– Дня три, ваше сиятельство. Он сказал, на одну лошадь полчаса, а ежели копыто запущено, то и час. Сперва старую подкову снимает, потом рог лишний срезает, ровняет. Потом подкову подгоняет на горячую, по копыту прямо. Потом ухналями прибивает. Это гвозди такие особые, их наискось бьют, чтоб наружу вышли, а концы откусывают и заклёпывают.
Я посмотрел на Селиванова с некоторым удивлением.
Ещё вчера мой управляющий про лошадей знал ровно то, что они едят овёс и возят телегу. А сегодня он уже читает мне лекцию по ковочному делу, причём с явным удовольствием.
– Откуда познания, Пётр Иванович?
– Дык рядом постоял, – скромно ответил он. – Интересно же. Я ему и подручных дал, двоих, лошадей держать. Своих дал, не казаков. Пущай учатся, в хозяйстве всякое умение сгодится.
– А сам-то он кто? Кузнец, имею в виду, – на всякий случай уточнил я. – Надёжный человек?
– Мокеев его присоветовал, ваше сиятельство, они с ним где-то пересекались. Мужик как мужик, русский, семейный… – Селиванов осекся, замялся, сообразив, к чему я клоню. – Вы про то, что он три дня по двору ходить будет да глаза по сторонам таращить?
– Именно.
– Понял. Скажу Владимиру Николаевичу, чтоб следили.
Вот за это я Петра и ценю. Ему не надо объяснять дважды. Иногда достаточно вообще ничего не объяснять.
Управляющий снова перевернул страницу.
– Следующее. Осмотр Сергей Петрович закончил. Двоих в палату уложил, тех, что на розвальнях приехали. Ещё троих смотрел долго, но сказал, отлежатся. Остальные, говорит, здоровы, только запущены. Шэнь казакам какой-то дряни от вшей наварил, два часа всех мазали. Ох и ругань стояла…
Тут управляющий не выдержал и хихикнул.
– Они, Павел Александрович, сперва не давались. Кричали, мол, у русского казака вшей отродясь не бывало. А Ефим Данилыч подошёл, посмотрел одного и говорит: у казака не бывало, а у тебя, скотина такая, есть. Ну-ка мажь голову, сволочь неблагодарная. Тебя тут отмывают, рожу в порядок приводят, а ты кочевряжешься. Ну и всё, разом присмирели.
Я хмыкнул. Никифоров, похоже, вольётся в нашу общину как родной. Надо обсудить с Корфом, какую должность ему дадим. То, что он казаками теперь командует, это понятно. Но в рамках артели тоже надо какой-то статус обозначить.
– Так, с этим понятно. По еде что? Кормили семёновцев?
– Кормили. – Селиванов вздохнул, но на этот раз вздох был не про деньги, а про что-то другое. – Ох, ваше сиятельство… Как же они намаялись. Я такого сроду не видал. Арина им щи вынесла, а они сидят и не едят. Арина уж заволновалась, думала, что невкусно приготовила. Так они объяснили. Говорят, боимся, вдруг сегодня еда есть, а завтра опять не станет. Мы досыта наедимся, тело обрадуется. Оно же какое, к хорошему быстро привыкает. Потому дурить начнёт.
– Ничего, Пётр, привыкнут к нормальной жизни. Завтра договор подпишем…
Я осёкся, потому что вспомнил главное. Когда написал письмо для Соломона и велел Еремею отвезти, забыл список людей приложить. Главное, уряднику приказ отдал – составить поимённый перечень всего отряда, – и тут же из головы про это вылетело. Видимо, от усталости и недосыпа туго соображал.
– Что такое, ваше сиятельство? – сразу же сделал стойку Пётр.
– Забыл Ерёме к письму для Соломона список казаков приложить, – ответил с досадой.
– А, так вы за это… – облегчённо выдохнул Селиванов. – Не волнуйтесь, Павел Александрович, всё сделали. Еремей уже собирался со двора выезжать, его Тимофей остановил. Вахмистр наш про поручение для Ерёмы слышал, сразу сообразил, что для этих бумаг договорных нужно знать, на кого они составляются. Придержал возницу на полчаса, Никифоров как раз список и подготовил.
Я в сотый раз похвалил Селиванова за исполнительность, особенно в тех вопросах, которые сам упустил, и велел ему продолжать в том же духе. Затем отправился в медчасть.
