Страница 4 из 5
Интересная штука получается.
– А ты? Ты ведь говорил уже?
– Говорил, – ответил Роземский. – Но меня не услышали. Я в его глазах – пустое семя. Дар слабый, бестолковый… а вот ты, Женя, ты…
Дослушать не получилось.
Нить вдруг стала тонкой и разорвалась, и хлестанула по мозгам, вытащив в реальность, в которой я обнаружил себя на полу.
И Женьку рядом.
Тот сидел, обняв колени, уставившись на меня круглыми глазами. В глазах этих читался ужас. А из носа менталиста вытекала струйка крови, которую он не спешил смахнуть. Чтоб…
– Жень, – я моргнул и встряхнулся. – А Жень… а чего это было-то? А… Жень!
Я встал на четвереньки и пополз к нему, ухватился за руку и потряс.
– Жень! Я видел! Я тебя видел!
Когда отрицать произошедшее бессмысленно, надо дать ситуации другую трактовку.
– Что это было такое?
Он моргнул.
И выдохнул, кажется. И даже с облегчением, кажется.
– Точней слыхал! Там туман! И голоса… и ты, и другой тоже… с кем ты разговаривал? А сперва шептал, что предатели кругом… это ты мне в мозги лезешь?
И нет стратегии лучше наезда.
Особенно, когда наезжаешь по делу.
– Я к тебе как к другу! А ты… ты ко мне! В мозги!
– Тише! – Евгений сам удержал меня, не позволив отстраниться. – Это какая-то ошибка… это что-то… произошло. Твой дар…
– Я охотник! Охотники не умеют так! Это ж ты… ты ж рассказывал! Сам! Я тебе верил!
И прозвучало тоненько так, с надрывом.
– Сав, я клянусь, что… я понятия не имею, что произошло! Силой клянусь!
И я ощутил, как вздрогнула сила. Ага, хорошая штука эти клятвы. Вроде и поклялся силой, что не понимает, что произошло, и правду сказал.
А воспринимается, что он сам кругом невиновный.
– Может… может, это с усталости? – предположил я, присаживаясь рядом. – Ты ж говорил, что устал. Тут толпа и вот… оно и заклинило?
– Возможно, – Евгений с радостью подхватил это кривое объяснение. – Действительно… я и болел, потом эта вся ситуация… и вообще… могло случиться. Да…
Мы сидели рядышком.
Пустота гулкая, хотя где-то там, совсем рядом кипит выставка-ярмарка, с петушками, бревнами и прочими развлечениями. С революционерами, которые притворяются обычными людьми, с жандармами, с менталистами, охотниками и прочими тварями.
Ноев, чтоб вас всех, ковчег.
– Расскажешь? – спросил я, когда дыхание выровнялось. – Ну… там ты с кем говорил?
– С отцом, – не слишком охотно сказал Евгений. И нос-таки вытер, не платком – рукавом.
– А… про деда? Ты ж вроде рассказывал, что дед тебя не любил? И что едва не уморил…
– Это другой дед, – Евгений замялся, явно не зная, как быть. Но я ждал. И смотрел требовательно. И хмурился, пытаясь изобразить сомнения.
– Опять не доверяешь, да?
– Доверяю. Просто… такая вот история… менталистов не любят.
Странно, с чего бы это.
Милейшие же люди. А что имеют привычку в чужих мозгах копаться, так кто не без греха.
– Огневиком быть легко, они в почете… или водником вот. Или ещё что… даже Охотники нужны, потому что без вас от тварей не спастись.
Слушаю важно.
Киваю.
– И прорывы затягиваете. А менталисты… наш дар такой, что все боятся. А когда люди чего-то боятся, они стремятся это уничтожить. Когда-то давно семья моего деда… того, второго деда… они были богаты и известны, что само по себе вызывает зависть. Многими землями владели, сотнями деревень, людьми. В Думе сидели на почётном месте по правую руку Государя. И тот слушал их, прислушивался. А потом кто-то решил, что они не просто так, что воздействуют на волю и разум государя. Привлекли Синод… а там рады служить. И, считай, в один день некогда славный род перестал существовать. Не пожалели ни стариков, ни детей… всех на костёр отправили, как колдунов богомерзких и еретиков. Вот так.
Он нащупал жестянку и покрутил.
– А может, это конфеты твои? – я указал на коробку. – От них? Ты вот ел, я ел. А оно бах и зацепило.
