаза Сольвейг распахнулись еще шире, и в этот момент внутри меня что-то тоненько дернулось. Я почувствовала своего малыша, которого еще не должна была чувствовать, как будто он меня звал.
Оцепенение и наваждение спали, я отпрянула и вскочила на ноги, пытаясь осознать все, что только что произошло. Ледяные узоры на стенах медленно таяли, и вместе с этим растаяли и оковы Сольвейг, и «кляп», мешающий ей говорить.
Я положила ладони на живот, но боли больше не было, ее как будто не было вовсе, напротив — я сейчас чувствовала себя так, как никогда раньше. Бодрой, по-настоящему полной сил, живой, как никогда за последнее время.
Белая, как снег, Сольвейг отползла к стенке, и в этот момент тент повозки вздернули наверх.
— Вот… она, — пробормотал Зойден, неверяще глядя на меня.
Да что там, я бы сама не поверила.
За его плечом застыли Ингрид, целитель конунга и сам конунг собственной персоной.
И в этот момент Сольвейг заорала на весь лагерь:
— Это все ведьма! Ведьма притворилась, что у нее выкидыш, отослала за помощью мою служанку! Она хотела меня убить!
Глава 2
Ярослава
Сигурда называли морским чудовищем и ледяным драконом, но, кажется, его дядя сейчас был готов приморозить меня ко дну повозки лишь взглядом.
— Тащите их сюда обеих, — прорычал он, и подбежавшие воины вытащили нас с Сольвейг из-под тента, толкнули на землю, заставив встать на колени перед Вальдмаром.
Сольвейг еще попыталась возмутиться:
— Я чуть не умерла! Это она должна быть наказана…
— Молчать, — приказал конунг. Тихо и спокойно, поэтому это прозвучало еще более зловеще, чем если бы он кричал.
Сольвейг заткнулась, а я прикусила щеку изнутри, чтобы у меня не вырвалось ни звука: я прекрасно понимала — что бы я ни решила сказать, мои слова все равно переиначат. Начну оправдываться, и станет только хуже.
— Очевидно, придется вам объяснить, зачем вы обе здесь. — Конунг посмотрел сначала на Сольвейг, а затем на меня с равной степенью брезгливости на лице. — Вы всего лишь утроба для моего будущего полководца. Полководца, который вырастет и будет защищать Скьельдхейм. Мне наплевать, которая из вас двоих его выносит.
Если кратко — мы с Сольвейг для Вальдмара лишь инкубаторы.
— Мне наплевать, кто из вас подарит мне моего лучшего воина или двух… — Конунг усмехнулся, будто ему нравилась сама идея выращивать драконов, а затем его взгляд вмиг стал зверским. Он шагнул ко мне и вцепился в мой подбородок, наверняка оставляя синяки и заставляя меня смотреть ему в глаза. — Но если вы, гадюки, вздумаете играть в свои игры, если вы в своей тупой бабьей ревности и зависти уничтожите моего морского зверя, поверьте, смерть покажется вам спасением.
— Но, конунг, — пробормотала Сольвейг, — я тут ни при чем…
— Мне плевать! — рявкнул он ей в лицо, а после перевел взгляд на меня. — Если из-за вас пострадает хоть один ребенок, я не стану разбираться, кто из вас прав, кто виноват, и брошу обеих в яму, где вы сгниете заживо.
Гадюка жалостливо всхлипнула и схватилась за живот, но вряд ли это могло разжалобить конунга.
— Если бы не твое положение, Анастасия, ты бы уже гнила в земле, — процедил он, вернувшись ко мне.
— В промерзлой земле процессы гниения происходят медленнее, — ответила я, глядя ему в глаза. — Поэтому гнить я бы начала где-то летом…
Я подавилась последним словам, потому что мне по лицу прилетело пощечиной. У меня дернулась голова. Конунг явно бил вполсилы, но все равно я почувствовала запах крови и металлический привкус на губе. Я облизала каплю крови и посмотрела на него с ненавистью.