До встречи с Ковальским оставалось два часа с небольшим. В семь вечера я должен быть в «Виктории». Значит, выезжать в шесть, чтобы с запасом.
До этого мне предстояло сделать одну неприятную вещь. Сообщить Манью о субботнем приёме, куда мы приглашены вдвоём.
Искать девицу отправился в мастерскую Шэня. Она скорее всего там.
Мои предположения оказались верны. Китаянка и правда нашлась в мастерской, в компании травника. Шэнь сидел на низком табурете и что-то методично толок в ступке, Манью замерла у стола. Она аккуратно, стараясь не делать лишних движений, разливала по склянкам густую бурую дрянь.
– Не помешаю? – поинтересовался я вежливо с порога.
– Помешаете, – отозвалась девчонка, не отрываясь от своего занятия. – Но вы всё равно войдёте, зачем спрашивать.
Я усмехнулся, покачал головой. Несколько дней не виделся с китаянкой, успел забыть, какой у неё отвратительный характер.
– Манью, а можно тебя на пару слов?
Она поставила склянку, вытерла руки о фартук и молча пошла к дверям. Мне оставалось только сдвинуться в сторону, чтобы уступить ей дорогу.
В коридоре медчасти было прохладно после жары мастерской и заметно тише. Только за дальней перегородкой стучали молотками – там доделывали третью каморку.
Китаянка привалилась плечом к стене, посмотрела мне в глаза.
– Слушаю, князь.
– Очень хорошо, что слушаешь, только позволь сначала спросить. Я тебя три дня не видел. Ты от меня прячешься или у тебя опять какие-то тайные дела?
Она глянула на меня примерно так, как смотрят на человека, который вошёл в горящий дом и спросил, почему тут дымно.
– Прячусь, князь. Разумеется. Третьи сутки прячусь, потому что мне больше нечем заняться. – Девчонка сложила руки на груди. – А про то, что после Тимофея Ильича у нас не осталось ни мази, ни настойки, ни порошка, вы, конечно, не знали.
– Не знал, – честно признался я.
– Все запасы потратили. Дед заготовки делал, чтобы на зиму хватило, так ничего не осталось. Кровоостанавливающего – нет. Обезболивающего – нет. От нагноения – нет. Оно само из воздуха обратно не появится. Эти три дня, которые вы меня потеряли, я помогала деду готовить новые запасы. Ну и потом… – девчонка усмехнулась, – мне кажется, если бы хотели встретиться, это непременно случилось бы. Я вам так же могу задать вопрос: князь, а куда вы пропали на три дня?
Пожалуй, тут с китаянкой не поспоришь. Она права. Если бы хотел её увидеть, увидел бы. Просто сам был занят так, что мама не горюй.
– И сколько вам ещё этим заниматься?
Постарался, чтобы голос не звучал виновато. Потому как слабенький укол совести всё же почувствовал.
– Думали, за пару дней управимся. – Она кивнула в сторону двери, за которой стучали молотки. – А теперь вы привезли пятьдесят два человека. А значит, те запасы, которые мы планировали сделать, надо умножить раз в десять. Так что вашими усилиями, князь, раньше недели не управимся. Если вы, конечно, ещё полсотни казаков не притащите.
– Постараюсь воздержаться.
Манью фыркнула. Не зло, а как-то устало.
Я помолчал пару секунд, потом перешёл к тому, ради чего, собственно говоря, и явился.
– У меня для тебя есть новость. Не сказать, чтобы приятная.
Китаянка выпрямилась, отлипла от стены. Взгляд её моментально из насмешливого стал подозрительным и напряжённым.
– Говорите. Мне уже не привыкать получать ваши новости.
– Губернатор Бао Гуйцин прислал приглашение на приём в резиденции. Приглашены двое, я и ты. Приём в субботу.
Секунды три Манью молчала. Но при этом не орала и не топала ногами. Даже странно.
– В субботу, – повторила она.
– Да, послезавтра.
– Он видел меня в том платье, – сказала китаянка очень ровно. – Слышал, как я разговариваю, видел, как отвратительно хихикаю и спрашиваю про балы. Как китайский чиновник его положения может после этого прислать приглашение?
– Ты очень старалась оттолкнуть его обычными женскими штучками, – усмехнулся я. – Но не учла одну вещь. Твой расчёт был на человека, которому нужна умная, достойная, хорошая жена. Бао Гуйцин стремится не к этому. Он хочет получить печати твоего отца, его связи и его деньги. Всё остальное вторично. Более того, если в довесок к перечисленному идёт молодая, красивая, но глупая девица, губернатора это не расстроит, а скорее порадует. Дурой управлять проще. Так что твой гениальный план провалился с самого начала. Ты наоборот стала для него более удобной и подходящей.
