Татьяна Михаль
Купеческая жена
Глава 1
* * *
— Анастасия —
— Отсос!
Операция уже шестой час длилась.
Под рёбрами противно ныло и спина окаменела. Да ещё глаза слезились от этой чёртовой лампы, которую вечно никто не может настроить как надо.
— Зажим, – потребовала я, и медсестра Лена, наученная горьким опытом, вложила в мою руку именно зажим, а не ретрактор или скальпель.
Пациент у нас – мужчина пятидесяти трёх лет. И у него разрыв селезёнки после ДТП.
М-да, мой типичный пятничный вечер и моя типичная жизнь.
— Пульс?
— Сто двадцать и давление восемьдесят на сорок.
— Ещё два кубика...
Руки двигались сами. Мышечная память – мощная вещь.
Говорят, пианисты могут сыграть симфонию с закрытыми глазами. А вот хирурги могут зашить селезёнку не только с закрытыми глазами, чисто на ощупь, но ещё под обстрелом и с недосыпа.
Последнее, конечно, это шутка.
Хотя один раз у нас была ночная смена после Нового года, и тогда...
Я поймала себя на мысли, что отвлеклась, а это плохой признак. Значит, пришла усталость. Только не думайте, что это когда просто хочется спать. Ох, нет, нет, и нет.
В моменты подобной усталости мозг начинает вести себя как перегретый процессор, – он тормозит, зависает и выдаёт ошибки там, где их быть не должно.
— Селезёнку частично сохраняем, – проговорила я, больше для себя, чем для ассистента. – Лена, ещё отсос.
Я работала быстро, чётко и без лишних движений.
В этом я была хороша, именно в умении держать в руках чужую жизнь и не выронить её.
А вот в личной жизни всё было по-другому. Я не умела заводить друзей и вечно забывала, когда у моей единственной лучшей подруги день рождения.
Кровь всё ещё сочилась.
Мелкий сосуд, чёрт бы его побрал.
Я наложила зажим, потом ещё один. Прошила и затянула.
— Давление поднимается. Сто сорок на восемьдесят, пульс девяносто.
До облегчения ещё пахать и пахать.
Я зашивала брюшную полость, когда поймала себя на мысли, что пациент, ну-у-у, он просто биоматериал.
Пока он не открыл глаза и не сказал дурацкое «спасибо, доктор», от которого почему-то всегда хочется сбежать, именно до этого момента передо мной лежал просто набор из костей, мышц, сосудов, нервов и органов.
Но если начать думать о том, что у этого набора есть имя, семья, любимая собака и непогашенный кредит, то всё, считай, что приплыли. Твои руки обязательно дрогнут.
А руки хирурга дрожать не имеют никакого права.
— Операция закончена, – произнесла я, отступая на шаг. – Запишите время и переводите в палату интенсивки.
Сняла перчатки, бросила их в контейнер. Халат полетел туда же, и шапочка следом.
Подошла к умывальнику и пустила воду. Хорошо умылась.
В зеркале отразилась женщина, которой я себя не чувствовала.
Мне тридцать два года, а уже такие жуткие тёмные круги под глазами. Волосы, собранные в хвост, торчали во все стороны.
Бледная, худая, – это всё вечная диета хирурга, которая состоит из кофе, печенья и постоянных нервов.
— Анастасия Сергеевна, вы домой? – спросила Леночка, заглядывая в дверь.
— Да, домой, – кивнула ей. – Запишешь в журнале?
— Конечно. Вы хоть поешьте.
— Обязательно.
Я соврала.
У меня в холодильнике был йогурт, срок годности которого истёк три дня назад, и полпачки засохшего творога.
Ещё был чай.
Чёрт.
Заказала доставку еды из ресторана и супермаркета, у меня ещё и туалетная бумага закончилась.
* * *
Всё доставили раньше, чем я приехала домой, заказ оставили у консьержки.
— Настёна, когда будешь есть домашнее? Вот принесу тебе своих пирожков, сразу станешь на человека похожа, а не на привидение!
Я рассмеялась, забрала пакеты и сказала:
— Тёть Маша, ваши пирожки лучше любого лекарства. Не откажусь.
— Всё, договорились!
Квартира встретила меня тишиной.
Я скинула кроссовки, прошлёпала на кухню.
Включила чайник, достала кружку, налила заварки.
Достала из пакетов контейнеры с едой. Курица с толчёной картошкой, салат, вишнёвый пирог.
Я ела и не чувствовала вкуса, потому что спать хотелось так, что глаза слипались, а веки были тяжёлыми.
Поела, выпила чаю, поставила кружку в раковину. Мыть буду завтра.
Пошла в ванную, умылась, почистила зубы механическими движениями, отработанными до автоматизма.
В спальню идти не хотелось, там была кровать, на которой я не спала уже... сколько? Три месяца? Четыре? После того как мы с Димой разбежались, я даже не заводила никого. Некогда, да и некого.
Без сил рухнула на диван в гостиной.
Диван был старым, продавленным, но я любила его именно за это.
Он помнил мою спину и принимал меня такой, какая я есть.
В голове всё ещё гудело.
Операция, кровь, селезенка, пульс, давление.
Я прокручивала каждый свой шаг, проверяя, не ошиблась ли.
Не ошиблась, всё сделала правильно. Пациент будет жить.
Я закрыла глаза.
И тут же, у меня дико разболелась голова, всё случилось резко и внезапно, как будто кто-то воткнул раскалённую спицу прямо в затылок.
Боль была такой сильной, что я даже не успела вскрикнуть.