— Не дерзи, Анастасия. Ты неприкосновенна ровно до того момента, как разродишься. А теперь возвращайтесь в повозку. Ивар, Торир, присмотрите за этими бабами, чтобы они ни себе, ни друг другу не смели вредить!
Я с радостью вернулась на жесткую лавку: все равно лучше, чем стоять на земле. Холод давно отступил, а боль теперь беспокоила меня исключительно в ноющей челюсти и лопнувшей губе. Я зализала ранку и посмотрела на появившегося в повозке мальчика.
— Анастасия, это ведь неправда, что говорят? — спросил он тихо. — Ты не ведьма и не убийца.
— Ты многое не знаешь о своей подруге, Зойден, — хмыкнула Сольвейг.
— Мне вот интересно, ты настолько меня не боишься? — поинтересовалась я. — Чтобы делать все, что ты делаешь, и надеяться выйти сухой из воды? Конунг пустить тебя в расход ровно в том момент, когда ты перестанешь быть ему нужна.
— А кто тебе сказал, что я перестану? — прошипела эта змея.
— Главное, не приближайся ко мне, — предупредила я, — если не хочешь повторения.
— Не угрожай ей, Анастасия, — попросил меня Зойден и кивнул на дежуривших снаружи воинов. А я тяжело вздохнула, признавая, что он прав.
Нужно перестать давать Сольвейг преимущество, чтобы она не могла использовать мою ярость против меня самой.
— Просто не отравись своим же ядом, Сольвейг. Потому что теперь ты точно знаешь, что я ведьма.
Кайвердлания, побережье Северного моря, Тюр
Весна в Тюр заглядывала в самую последнюю очередь. Пока в южной части империи уже вовсю цвели плодовые деревья, привлекая пчел яркими ароматами, здесь, в маленькой рыбацкой деревушке природа лишь отряхивалась после затяжной зимы. Уставшее от зимних штормов море катило на берег высокие свинцовые волны. Они с шипением накатывали на широкий пляж, оставляя на песке полосы грязной пены, бурые водоросли и другие дары моря, вроде рыбьих костей или ракушек.
Ледяной пронизывающий ветер гонял песок по пляжу, создавая пологие дюны, поросшие редкими островками пожелтевшей прошлогодней травы. А темные свинцовые тучи висели в небе так низко, что, казалось их можно коснуться вытянутой рукой. Солнце здесь могло не пробиваться сквозь эту завесу месяцами. Но рыбак Тойво, живущий в маленькой хижине, что стояла ближе всего к морю, ни на что не жаловался.
Его род из поколения в поколение жил в Тюре и не знал голода. Море давало ему рыбу, он продавал ее на рынке или обменивал на муку и молоко. Хижину, которая примостилась в низине между крупными дюнами, построил еще дед Тойло из досок выброшенных на берег кораблей. Хоть на что-то эти северяне сгодились!
Его маленькой семье хватало, а другой жизни они не знавали.
Тойло проснулся еще до рассвета. Вчера раскинутые кости сообщили, что к нему в невод должна заглянуть большая рыба.
Рыбак вышел из хижины, когда туман еще стелился по песку. Накинув на плечи тяжелый, пахнущий рыбьим жиром плащ и перехватив веревку пустой волокуши, он направился к морю, проверить выставленный с вечера невод. Сапоги увязали в сыром песке, оставляя четкие, быстро заполняющиеся водой следы.
Тойло напевал себе под нос веселую песню, совершенно не подходящую открывшейся ему картине мрачного и холодного северного утра. Но рыбак делал так всегда, перед тем как проверить насколько велик его улов.
Он почти дошел до зажигательного куплета, как вдруг остановился и нахмурился, заметив среди груды вынесенного волнами на берег мусора и темных водорослей человеческий силуэт. Тойло знал, что море никого не щадит, не раз и не два за всю свою немаленькую жизнь он видел, как оно прибивало на пляжи Тюра тела погибших во время штормов северян. В основном, их, бороздящих море на своих драккарах и гневающих богов.
На мокром песке, раскинув руки и уткнувшись лицом в пенную жижу, лежал мужчина. Море изорвало его одежду в клочья, обнажив крепкое тело, покрытое синяками, глубокими ссадинами и ранами: следами недавней жестокой борьбы.