– Может… надо будет посмотреть. Не думай, они безопасны. Я их сам ем… семейный рецепт. От того рода уцелела пара бастардов. Повезло, что про них не знали. Верные люди укрыли их.
– На болотах? Там про болота было.
– В приграничье, – кивнул Евгений. – Там места такие, что при желании город спрятать можно… раньше во всяком случае. Они и спрятались, и жили потихоньку. Память хранили, но не высовывались. Старались выглядеть обычными людьми.
– И получалось?
– Не особо. Про них знали. Местные… колдунами считали, знахарями. Так-то дар близкий. Тело ведь можно убедить собраться, затянуть рану и вообще указать, где и что лечить. С точки зрения обычного целителя – это мизер, с которым смысла нет возиться. А вот для людей, которые тех самых целителей видели издали – тоже чудо… со временем семья пустила корни. Связи появились… среди людей, которые там, в приграничье, власть…
Разбойники, контрабандисты, работорговцы.
Прочий сброд.
– С Охотниками они особо сотрудничали. Там пустоши. Прорывы частенько случаются, твари, тени… Не все охотники сильными родятся, да и сильные защитой не брезгуют. А в семье многие знания сохранились. Мы умели, что зелья варить, что амулеты делать… заодно и выяснили, что если нашу кровь с темной смешать, то дар только крепчать станет… тогда и пошло правило, что мужей девкам искать среди Охотников. Хотя женщины выраженным даром редко обладают, но вот… а мужчинам сложнее. Женщин-охотников не так и много, а уж чтобы дар развит…
Вот тебе и причина, чего он за Татьяну зацепился-то. У неё и дар, и сильный.
– Прапрадед тогда порядок положил. Как жить. Как дела вести. С кем… его сын продолжил. Так оно и было, год от года, век от века. Там на самом деле время не чувствуется. Свой мир. Свои обычаи. И всё шло хорошо, пока с моей бабкой несчастье не приключилось. Там… вышло так, что к одному человеку подход найти надо было. А он такой… и упертый, и недоверчивый. Ещё и с естественной защитой высокого уровня. Есть такие люди, на которых влиять почти не получается. Плюс с синодниками тесную дружбу водил… там вовсе опасно в мозги напрямую лезть. Тогда и было решено отправить бабку. У женщин особый талант. Там… скажем так, мужчины на сознание воздействуют, на разум. А вот женщины умеют и глубже, до самого нутра… все низменные желания поднять и через них подчинить. Только это времени требует. Подхода. Бабку и подсунули в дом, вроде как подарком от старого приятеля. Определили горничной к хозяйской дочке, чтоб, если с хозяином не выйдет, через неё, значит, вызнать, что да как… она не успела. Работать работала, недолго, правда, малости не хватило, как смута началась. Полыхнуло все… тот помещик дочь поспешил услать. Не только её, но с нею все ценное, что было, вывез…
– И бабку твою?
– Да. Отправил с дочкой. А сам понимаешь, времена тогда другие были. Предупредить не успела, чтоб её прикрыли… а кто-то из крепостных и шепнул лихим людям, что барин обоз отправляет… там тогда народ крепко озлобленный был. Оно и понятно, голод, мрут все, и слухи опять же, что конец света грядёт. А как конец, то и охота хоть напоследок пожить… потому и говорю, Сав, что толпа – это страшно. С толпой ни пушка, ни менталист не справятся.
Он постучал по лбу и головой затряс.
– Она только и сумела, что удар отвести да мертвой прикинуться, хотя все одно досталось. Потом уже она отцу рассказала, в общем, что… ну, действительно ранена была. И что пришла в себя, не понимала где и как. И кто она не помнила. И вовсе ничего не помнила. Её мой дед спас. По-настоящему.
Случайность.
И ещё одна случайность. И получается то, что получается. Узор случайностей, который меняет мир.
– Потом они полюбили друг друга… – проворчал я.
– Именно. Хотя… не буду врать, что дело в любви. Тут сложно. Она боялась. Одна. Без имени, без понимания, кто она. И вокруг война, кровь… она помнила, что едва не погибла, но и только. И дар, даже искалеченный, старался защитить её. А у женщин, как я говорил, он проявляется по-особому… вот деда и зацепило. Не думай, она не внушала любовь.
Сознательно.
А с бессознательным и в моем мире не разобрались, что там и где.