Манью нахмурилась, отвела взгляд в сторону.
Я всё ещё ждал бурю. Готовился к очередным закидонам этой девицы. Ни черта подобного. Она оставалась совершенно спокойной.
– Хорошо, – произнесла девчонка с невинным выражением лица, чем насторожила меня ещё сильнее.
– Хорошо? – уточнил на всякий случай, вдруг мне спросонья кажется.
– Хорошо, князь. Приём так приём. Позвольте два вопроса. Вы поедете со мной?
– Разумеется, – кивнул я. – Приглашение на двоих. Ты у нас девушка незамужняя, должен кто-то сопровождать. К тому же мы ведь тебя заявляем как подопечную князя Арсеньева. Второй вопрос какой?
– Кто ещё там будет? Из высоких чинов, имею в виду.
Вот тут я совсем напрягся. Она не сказала «мне нечего надеть» или «идите к чёрту со своими приёмами», хотя это было бы логично. Её интересует состав гостей.
– Не знаю, – ответил осторожно. – Учитывая, что приём устраивает губернатор, думаю, там будет много больших чинов всех мастей. Тебе это зачем?
– Просто интересно.
Китаянка старалась выглядеть настолько безобидно, что даже несколько раз игриво хлопнула ресницами, чем окончательно меня убедила – что-то задумала, дрянь такая.
– Манью, надеюсь, никаких сюрпризов не предвидится?
– Ни в коем случае. Извините, князь, мне нужно заняться работой. – Она взялась за ручку двери. – Иначе загустеет, и мы с дедом потеряем весь день. Про субботу я услышала. Спасибо, что предупредили.
Девчонка открыла створку и проскользнула в мастерскую.
Я постоял в коридоре ещё секунд десять.
Что-то она задумала. Совершенно точно задумала, причём соображала на ходу, прямо при мне, и я даже видел момент, когда у неё в голове всё сложилось. Только вот что именно, оставалось загадкой.
Ладно. Разберёмся позже. У меня сейчас другой приоритет.
Глава 5
До выезда оставалось мало времени, и его половину я потратил на то, чтобы перестать напоминать возчика Иванова, в которого превратился ради поездки на шпальный двор.
Для начала Шаховская принесла мне костюм-тройку, отпаренный так, будто ехать предстоит не на встречу коммерсантов, а прямиком на императорский бал. К костюму прилагались белая сорочка, галстук и лаковые штиблеты.
Штиблеты поразили меня в самое сердце. От этого образца безвкусицы я отбивался минут десять. Однако Вера Николаевна была непреклонна. Даже мои доводы о морозе и суровой Маньчжурской зиме ее мало трогали. Княгиня сказала – хватить князю Арсеньеву бегать по Харбину как босяку, – и чуть ли не собственными руками натянула на мои ноги эти чертовы штиблеты.
Затем она предложила какую-то бурую смесь, по её заверению способную вернуть моим рукам приличный вид. К мази в комплекте шли ножнички и деревянные палочки с заточенными концами. Княгиня убедительно заявила – последние великолепно справятся с грязью под ногтями.
Я с сомнением посмотрел на «инструмент», подумал – скорее эти острые палочки справится с задачей выпытать что-то очень секретное. Замечательно подойдут для особо жёсткого допроса. Однако вслух ничего не сказал. После штиблет я начал побаиваться рвения Шаховской вернуть князю Арсеньеву благородный вид.
В итоге поблагодарил Веру Николаевну и занялся делом.
Минут через тридцать руки и правда выглядели приличнее, но не так, как было до моего выезда на шпальный двор. Всё равно остались трещины, царапины, шероховатости. Хотя бурая дрянь всё же сработала. Считай, наполовину сделала кожу лучше.
Не то чтобы меня сильно волновали собственные руки, однако взгляд, которым Ковальский на них посмотрел при последней встрече, всё же запомнился. Сегодня у меня важное мероприятие с серьёзными людьми, рукопожатия по-любому предусмотрены. И тут играет роль каждая мелочь. Встречают, как говорится, по одёжке. Конкретно в моём случае ещё и по рукам.