Такие морские подарки Тойло не любил, но и не трогал. Грабить мертвых — грех, а рыбы с них не получишь. Поэтому он постарался обойти павшего северянина, но краем глаза вдруг заметил слабое движение. Тот был бледный до синевы и казался мертвым… Если бы не едва заметное, судорожное движение лопаток при каждом слабом, тяжелом вздохе.
— Живой? — пробормотал Тойло и, бросив волокушку, подбежал ближе, чтобы проверить, не почудилось ли ему.
Перевернув северянина на спину, рыбак понял, что тот действительно дышит, только весь ледяной и без сознания. Море вернуло его, но, кажется, забрало почти всю жизнь.
— Всю да не всю, — досадливо поморщился Тойло и плюнул на берег, а затем бросился перетаскивать «улов» на волокушу. На санях тащить всяко удобнее было.
Тойло северян не любил, да и кто их, варваров, любит? Но бросить живого человека на смерть все равно не мог. Северянин северянином, а только богам решать, кого в море топить, а кого на берег выбрасывать.
Глава 3
Ярослава
Остаток пути до главного замка Скьельдхейма прошел в удушающем, звенящем молчании. Сольвейг меня больше не трогала, она вертелась на своей скамье, злобно зыркая на меня всякий раз, как только открывала глаза. Ингрид была тише воды ниже травы, а Зойден сидел рядом, напряженный, как натянутая тетива. Воины конунга, Ивар и Торир, ехали верхом по бокам нашей повозки, изредка они поднимали тент то с одной, то с другой стороны и бросали на нас тяжелые предупреждающие взгляды.
Но всем путешествиям рано или поздно приходит конец, вот и наше завершилось: колеса загрохотали по подъемному мосту. Холодный морской ветер, ворвавшийся в повозку, принес с собой резкий запах соли, водорослей и каминного дыма.
Мы прибыли.
Когда тент сорвали, перед нами предстал замок конунга — мрачная, высеченная прямо над высокими скалистыми обрывами цитадель. Конечно, над — это было образно выражаясь, но я увидела земли, уходящие к холодному морю. Стены из темного камня казалось, были подобраны дизайнером под окружающие фьорд утесы, высота которых даже с такого расстояния заставила мою голову закружиться. Над высокими башнями кружили чайки, орущие, как впрочем, и чайки в любой точке земного шара. Все здесь дышало суровой, первобытной силой и властью — в данном случае, властью Вальдмара.
— Живее, шевелитесь, — скомандовал Торир, бесцеремонно хватая меня за локоть и помогая спуститься.
Место, где располагался замок конунга, ничем не напоминал замок Арнсхейм. Тот стоял на побережье, и у меня невольно сжалось сердце, когда я вспомнила, как впервые там оказалась. Как впервые встретила Сигурда на их с Анастасией, а точнее, нашей свадьбе. Как он сидел за столом, мрачный, нелюдимый и опасный, как сама стихия (по крайней мере, тогда мне казалось именно так). Я тогда думала, что он бессердечный, а теперь, когда его сердце не бьется, мое тоже медленно но верно превращается в лед.
Я отогнала от себя эти мысли: ни к чему было добавлять себе проблем еще и ковыряясь в собственной незажившей ране. Возможно, когда-нибудь я смогу думать об этом спокойно, не срывая себе нервы и сердце.
Когда-нибудь.
Но не сейчас.
Ноги после долгой дороги затекли, а разбитая губа саднила — то ли от соленого воздуха, то ли потому что я впервые за долгое время произнесла:
— Уберите руки! — когда Ивар попытался схватить меня за локоть по примеру своего напарника.
Я молчала всю оставшуюся дорогу не просто так, после того, как меня душили, говорить было крайне сложно. На адреналине я пообщалась с конунгом и со своей милой соседкой по путешествию, но потом у меня было ощущение, что я наглоталась раскаленных лезвий, и я предпочитала общаться жестами. Чтобы дать горлу восстановиться.