Тут и спасённая прекрасная девица, и бодрый рыцарь, и огонь, смерть да разрушения вокруг. Близость смерти, то ли чужой, а может, и своей. Всё и сразу. В этаких условиях и воздействия не нужно, чтоб мозги двинулиь.
– Они поженились. И дед забрал бабку в Петербург.
– А его родня не поняла?
– Не поняла. И не приняла. И скандал случился. Такой, что даже газетенка одна написала. Из тех, которые сплетни любят. Вот… попала в руки того клиента, в доме которого бабушка жила. Он приехал в Петербург… в общем, все сложно.
Евгений вздохнул.
– Родня давила на деда, чтобы тот развелся. И с церковью договорились. А он вот…
– Отказался?
– Отказался. Бабушку выкупили, хотя тот, кто за ней пришел, и не желал отдавать. Но…
Государю не откажешь.
– Зато и родня бабушку нашла. Её ведь мертвой считали.
– И?
– И тоже поняли, что ничего не выйдет. Не получится забрать. Когда… её ж по голове ударили, а потом восстанавливалась, себя не контролировала, дар тоже. И зацепилась за деда. Привязалась к нему. Менталисты обычно защищаются, чтоб такого не было. Чтобы не прирастать к другому человеку. А она не знала.
Ромео, мать вашу, и Джульетта… прям бы посочувствовал, чисто по-человечески, если б не знал, какою задницей это обернется.
– Ну тогда её родня и поняла, что забрать не выйдет, что там уже у них одно сознание на двоих… это и называется «синдром близнеца», когда два человека сближаются настолько, что разум почти перестает видеть разницу между собой и кем-то ещё. Отчасти поэтому детей, если рано дар просыпается, ограничивают, чтоб не приросли к кому ненароком. Вот… ну тогда не стали мешать. Помнить она мало что помнила, и решили, пускай оно. В дом заглянули, представились, что, мол, дальняя родня и все такое, чтоб, если вдруг, обращалась за помощью… а так-то… у отца моего дар был слабым. У его сестер и вовсе никакой. Ну, то есть был, но ровно такой, чтоб в жизни устроиться. Понимаешь?
Понимаю.
Как ни странно, понимаю.
– Издали помогли переселиться, чай, всё-таки не чужая. Денег подкидывали, с домом подсобили. И с жизнью, чтоб никто не смел обижать. Неплохо так-то и устроились. Дед целительствовал. Он умным был мужиком. И талантливым. Думали, как потом мне сказали, и к делам приобщить, но после поняли – не надо. Не тот склад характера. Знаешь, такой вот… мечтатель благородный. Он бы многого не понял. Не принял. Маялся бы, то ли жену обидеть и донести, то ли с совестью рядится да молчать. Так что вот…
Странно слушать.
И интересно.
И выходит, что у потомственных разбойников-менталистов понимания с благородством больше, чем у родовитых Роземских.
– Деду время от времени клиентов подкидывали, да и сами обращались, по-родственному. И все спокойно жили, пока дед не умер.
Женька вздохнул.
– От него и карточек не сохранилось. Отец говорил, что раньше, дома, имелись. То есть в старом роду. И что семейные тоже делали, но их сожгли… Роземские все сделали, чтобы саму память уничтожить.
Осекся и прикусил губу, посмотрел на меня и всё-таки продолжил.
– Я тебе рассказываю, чтобы ты понял, Савелий, насколько я тебе доверяю. Такое не каждому близкому другу говорят. И ты же понимаешь, что это правда? Чувствуешь?
Я кивнул. Понимаю и чувствую, причём без подвоха.
– Вот… у Охотников свои особенности. С вами тяжело работать, – и снова прозвучало с какой-то непонятною печалью. – Дед погиб… и все стало сложно. Не из-за финансов. Дед неплохо зарабатывал, потому что в той глуши был единственным приличным целителем. И оставил немало. Но бабушка заболела. Они ведь были связаны. Он стал частью её сознания, разума. И после гибели его, бабушка слегла. Но из-за переживаний память стала возвращаться. Она… она позвонила. Родным. И попросила о помощи. Они приехали. Говорили… обсуждали, как и что делать. Тогда и решили всё же обратиться к Роземским. Деда ведь не отрешили от рода. А Роземские – это всё-таки дворяне. Подумали, что, может, так оно лучше. У отца моего дар целительский, ему учиться надо бы. Сестры тоже слабенькие… там… брат моей бабки и сказал, что дара хватит, чтоб нужного человека очаровать. Пусть выходят замуж и живут себе спокойно. А отец учится. И там уж как сам захочет. Что если нужда будет, помочь помогут… но та их жизнь, она не для всех годится.