Когда закончил с косметическими процедурами, переоделся, спустился вниз в поисках Гастона. Нашёл его в офисе. Даже странно. Обычно он не отлипает от своего танка.
Француз сидел у печки, с газетой в руках.
– Собирайся, – сказал ему с порога. – Едем в город. Выезд в начале седьмого.
Он опустил газету, посмотрел на мой галстук, потом на лакированные ботинки. Брови лягушатника удивленно поползли вверх.
– Diable! – выругался он, хотя за последнюю неделю французских слов от него я почти не слышал, – Князь, боюсь спрашивать, куда мы отправимся?
– К Ковальскому. Ужин с местными коммерсантами.
– Хм. Значит, одеться надо прилично. – Гастон сложил газету вчетверо, бросил её на стол и поднялся. – Только имей в виду, князь, вот на такое… – палец танкиста ткнул в лакированное убожество. – Я точно не согласен.
Он не удержался, тихо хохотнул и вышел из офиса. Так понимаю, отправился наряжаться.
Только я собрался проследовать за ним, как на пороге обозначился господин вахмистр собственной персоной. Встал в дверях, заполнив собой весь проём, и с ходу выдал:
– Значит, опять берёте с собой француза.
Судя по тону Тимофея, он моё решение осуждал и был с ним в корне не согласен.
– Да, мне надо сегодня посетить одно место и встретиться с серьезными людьми.
– Павел Саныч… – завёл уже привычную шарманку пластун.
Я не дал ему договорить, осёк на полуслове:
– Тимофей Ильич, очень тебя прошу, совсем не готов в данный момент спорить. Давай обойдёмся без этого, а?
Вахмистр шагнул внутрь, притворил за собой дверь. Плечи развёрнуты, подбородок вверх.
– Какие споры, ваше сиятельство, – кивнул он с умным видом. – Мы люди простые, приличия знаем. Всего лишь пришёл сообщить вам, что я здоров.
– Позволь не согласиться с твоим утверждением.
– Павел Саныч, ну ей-богу, – продолжал упираться казак. – Швы Сергей Петрович смотрел нынче утром. Сказал, чисто.
– Он сказал «чисто», а не «годен».
– Дык одно и то же!
– Не одно.
Тимоха засопел. Пожевал ус. Потом зашёл с другой стороны:
– Ваше сиятельство, вы поймите. Я казак. У меня служба. Мне лежать никак нельзя. Уже больше недели прошло. Сколько можно-то?
– Сколько нужно. Ты мне слишком дорог, чтобы рисковать твоим здоровьем. Вот как совсем поправишься, тогда и вернёшься к своим прямым обязанностям.
Я шагнул вперёд, положил руку Тимохе на плечо, заглянул ему в глаза.
– Ты пойми, Тимофей, на твоё место никто не претендует. Никто не может его занять. Просто надо ещё немного поберечься.
Вахмистр открыл рот. Закрыл.
Уши у него медленно, от мочек вверх, налились красным. Он отвёл взгляд, кашлянул в кулак и уставился в пол.
– Вернёшься в дело, – добавил я. – Скоро. Как только Сергей Петрович скажет не «чисто», а «годен». И тогда, обещаю, поедешь со мной везде, куда потребуется.
Пластун ещё несколько секунд разглядывал половицы.
– Ну ладно, – буркнул он. – Ладно…
Развернулся и вышел. Дверь притворил аккуратно, без хлопка.
Слишком легко согласился. Тимофей Гардеев так запросто не сдаётся. Спорит до последнего, потом обижается, потом ходит кругами и заводит разговор заново через час. А тут – «ну ладно» и на выход.
Значит, придумал что-то.
Я подошёл к окну, отодвинул занавеску. Пластун как раз пересекал двор. И шёл он не в медчасть, куда ему по-хорошему надо вернуться, а прямиком к воротам, где под фонарём стоял Никифоров и разводил своих людей по сменам. Казаки с первого дня решили приступить к выполнению обязанностей.
Замечательно. Просто замечательно.
Китаянка что-то задумала. Вахмистр что-то задумал. Даже Дарья – и та с утра ходит с таким лицом, будто составляет план военной кампании.
У меня на лесопилке собрались одни интриганы.
Я опустил занавеску, надел шубу и вышел из конторы.
На улице было привычно холодно. Мороз щипал лицо, а по всему двору стучали топоры. Мои работяги торопились успеть до ночи, как велел князь.