Сольвейг вылезла следом за мной, демонстративно прикрывая руками живот и тихо охая, надеясь привлечь внимание стражи. Но воины конунга, выстроившиеся во дворе, остались глухи к ее театральным вздохам. Для них мы были лишь ценным грузом. Активом Вальдмара, из которого он планировал выжать все по максимуму.
Сам конунг уже ушел, а теперь и нас повели через массивные дубовые ворота, окованные железом, вглубь замка. Изнутри цитадель напоминала лабиринт из факельных галерей, коридоров и анфилад. Под ногами каменная плитка, изрезанная узорами времени, иногда похрустывала, а на стенах гобелены соседствовали с трофейными щитами.
Нас привели в дальнее крыло замка: холодные переходы, лестницы — и вот мы на месте, и тут меня снова ждал сюрприз: нам с Сольвейг выделили две смежные комнаты, разделенные лишь внутренней дверью.
Которая просто-напросто не запиралась.
Очевидно, эти покои предназначались для супругов, чтобы муж в любое время мог наведаться к жене, но делить комнаты с Сольвейг?!
Хотя…
Возможно, наше соседство к лучшему?
Никогда не думала, что такая мысль вообще придет мне в голову, но ведь так мне будет проще попасть к Сольвейг в покои и найти эликсир, если он у нее.
— Когда придет Зойден? — спросила я.
Мальчик остался помогать воинам во дворе, когда мы уходили, но я надеялась, что он будет жить рядом со мной. Да, возможно это не удобно, но…
— Парень будет заниматься мужской работой, а видеться будете, если конунг позволит, — сложив руки на груди, произнес Торир. Его грубое обветренное лицо пересекал старый ужасный шрам — он тянулся ото лба до самой шеи, и уходил под воротник. — Не место мальчишке в бабьем царстве, прислуживать вам двоим будет эта.
Он кивнул на Ингрид.
— Располагайтесь, — усмехнулся Ивар, закрывая за нами засов. — Конунг велел кормить вас сытно, но из этих покоев — ни шагу. До самых родов вы под нашей охраной. И не вздумайте дурить.
Дверь захлопнулась. Я оглядела свое новое «убежище»: широкая кровать с ворохом овечьих шкур, массивный сундук, узкое окно-бойница, из которого открывался вид на равнину и серое море вдалеке, и небольшой очаг в камине, в котором уже теплился огонь. Надо было просто получше его развести.
Сольвейг тут же шмыгнула за дверь, но ее шипение донеслось до меня:
— Ведьмино отродье… Думает, если напугала меня в лесу, то и здесь будет хозяйкой. Здесь Вальдмар, а Вальдмар — это не Сигурд… Они быстро выбьет из нее эту дурь.
Ингрид ничего не ответила на такой спич, я же подошла к очагу, протягивая озябшие руки к пламени. Боль в горле, которое Сольвейг передавила, когда пыталась меня задушить, понемногу утихала, сменяясь холодной, расчетливой злостью. Правила игры изменились. Мы в клетке, конунг видит в нас лишь инкубаторы, а Сигурда, моего «ледяного дракона», больше нет.
— Поговори мне еще, Сольвейг, — тихо, но отчетливо произнесла я, глядя на танцующие языки пламени. — Стены здесь толстые, кричи не кричи, никто не услышит. К тому же, мне не составит труда проклясть твою еду так и еду твоей служанки так, что конунг не найдет никаких доказательств. Так что советую тебе спать с открытыми глазами.
По ту сторону двери мгновенно воцарилась тишина, хотя до этого эти две козы чем-то шуршали, негромко переговариваясь. На этот раз достаточно тихо, чтобы я не могла их услышать.
Я поднялась повернулась к окну. Мелкая ледяная крошка не то града не то снега застучала по камню бойницы, и в этот момент я себе поклялась, что я здесь выживу. Ради ребенка, ради себя, и никто — ни Вальдмар, ни Сольвейг не навредят ни мне, ни ему.
Я не позволю.