Он замолчал. Однако всё-таки продолжил.
– Роземские не обрадовались. Не выгнали, нет… не принято такое. Даже если втихую выставить, кто-то мог бы и узнать. А это удар по репутации – отказать от дома сиротам… нет, никак неможно. И отца стали учить. Правда, выяснилось, что и целительский дар ему достался пустоватый.
А дальше… дальше все потихоньку складывалось.
– Но та, другая семья, тоже не забывала. Встречались тайком. Отцу объяснили, как и что. Ему ещё его матушка, моя бабка, успела многое рассказать, из того, что помнила. Он сперва не верил, не хотел, а потом принял. Когда увидел, насколько ему не рады не только Роземские. И потому родни не чурался.
Только не афишировал.
Ну да, представитель славного древнего рода в родстве с криминальным элементом… это похлеще, чем у Шекспира.
– Он помогал. Не думай, так… лечил нужных людей. Зелья делал. Не бесплатно само собой… Роземские не спешили на сирот тратиться. Деньги, которые дед оставил, куда-то исчезли. Их ведь нарочно брать не стали, чтобы сироты нахлебниками не жили. А Роземские заявили, что не было никаких денег. Что дед мой был неудачником, жил неудачником, им и помер. Вот…
Евгений пошмыгал носом.
– Отец работал. Не за себя, он готов был и малым довольствоваться. Но сестры ж на попечении. А девочкам и платья нужны, и приданое, которого, как сразу сказали, не будет… он и зарабатывал.
Чудесно.
Заодно и связями обрастал.
– Мой отец – умный человек… вообще часто менталисты обладают более выраженными способностями, чем обычные люди. Не в том смысле, что они гениальны, скорее уж просто память много лучше. Я вот могу дословно с одного взгляда страницу книги запомнить. И помнить её годами. При необходимости. Это, кстати, один из признаков…
Слушаю.
И вот такая откровенность, честно говоря, пугает. Это что, Евгению не с кем было наболевшим поделиться? Или… та нить? Она разорвалась, но она была.
Может, мы с ним срастаться начинаем?
Я прислушался к себе, но выдохнул, поняв, что никаких новых эмоций по отношению к менталисту не испытываю. А вот… он мог?
– Лучше способность к анализу, больше словарный запас. И в целом… моего отца оценили. И не только как целителя. Он давал советы. Сперва дядьке, потом… потом и другим. И как-то с родней встречался, с тогдашним главой рода. Тот невесту и подобрал.
– Твою мать?
– Да… только я её не помню. Она нас бросила. Влюбилась и сбежала с кем-то там… у неё был слабый темный дар. Вот… правда, когда я родился, то изначально меня записали в целители. Ещё более слабые, чем отец. Ну а там я все рассказал…
– А после того, как твой дар открылся… ты… ты у них жил? У тех своих родных?
– Да, – Евгений кивнул. – Видишь, ты все сам понимаешь. Они меня учили… многому учили.
Забираться в голову другим, перекраивать мозги и менять мир.
– А потом?
– А потом… потом, я уехал в Петербург, к отцу… и все закрутилось.
Завертелось. И выродилось в не пойми что… вот только зачем? Зачем это менталистам?
– Но ты не переживай, – Евгений дотянулся до макушки и взъерошил волосы. – Справимся! Я тебе это обещаю! Главное, слушай, что я говорю, и всё будет хорошо…
Сегодня утром убит командир парохода «Цесаревич Георгий» Синькевич, старейший капитана «Русского общества пароходства и торговли», плававший по Черному морю свыше 30-ти лет. Убийство совершено революционерами в числе трех человек, поджидавших жертву у здания канцелярии градоначальника, где помещается морской отдел общества
Русское слово
Перемены начинаются с мелочей.
И вот на белоснежном мундире городового появляется пятно. Крохотное такое, но яркое, и он, отвернувшись, трет это пятно, совершенно не обращая внимания на нетрезвых молодчиков, что потянулись за пухлой барышней. Молодчики пока ещё держат себя в руках, потому что городовой, пусть и занят, но рядом… и всё-таки он занят. И барышня ускоряет шаг.
А потом рядом с первым пятном появляется второе.