Фонари, которых навесил Селиванов, создавали впечатление, будто мы не во дворе лесопилки, а на ярмарке. Ветер раскачивал их из стороны в сторону, поэтому жёлтые пятна весело и задорно плясали по снегу. Для работы не очень удобно, зато смотрится весьма забавно.
Возле восточного забора стояла уже почти готовая конюшня. Её лайтовый вариант. Столбы, навес, задняя стенка, привязь и сенник. Неподалёку от бани всё ещё работал кузнец. Вся эта картина выглядела так по-домашнему приятно, что на душе даже стало как-то легко и радостно.
Ровно минут на пять. Потому что через пять минут ворота открылись и во двор въехал наёмный экипаж. Судя по тому, что караульные распахнули створки без вопросов, прибыл кто-то знакомый.
Хотя чего же я «скромничаю». Вполне понятно кто. Соломон Маркович. Ни минуты не сомневался, что ростовщик непременно примчится на лесопилку.
Другой вопрос – для его появления конкретно в данный момент время совсем не подходящее.
Соломон Маркович выбирался из экипажа долго и обстоятельно, как человек, который твёрдо знает – его подождут. Сначала появилась трость, потом каракулевый воротник и шляпа, затем остальная часть господина Блауна.
Мой партнёр потоптался на месте, поправил шарф и только после этого поднял голову.
Как раз в эту минуту вдоль забора протащили здоровенное бревно. Тащили его восемь человек, все восемь – семёновцы.
Соломон покрутил головой. Оценил обстановку. И лошадей, и толпу работающего народа, и даже кузнеца. При этом губы ростовщика беззвучно шевелились. Он словно подсчитывал что-то.
Я спустился с крыльца, пошёл навстречу.
– Соломон Маркович! Какая радость. Не ждал вас сегодня.
Лукавил, конечно. Ждал, ещё как.
– Ой, не надо мне радости, князь, – отозвался ростовщик, не глядя в мою сторону. Он всё ещё наблюдал за казаками, – И не надо мне «не ждал». Вы меня ждали, потому что являетесь умным человеком, даже несмотря на недостаток в виде молодости. Как только отправили ко мне Еремея с письмом, уверен, сразу и начали ждать.
Я вежливо улыбнулся гостю, попутно соображая, как поступить. Приглашать Блауна на чаепития времени нет совсем. Опоздаю к Ковальскому. Это первая проблема. Вторая – поляк сказал приезжать без ростовщика. Но знает ли сам ростовщик, что его партнёра пригласили на встречу коммерсантов одного? И третья – обидится ли Соломон на такое пренебрежение к его персоне? Так-то с Ковальским меня свёл именно он.
Блаун наконец повернулся ко мне. Оглядел с ног до головы. Задержал взгляд на галстуке, который виднелся из-под распахнутой шубы, и в глазах старого лиса мелькнуло понимание. Он догадался, что его визит слегка не к месту, но совершенно от этого не смутился. Сделал вид, будто менее сообразителен, чем принято считать.
– Павел Александрович, – начал он проникновенно. – Я старый человек. Полчаса трясся в этой пролётке по морозу, отбил себе всё, что у меня ещё оставалось целого, и приехал к вам. Позвольте сказать сразу, чтобы потом не портить хорошую беседу.
Я открыл рот, собираясь признаться Блауну, что мне вроде как некогда, но он даже не стал слушать. Тут же заговорил опять, не дождавшись моего ответа.
– Так вот, князь. Весь Харбин с обеда обсуждает одну новость. И эта новость касается вас. Даже не так. Не одна новость. Их несколько. – Соломон поднял указательный палец в вязаной перчатке. – Первая: князь Арсеньев увёл у японцев целый отряд семеновцев прямо из-под носа. Замечательная новость. Приятная. Я её сам сегодня пересказал два раза и один раз получил за это рюмку коньяка.
Блаун к указательному пальцу добавил безымянный.
– Вторая: князь Арсеньев собирает войско. Эта новость мне нравится меньше, но с ней ещё можно жить. Пусть говорят. Князь у нас молодой, горячий, кровь играет.
Он сделал паузу.
– А третья, Павел Александрович, вам не понравится совсем. Люди спрашивают друг у друга: полсотни сабель – это, конечно, прекрасно. Но с кем наш дорогой Арсеньев собирается воевать? Куда он направит эти сабли?
Ростовщик замолчал и пристально посмотрел мне в глаза.
– Что вы отвечаете? – невозмутимо поинтересовался я.