Я прижала ладонь к животу, туда, где пока еще едва заметно билась новая жизнь, несущая в себе силу дракона и моего мужа. За окном Скьельдхейм погружался в сумерки, и бушующее море теперь уже казалось черным. Конунг ждет нового полководца, Сольвейг будет ждать моей ошибки, но ни ему, ни ей я не дам ни единого шанса.
Совсем рядом с замком мелькнул силуэт птицы, необычной, но память почему-то сразу подкинула картинку из учебника: буревестник — птица, которая не боится шторма. Я проводила его взглядом, чувствуя, как внутри вместо прежнего страха, разливается глухая, леденящая уверенность. В этой крепости из камня и льда у меня не осталось союзников. Значит, мне придется стать сильнее и опаснее каждого, кто решит встать у меня на пути.
Глава 4
Кайвердлания, побережье Северного моря, Тюр
Прошла неделя, а северянин так и не пришел в себя. Он лежал на широкой лавке у очага, огромный и неподвижный, словно вырезанный из кости идол, которого море выбросило на берег забавы ради.
За это время быт в хижине вернулся в привычное русло, хотя надо всеми и довлело присутствие чужака. Жизнь у моря не останавливалась из-за одного раненого варвара: Тойло с утра до ночи пропадал на побережье, потрошил улов и чинил снасти, а маленький Мати, растеряв первый страх, теперь то и дело крутился возле лавки. Мальчишка порывался то потрогать рукоять сломанного снятого с пояса северянина кинжала, то рассмотреть поближе шрамы варвара, но старшая сестра строго шлепала брата по рукам.
Когда Тойло несколько дней назад, шумно дыша, ввалился в хижину и втащил за собой волокушу, Тули уже хозяйничала у огня. В свои восемнадцать она была тонкой, но сильной девицей с серыми глазами и курносым носом. Восьмилетний Мати, сидевший на лавке и вырезавший из сосновой коры фигурку лодки, при виде отца сразу вскочил, выронив ножик.
— Ого, вот это рыбина! — округлил глаза мальчишка, заглядывая за спину отцу. — Тятя, это кто? Северянин? Живой?
— Держи язык за зубами, мал еще, — прикрикнул на него Тойло, сбрасывая с плеч тяжелую веревку. — Тули, подсоби. Похоже, кости не соврали про крупный улов, да только толку от него… Снимите с лавки шкуры, кладите прямо на доски ближе к очагу.
Тули быстро сбросила на пол тюленьи шкуры, помогла отцу перевалить беспамятное тело на лавку и тут же принялась за дело, как учила покойная мать. Но стоило ее пальцам коснуться мокрой, разодранной рубахи чужака, как она испуганно отдернула руку.
— Отец, он же совсем как лед.
— Вестимо, лед, — проворчал Тойло, подбрасывая в очаг сухой плавник. — В море всю ночь проболтался. Раздевай его, девка, да растирай сукном и пойлом, пока дух не испустил. А я к неводу вернусь, рыбу-то море само из сетей не достанет. Мати, за водой!
Весь оставшийся день и следующую ночь в хижине шла тихая, упорная борьба за жизнь варвара. Но северянин никак не приходил в себя. Он лежал неподвижно, огромный, бледный, с заросшим светлой щетиной лицом, и только тяжелые хрипы, рвущиеся из его груди доказывали, что он еще продолжает цепляться за этот мир.
Странность обнаружилась ближе к вечеру. Тули без устали топила очаг: так что в хижине стало жарко, до пота. Она обмыла раны незнакомца горячим отваром целебных трав, обработала глубокие царапины густым барсучьим жиром и укутала его в три слоя самых толстых шерстяных одеял. Но чужак не согревался. Его кожа оставалась мертвенно-холодной, словно варвар был вытесан из прибрежного валуна. Стоило Тули прикоснуться к его плечу или груди, как по пальцам девушки пробегал настоящий озноб, будто она держала руку в проруби. Даже одеяла над ним не нагревались, оставаясь прохладными.
— Отец, погляди на него, — тихо позвала Тули, когда Тойло, уставший после разделки дневного улова, сел у огня чинить порванную сеть. — Часы идут, очаг так коптит, что дышать нечем, а он как ледышка. У него даже дыхание без пара.