И городовой от расстройства, не иначе, прикладывается к фляжке. Взгляд его усталый скользит по толпе, но вряд ли что-то видит. Напротив, появляется в этом взгляде некоторая мечтательность. А дальше, за палаткой, поставленной церковно-приходским училищем – продавали в ней фигурки вырезанных из липы медведей, ложки и отчего-то бусы – присел, вытянув ноги, парень. С виду приказчик, но этот приказчик вторую неделю тут крутится. А значит, из другого он ведомства.
Но тоже устал.
Утомилась гвардия.
Поредело оцепление.
Патрулей заметно убавилось, и только тогда, когда к выставке подкатывал кортеж с гербами, жандармы встряхивались, избавляясь от сковавшего их сонного оцепенения.
Приезжать приезжали.
Князья вот были, и обыкновенные, и императорской крови, и разной степени великости.
Мы с Метелькой бегали смотреть, и не только мы. Вот и сейчас устроились так, чтобы виден был подъезд, и вереница черных роскошных автомобилей перед ним, и толпа, вокруг этих автомобилей образовавшаяся. Правда, толпу интересовали не сказать, чтобы машины.
– Это Великая княгиня Ольга Николаевна прибыли, – шепотом пояснял Орлов и уже сам отсыпал мне семечек. Новенькая форма успела обмяться и утратить новизны, кое-где даже пятнами обзавелась, а карманы распухли, потому что семечками на выставке тоже торговали.
Ну или не на выставке, а вокруг неё. И не только семечками. Как-то быстро сквозь поредевшее оцепление просочились лотошники с пирогами, пирожками и расстегаями, покупать которые нам было строго-настрого запрещено, торговки мочеными яблоками, сухарями да прочей снедью, пусть, может, не сильно красивой, но дешевой, а потому куда более популярной средь простой публики.
– Со свитой, – кивнул Демидов важно.
На Великую княгиню, женщину солидных лет, собралось поглазеть изрядно народу, впрочем, всяко меньше, чем в первые дни.
И в этом всё дело.
Ждали ведь удара в начале. На открытии. Готовились. Проверяли. А теперь, когда две недели с открытия прошло, то и расслабились, выдохнули. И чем дальше, тем сильнее расслабляться будут. И только мне неспокойно.
– Вон, поглянь… наш пострел и там поспел, – Орлов ткнул меня в бок и указал куда-то.
Чтоб…
Это ж Евгений, который придерживает Евдокию Путятичну под локоток и что-то там ей показывает. Нет, встреча, не сказать, чтобы неожиданная. Он тут каждый день, как по расписанию. И если не знать, что за этим расписанием прячется, и вправду можно подумать, что ему Евдокия Путятична в самое сердце запала.
Сегодня с розой приперся.
И в костюме льняном, в тонкую полоску. Штиблеты модные, двухцветные, с узкими носами – это Метелька меня просветил, насчёт модности. На руке часы с широким браслетом. В петлице – цветочек. И вид весьма даже благообразный…
Только не понятно, что они тут гуляют, прям нарочно перед входом. Захочешь мимо пройти – не получится. Этак недолго подумать, что караулят кого.
Евдокия Путятична вдруг обернулась. Резко, так, будто окликнули её. Взгляд метнулся туда и сюда, и замер, зацепившись за кого-то в свите. Евдокия Путятична даже попятилась, явно испытывая огромное желание сбежать. Но нет, поздно. И вот уже от толпы сопровождающих несется сдержанной рысью юноша в военной форме, кланяется…
Призрака туда отправить, что ли?
Но… нет, вон, от княгини светом несет так, что мне и издали смотреть неприятно.
– А чего там? – Орлов про семечки забывает. – Шувалов!
– Что?
– А подойди?
– Зачем?
– Ну, если ближе, то лучше видно. Подойдёшь, поглядишь и нам расскажешь.
– Тебе не видно, ты и подходи.
– Не, я не могу. У меня рожа недостаточно благообразная. А вот ты у нас…
Он у нас.
Шувалов, пожалуй, единственный, кто за это время ничуть не изменился. Талант у человека, не иначе. Или как объяснить, что форма на нём сидит так, как и в первый день? Вот-вот…
– Я тебе и отсюда скажу. Ольга Николаевна не одна прибыла. С ней вон сестра государя, которая сама к нашей Евдокии Путятичне выходит… и да, приветствует. Интересно…
– Она в приют приезжала! – просветил Метелька. – Давно, когда мы там ещё были.