– Отвечаю? – Соломон искренне изумился. – Совершенно ничего. Потому что мой партнёр не счёл нужным заранее предупредить старого Соломона о таких переменах в своей жизни. Что я могу ответить? Развожу руками и делаю лицо человека, который знает больше, чем говорит. Вы понимаете, что натворили, князь?
– Нанял охрану на предприятие.
– Ой, вэй… – Блаун всплеснул руками. – Ну что за святая детская наивность. Вы наняли кавалерию. И это совсем другая история.
– Да, но в договоре будет указано, что я нанял пятьдесят два сторожа.
– Князь. – Соломон прикрыл глаза и потёр переносицу. – Сторож – это какой-нибудь Афанасий с колотушкой. Он ходит вокруг склада и в полночь бьёт в железку, чтобы воры знали, куда не надо лезть. У сторожа нет лошади и шашки. Сторож не строится в две шеренги и не разъезжает по Маньчжурии колонной под песню, чтобы весь Харбин на это смотрел с открытым ртом.
– Про песню откуда знаете?
– Мне рассказали трое. Причём все трое клялись, что видели лично.
Я не удержался. Хмыкнул и покачал головой.
Замечательно. Через неделю выяснится, что князь Арсеньев и уже две сотни казаков шли под знамёнами с оркестром.
Потом вздохнул, взял Соломона под локоть и всё-таки повёл его к крыльцу. Стоять посреди двора и обсуждать это при моих людях не хотелось совершенно.
Мы дошли до ступеней, я остановился, развернул ростовщика к себе.
– Соломон Маркович, простите великодушно, но долгой беседы у нас с вами не выйдет. Мне нужно уезжать. Прямо сейчас.
Старый лис прищурился, чмокнул губами:
– Позвольте поинтересоваться, Павел Александрович, куда это вы собрались при полном параде на ночь глядя? особенно в таких ботинках. Их блеск слепит даже в темноте.
Врать не имелось ни малейшего желания. Точнее, так было бы проще всего.
По большому счету, могу сказать – дела, поставщики, до утра буду занят. Только Блаун всё равно выяснит правду. Я его знаю. Уже к утру он будет владеть информацией, куда именно ездил князь Арсеньев и по какой нужде. Тогда мелкая ложь превратится в большую, а это для общего дела и для дружбы очень плохо.
– К Ковальскому, – сказал я. – Меня пригласили на ужин с коммерсантами.
Соломон сунул руку в карман пальто, достал часы. Щёлкнул крышкой, посмотрел на циферблат, потом закрыл и принялся перебирать пальцами звенья цепочки. Одно за другим, не торопясь.
– Хорошее дело, – произнёс он после паузы. – Ужин – это прекрасно. Люди должны кушать.
– Соломон Маркович.
– Что «Соломон Маркович»? Я разве сказал плохое слово? Я сказал – прекрасно.
Обиделся. Причём обиделся так, как умеют обижаться только очень умные люди – с достоинством и без единого упрёка вслух. Хуже всего, что ростовщик сам понял, почему его не позвали в общество коммерчески успешных людей. Его, человека, который даёт деньги под проценты. Типа не достоин.
Я взял Блауна за рукав.
– Соломон Маркович, не буду унижать ваше достоинство какими-то нелепыми речами, мол, вас бы тоже пригласили, но не успели или не додумались. Уверен, Ковальский озвучил приглашение только для меня исключительно потому, что в «Виктории» сегодня собираются коммерсанты определённого толка. Вам не нужно принимать это близко к сердцу.
Ростовщик задумчиво пожевал губами.
– Верно говорите, князь. Я всё понимаю. Обиды нет ни на вас, ни на господина Ковальского. Более того, вы только что развеяли мои сомнения о порядочности партнёра. Ценю, что не стали лгать. Это волновало меня в большей мере. Причина, по которой не присутствую на данной встрече, вполне очевидна, она меня не особо трогает. Так что всё хорошо. Езжайте.
Я облегчённо выдохнул, потом попросил Соломона:
– Дождитесь меня.
Он слегка нахмурился, прикидывая, насколько ему подходит данное предложение.
– У Арины сегодня пироги с капустой и рыбник. Квасу вам тоже подаст. Вкусного. Сами знаете, какой у неё квас. – Я сделал паузу. – Когда вернусь, мы с вами закончим столь волнительный и важный разговор. Заодно просветите меня насчёт официальных способов иметь охранный отряд.