Тойло подошел, нахмурился и приложил широкую, мозолистую ладонь ко лбу северянина. Рыбак тут же отдернул руку и уставился на свои пальцы.
— Тьфу ты, колдовство какое-то, — пробормотал он, разглядывая чужака с опаской. — Может, северные боги его так пометили, а может, море в нем кровь заморозило. Живой ведь, зараза, а холодный, будто помер давно.
Мати с опаской наблюдал за гостем со своей лавки, не решаясь подойти ближе.
Несмотря на страх, Тули не отошла от раненого. Было в его суровом, бледном лице что-то такое, что заставляло ее сердце биться чуть быстрее. Она раз за разом смачивала его губы медовой водой, осторожно вливая по капле между крепко сжатых зубов, и прислушивалась к его ледяному дыханию, гадая, проснется ли этот северный исполин, или их маленькая хижина станет для него последним причалом.
Но время шло, а северянин помирать не собирался. Хижина за эти дни пропиталась густым, тяжелым запахом вареных трав, хвои и барсучьего жира. Очаг посреди комнаты не гас ни на час. Дров уходило вдвое больше обычного — Тойло хмурился, глядя на пустеющую поленницу у входа, но молчал.
Вся забота о раненом легла на плечи Тули. Стоя у корыта, где отмокали испачканные тряпки, она то и дело поглядывала на гостя. Девушка исправно меняла ему повязки, обмывала бледное тело и аккуратно, по капельке, цедила ему в рот теплую уху. Раны северянина затягивались на удивление быстро: жара не было, края глубоких порезов стягивались чистой, ровной кожей. Но вот таинственный холод, сковавший его, никуда не уходил.
Эта странность пугала Тули больше всего. Шел уже восьмой день, в хижине от постоянно горящего плавника стояла духота, у Мати раскраснелись щеки, а сам Тойло сидел за ужином в одной исподней рубахе, утирая пот со лба. Но стоило подойти к лавке чужака, как воздух вокруг него становился ледяным.
Вечером, когда за стенами хижины снова завыл затяжной весенний ветер, швыряя в затянутое бычьим пузырем оконце пригоршни мокрого песка, Тули в очередной раз подошла сменить повязку на груди мужчины. Она протянула руку, чтобы поправить тяжелое шерстяное одеяло, и невольно замерла, коснувшись его обнаженного плеча.
— Отец, глянь, — тихо, чтобы не разбудить спящего в углу Мати, позвала Тули, — опять то же самое. Раны-то заживают, а тепла в нем ни на грош не прибавилось. Как такое быть может? У живых людей кровь горячая, а у него…
Тойло, который сидел возле огня и точил нож, отложил брусок. Он тяжело поднялся, подошел к лавке и приложил ладонь к груди северянина, прямо над сердцем. Сердце билось — редко, тяжело, словно глухие удары весла по воде, но стоило Тойло подержать руку дольше пары мгновений, как его пальцы начинало сводить от нестерпимой стужи.
Рыбак отдернул руку и с досадой вытер ее о штанину, словно испачкался в тине.
— Морские бесы, — вполголоса выругался он, хмуро разглядывая бледное лицо гостя. — От него стужей прет, как из ледника. Не нравится мне это, Тули. Ох, не нравится. Обычный человек от такого холода давно бы окочурился, а этот дышит. Может, ну его? Связать да в море обратно кинуть, пока он нам беду на дом не накликал?
— Нельзя, отец, — покачала головой Тули, загораживая собой лавку. Она и сама боялась этой непонятной магии, но бросить северянина не могла. — Боги его на наш берег выбросили, они и судить будут. Гляди, лицо у него спокойное, не злое.
— Все они, варвары, на одно лицо, пока спят, — проворчал Тойло, возвращаясь к своему точильному камню. — Ладно, пускай лежит. Но если к новолунию не очухается — сам на волокушу погружу и отвезу к знахарю в поселок. Пусть он с этим ледяным чудом разбирается.