– То есть они знакомы? – Орлов привстал на цыпочки.
– Ага. Она и ордена дала. Или медалю? Сав?
– Дала. Что – не помню. Но вручали там награды всем. А меня она приказала излечить.
Ага, теперь и я вижу. Великая княжна – или княгиня? – была дамой изящных форм, да и платье её мало чем отличалось от нарядов прочих. Нет, может, кто другой разницу и увидел бы, но не я точно. В общем, так, с ходу, и не опознаешь. Особенно в толпе.
– Ага… вот и узнала Евдокию Путятичну, верно… и говорят…
– О чём? – Орлов вытянул шею.
– Понятия не имею. Сав?
– Не, – я покачал головой. – Не рискну. Там аж двое Романовых, а я один и маленький.
Метелька фыркнул.
А я…
Интересно, знали ли они? Евгений вот попятился, делая вид, что смущен, но был остановлен. И представлен. И… на это ли расчёт? Вот краткий разговор, и вся пестрая толпа уходит внутрь.
– Чтоб вас… – тихо произнес Орлов. – Сав? А что мы делать будем?
– Ничего.
– Совсем?
– Совсем.
– Но он же ж… там же ж… надо…
– Там есть, кому присмотреть, – Димка вот всё понял и правильно.
– Именно, – я кивнул. – Во-первых, за Евгением действительно следят…
Пусть и издали, но ведут его плотно.
– Во-вторых, в этих условиях его дар почти бесполезен, – я поднялся и отряхнул штаны. – Там ведь толпа народу. А ему для работы нужны тишина да покой. И чтоб наедине с пациентом. Так что, если бы и хотел в голову кому забраться, то условия не те.
– Но… – Орлова вариант с ничего не деланием категорически не устраивал.
– Никит, не считай себя самым умным. О нем знают, но…
Я приподнялся, однако толпа скрылась в здании.
– Но? – дернул меня Орлов.
– Вряд ли он тут один… а потому смотреть нужно в оба. Зачем-то устроили они это встречу.
А сейчас у меня не было сомнений, что устроили.
Чтоб…
Тот разговор с Евгением я передал Тимохе, а он дальше… и благородным семейством менталистов заинтересовались. Выяснят, найдут, но когда это ещё произойдёт? Чтоб, час от часу не спокойней.
– Семками поделись, – пробурчал я. – Хоть какое-то движение…
Орлов хмыкнул.
А вот Шувалов покачал головой.
– Приличные молодые люди не грызут семечки.
– Вот ты и не грызи, будешь у нас приличным, а мы – просто молодыми. Разделение труда!
– Я против того, чтобы разделяться, – Шувалов протянул руку. – Отец сказал, что всё затихает, что зачистки, если не завершены полностью, то почти уже. И сейчас все плавно откатывается в провинцию, но там скорее сопряженные моменты.
– Это как?
– По полицейскому ведомству – взятки, сокрытие информации, торговля ею. Потворство преступному элементу, когда отдельных личностей просто-напросто отпускали. Ещё дела революционных комитетов. И чисто уголовные, с похищениями, продажей людей… всякое-разное. Отдельно изучают документы по экспериментам, но их мало. Там почти все лаборатории выгребли и выжгли. Но кое-что получается… он полагает, что кое-кто выехал за границу, однако вывезти можно человека, но не ресурсы… в любом случае, Философы, как организация, ликвидированы. Ну и так-то… наш Синод тамошнюю Инквизицию недолюбливает, но информацию по экспериментам передал. Там местами нравы ещё жестче. И костры у них так-то, может, давно и не раскладывали, но и не отменили вовсе.
То есть, встретят беглецов не пряниками.
Нет, ну а чего они ждали-то?
Хотя… заграница – это всегда сложно.
– А у нас тут, значит, тихо? – поинтересовался большею частью у себя же.
– Затихает. Точнее переходит в политическую плоскость.
– Заговор? – Орлов ссыпал шелуху в другой карман и рукой прихлопнул. – Читал. Все газеты вопят.
– Ага. И будут вопить. Заговор уже данность. Начинаются слушания, потому как решено это всё не затягивать. Доказательств хватает… как и недовольных. Уже говорят, что все подстроено, что Государь просто случаем пользуется, чтобы убрать неугодных…
– А что, не так? – я пожал плечами.
Политика – это ещё та субстанция. Особо моральным вляпываться не стоит.