Соломон обернулся и посмотрел в сторону столовой.
– С капустой, говорите… – протянул он с сомнением.
– И рыбник.
– Ай, ну что с вами делать, князь. – Ростовщик развёл руками. – Молодой, нахрапистый, вертит стариком как хочет… И ведь знаете, чем брать.
Я проводил гостя до пакгауза, сдал его с рук на руки Арине. Когда вернулся к пролётке, ожидавшей меня во дворе, там уже стоял Гастон. Наёмный экипаж Блауна территорию покинул практически сразу.
Француз, как и обещал, оделся прилично: тёмное пальто, шарф, шляпа. Со стороны – приезжий европеец, скучающий и вполне обеспеченный. Ему сегодня предстоит играть роль моего телохранителя, но пусть видят, каких достойных людей нанимает князь Арсеньев.
Дорога до Пристани заняла минут сорок. Ерёма гнал ровно, снег на Китайской успели укатать, фонари горели через один, зато витрины светились честно.
Гастон, как обычно, всю дорогу молчал и смотрел в темноту. Разговаривать он не любит вообще, а перед делом – тем более.
«Виктория» встретила нас закрытыми шторами и швейцаром, который распахнул дверь раньше, чем я успел взяться за ручку.
Внутри заведения сидели только шесть человек – пятеро гостей и Ковальский. Никого постороннего. Оркестровое возвышение пряталось в темноте, и сегодня там не было ни одного музыканта. Ковальский закрыл ресторан на вечер целиком – ради встречи с коллегами.
Владелец «Виктории», заметив моё появление, сразу двинулся навстречу.
– Павел Александрович! – Ковальский крепко пожал мне руку и, разумеется, скользнул по ней взглядом. Вроде бы остался удовлетворён. – Минута в минуту. Уважаю.
– Мой спутник, – я кивнул на француза. – Вы его уже видели. Господин Гастон.
– Да, – согласился поляк. – Видел. Вы нас представляли друг другу. Так понимаю, господин Гастон сегодня заботится о вашем спокойствии и безопасности. Давайте проводим его за отдельный столик, ему там накроют и дадут вина.
Ковальский посадил лягушатника в уголок, махнул рукой обслуге. Не успели мы вернуться к гостям, которые уже расположились за большим круглым столом в центре зала, как возле Гастона засуетился парень в белом переднике, повязанном поверх брюк.
Я устроился на свободном месте, с интересом принялся изучать участников сегодняшнего мероприятия. Ковальский сел рядом и, пока остальные переговаривались между собой, быстро назвал мне каждого.
Первым гостем оказался Иван Васильевич Кулаев. Мукомол. Из тех, кто до революции владел не только мельницами, но и золотыми приисками, а после семнадцатого остался с одним чемоданом и харбинской конторой. Кряжистый мужчина лет за шестьдесят, борода лопатой, рукопожатие как у грузчика. О нём я слышал ещё в первую неделю – Кулаев кормит беженцев в столовой на Пристани и содержит классы для детей на станциях дороги.
Вторым – Иосиф Александрович Каспе. Ювелир, а с недавних пор ещё и владелец «Модерна». Невысокий, аккуратный, с очень внимательными глазами человека, который тридцать лет определяет цену любого камня. Гостиницу его фирма построила в тринадцатом году, и с тех пор весь приезжий Харбин, у которого есть деньги, ночует и ужинает именно там.
Третьим Ковальский назвал господина от Торгового дома «И. Я. Чурин и Ко». Управляющий харбинской конторой, Иван Сергеевич Лыков. Сухой, костистый мужичок, лет пятидесяти. Вот на нем я задержал взгляд дольше, чем на прочих.
Дом Чурина – это три универмага в городе, папиросная фабрика, парфюмерная, колбасная, мыловаренный завод, кожевенный. И водочный завод с винными подвалами. То есть напротив меня сидел единственный за этим столом человек, которому мой товар не нужен вовсе. Потому что он делает свой.
Четвёртым был Григорий Борисович Дризин, мельник. Мельницы у него на Пристани, мука идёт по дороге на восток и на юг.
И последним Ковальский назвал Викентия Павловича, от Харбинского общества взаимного кредита. Того самого, который так рвался попасть ко мне на приём.
Мужчины замолчали, наконец, и хозяин представил им меня. Затем поляк лично налил коньяку каждому – по-хозяйски, не дожидаясь официанта.