Тули ничего не ответила. Она подсела ближе к лавке, взяла плошку с остатками медовой воды и принялась осторожно смачивать потрескавшиеся бледные губы северянина. В полумраке хижины, при тусклом свете угасающего очага, его суровые черты казались отлитыми из серебра. Девушка вздохнула, поправила сползающее одеяло и замерла, вглядываясь в его лицо и гадая, какая же неведомая сила держит жизнь в этом ледяном теле.
Вдруг ледяная грудь северянина судорожно взметнулась, ломая привычный хриплый ритм дыхания. Плошка в руках Тули дрогнула, расплескав капли медовой воды прямо на сукно одеяла.
Мужчина рвано втянул в себя воздух, словно только что вынырнул из глубокого омута. Пальцы его огромных рук, покрытые шрамами, до белизны суставов впились в края деревянной лавки. Веки затрепетали, а на лбу, вопреки таинственному холоду, выступили крупные капли испарины.
Тойло у огня мгновенно замер, так и оставив нож прижатым к точильному камню. Скрип бруска оборвался, и в хижине воцарилась звенящая, пугающая тишина.
— Отец... — одними губами выдохнула Тули, невольно подавшись назад.
Северянин застонал — глухо, утробно, будто этот звук пробивался сквозь толщу векового льда. Замотал головой, разметав по старым тюленьим шкурам жесткие светлые волосы, а затем распахнул глаза.
Тули едва не вскрикнула. На мгновение ей показалось, что на нее смотрят не человеческие глаза, а два замерзших зимних озера — прозрачные, пустые и пугающе светлые. В них не было ни понимания, где он находится, ни виденья скромной рыбацкой хижины. Он смотрел куда-то сквозь прокопченный потолок, в видимую только ему одному даль.
Его потрескавшиеся, синеватые губы шевельнулись. Из груди варвара вырвалось чужое, непривычное для здешних мест имя, прозвучавшее как отчаянная мольба:
— Ана... ста... сия... — Голос его сорвался на хрип, но он упрямо, из последних сил, попытался приподняться на локтях. — Анастасия...
Слова эти были чужими, резкими, не похожими на северное наречие. В этом имени было столько глухой, непереносимой боли, что у Тули сжалось сердце.
Мужчина сделал еще один судорожный вздох, словно пытался выкрикнуть это имя громче, но силы мгновенно оставили его. Ледяное тело обмякло, тяжело рухнув обратно на лавку. Глаза закатились, веки сомкнулись, и он снова погрузился в свое беспамятство, оставив после себя лишь едва заметное облачко пара.
Тойло медленно поднялся с места, не выпуская нож из рук. Он подошел к лавке, хмуро глядя на затихшего чужака, и перевел взгляд на растерянную дочь.
— Что это он сморозил? — тихо спросил рыбак, потирая кулаком подбородок. — На язык этих псов не похоже.
Тули не ответила. Она осторожно протянула руку и снова поправила сползшее одеяло, чувствуя, как от кожи северянина по-прежнему веет могильной стужей. Но теперь это чужое, горькое имя — Анастасия — словно повисло в воздухе над их очагом, сделав ледяного гостя еще более загадочным и опасным.
Глава 5
Ярослава
Несколько дней я выжидала, изучая обстановку. Мне нужно было понять, как здесь все устроено, прежде чем переходить к действиям. Я изучала распорядок дня Сольвейг: по утрам она обычно орала на Ингрид за то, что та «нерасторопная девка» и «всыпать бы ей плетей». Если бы я была на месте Ингрид, уволилась бы после первого такого заявления, но, видимо, для Ингрид такое было в порядке вещей, и она не особо заморачивалась по поводу истеричной начальницы.
После завтрака, во время которого Сольвейг умудрялась злиться, что ей одно принесли слишком горячим, а другое — слишком холодным, это не то и то не так, она приступала к ванным процедурам. Проще говоря, ей таскали воду в огромную лохань, и Сольвейг принимала ванну.
Потом Ингрид расчесывала ее и помогала одеться, и только после этого служанка появлялась в моей комнате.
— Мне твоя помощь не нужна, — я об этом ей сказала сразу, как только она пришла на следующееследующее утро после нашего заселения в отель «Северное гостеприимство».
— Но как же… — начала было она, но под моим взглядом осеклась и шмыгнула обратно.
Слава всем кому только можно, я умела привести себя в порядок сама, и у меня не возникало с этим никаких проблем. Я не хотела подпускать к себе эту змею, особенно после того, как она меня предала. Есть люди, которые дают второй шанс, и я была в числе этих людей, но судьба отвесила мне хороший пинок, наглядно показав, что будет, если довериться подлому человеку.
Если бы я не расслабилась и не приняла Ингрид в своих покоях, как должное, если бы не доверилась Вигдис… возможно, сейчас все было бы иначе, эликсир был бы у меня, а на мне не стояло бы клеймо ведьмы. И с конунгом я бы говорила совершенно на других условиях, но, как бы там ни было, изменить в прошлом я уже ничего не могла.
Зато могла в настоящем.
После того, как Сольвейг облачалась, она садилась что-то читать и писать, после обеда отдыхала, во второй половине дня снова орала на Ингрид (иногда я слышала звуки шлепков и пощечин), за ужином все повторялось, потом она отходила ко сну, не забыв посетовать на то, что ей приходится делить комнату с грязной служанкой, а за соседней дверью спит ведьма. Очевидно, ко мне она относилась примерно так же, как и к Ингрид (как к поломанной табуретке, которую и выкинуть не дают, и нарушает чувство прекрасного). На четвертый день Сольвейг потребовала встречи с конунгом. Это был мой шанс наведаться к ней в комнату и поискать эликсир… точнее, был бы. Если бы в комнате, после того, как Ивар сообщил, что конунг готов ее выслушать, не оставалась Ингрид.
Я так разозлилась, потому что эти две курицы мало того, что меня подставили, так еще и стащили лекарство, которое я создавала для супруга. А я ночами просыпалась в холодном поту и с бешено бьющимся сердцем, вот только это были не панические атаки (если бы!), а воздействие магии ребенка, расползающейся по моему телу.
Теперь я представляла, что чувствовал мой Сигурд все эти годы, и мое сердце просто обливалось кровью. Потому что, потеряв братьев и сестер, он знал, что каждый день может стать для него последним, если проклятие затопит его кровь целиком и вырвется из под контроля.
Ощущения были именно такими, как будто в грудь заливают ледяную воду, а затем тебя выбрасывают на сорокаградусный мороз, и ты замерзаешь изнутри.
После таких ночей я чувствовала себя измотанной, а ведь мне нужны были силы и трезвый ум, чтобы защитить себя и ребенка. В общем, когда Сольвейг увели, я разозлилась настолько, насколько это было вообще возможно. Перепады моего настроения можно было связать с беременностью и изменением гормонального фона, а можно — с самой ситуацией, где я чувствовала себя загнанной в угол, и ее непосредственными участниками. Точнее, участницами. Воровками и гадюками.
— Ингрид! — рявкнула я, хотя никогда и ни на кого не повышала голос в таком ключе. Напротив, я всегда считала, что обращение с персоналом — горничными, официантами, любыми помощниками, отлично характеризует человека.
Потому что как человек ведет себя с теми, кто ниже по статусу, такой он на самом деле. Но Ингрид была не просто горничной или служанкой Сольвейг, она была той, кто помог своей хозяйке меня подставить, и я не могла относиться к ней ровно при всем желании.
Как ни старалась.
— Да, госпожа, — тут же вплыла она в комнату, потупив глаза.
Вот актриса, а!
— Я хочу есть, — жестко сказала я. — Сообщи на кухню, чтобы мне подали булок и соленого масла. И горячее питье, я замерзла.
— Но завтрак же был всего полтора часа назад.
— Сейчас же!
— Простите, но я не смогу уйти, пока не вернется моя госпожа. Я сейчас попрошу Ивара.
Вот же с… волочь!
Торир ушел с Сольвейг, на смену ему заступил Ивар.