Мир перед глазами дёрнулся, размылся, превратился в акварельные кляксы.
В ушах зашумело, нет, это был не шум, а какой-то странный гул, будто я стояла под высоковольтной линией.
— Что такое… – прошептала, хватаясь рукой за голову.
Перед глазами ярко и ослепительно вспыхнуло, как будто увидела сварку.
Я зажмурилась, но свет проникал сквозь веки, прожигал сетчатку, лез прямо в мозг.
А потом… пшик!
Темнота и тишина. И никакой боли.
* * *
Я ожидала, что после такой вспышки и боли очнусь на кафельном полу в своей ванной, с разбитой головой.
Или, на худой конец, в реанимации, где добрые коллеги будут ставить мне капельницу и говорить что-то утешительное про профессиональное выгорание и необходимость отдыхать.
Но я лежала на чём-то мягком, даже чересчур мягком для моей спины, привыкшей к жёстким матрасам и продавленным диванам.
Пахло пылью, старым деревом, воском и чем-то сладким, похожим на ладан или очень дорогую, но ужасно вонючую парфюмерию.
Голова болела тупо, монотонно, с противным привкусом тошноты на языке. Я медленно открыла глаза.
Потолок был высоким, да ещё с лепниной. С лепниной? И с огромной люстрой из мутного стекла, которая висела на толстой цепи.
Я удивлённо моргнула.
Люстра никуда не делась, лепнина тоже.
К тому же добавились тяжёлые портьеры бордового бархата на окнах, которых в моей квартире отродясь не было, и стены, обитые какой-то тканью в мелкий цветочек.
— Это галлюцинация? – произнесла вслух.
Голос прозвучал хрипло, слабо, с каким-то странным акцентом, которого я у себя не помнила, будто я не спала трое суток...
Попыталась сесть, и это было ошибкой.
Мир качнулся, и к горлу подкатила мерзкая тошнота.
Я зажмурилась, задышала глубже.
Так, вдох на четыре, выдох на шесть. Вдох и выдох.
— Спокойно, – прошептала я. – Это просто галлюцинации, чёртово переутомление и недостаток магния.
Я открыла глаза.
Люстра всё ещё висела, портьеры тоже, и я всё ещё лежала на кровати, которая была раза в два больше моей гостиной.
— Ладно, – пробормотала я. – Допустим, это галлюцинации, и они очень реалистичные.
Попыталась приподнять руку, чтобы пощупать пульс, это базовый рефлекс любого врача, который находится в непонятном состоянии.
Рука поднялась, и я её рассмотрела.
Это была моя рука, но в то же время и не моя.
Я уставилась на неё в откровенном шоке, и в моём сознании, наконец, заработали шестеренки.
Рука была чересчур худая.
Это не моё спортивное поджарое тело. Это тело было болезненно худым.
Кожа белая, с голубоватой сеткой вен, и ногти бледные без единого признака маникюра.
Медленно перевела взгляд на всю себя.
Я лежала не в своей растянутой футболке, а в длинной и кружевной ночной рубашке.
Ну просто жесть! Это настоящий кошмар!
Под рубашкой находилось истощённое тело.
И начала ощупывать себя.
Божечки, так легко прощупывались рёбра, да и ключицы торчали, как у голодного с Поволжья.
— Я в шоке, – проговорила вслух, обалдев от состояния моего тела.
Моментально включился врачебный рефлекс, и сразу начала прощупывать щитовидку.
Фух, к счастью, она была не увеличена.
Лимфоузлы тоже не прощупывались, но вот пульс был частый.
Так, а что с давлением?
Ага, а вот давление померить нечем, но по ощущениям, оно сейчас ниже плинтуса.
Затем провела руками по телу, потёрла кожу. М-да, кожа у меня была сухая, а это явный признак обезвоживания. Ещё и мышечная масса практически отсутствовала.
Судя по всему, организм давно не видел нормального питания и движения.
— Да здесь конкретная дистрофия, – проговорила я и мой голос дрогнул в лёгкой панике. – Ёлки-палки, похоже, ещё и анемия.
И я нервно сглотнула, ведь это только то, что можно было сходу определить, но могут быть и скрытые состояния.
Отогнав панику, снова попыталась сесть, на этот раз медленнее, и у меня получилось. Мир, правда, опять качнулся, но всё же устоял.
Голова кружилась, в висках стучало, и болело вообще всё, что может болеть. Состояние, как при длительном истощении.
Тело ныло, жаловалось и капризничало. Оно явно не привыкло к нагрузкам.
Моему телу было плевать на недосып и переработки, оно работало, как часы.
Это же было телом человека, который давно себя не кормил и, возможно, мало двигался или вообще не выходил из комнаты.
И тут я заметила огромное и в полный рост зеркало. Оно было в тяжёлой деревянной раме и стояло в углу комнаты.
Я встала.
Ноги дрожали, колени подгибались.
Сделала три шага, держась за спинку кровати, потом за кресло, затем за туалетный столик, заваленный какими-то баночками и флакончиками.
Зеркало было мутноватым, старым, с потемневшей амальгамой, но разглядеть себя в нём можно было.
На меня смотрела я, точнее не я, а кто-то очень похожий.
Те же тёмные волосы, только длинные, ниже поясницы и спутанные, безжизненные, серо-синие глаза, но огромные на исхудавшем лице, обведённые синевой.
И скулы мои, только здесь заострились. И губы были бледные и потрескавшиеся.
Моё лицо, мои черты, но словно я помолодела, но при этом пропустила себя через фильтр «истощение, болезнь и отсутствие ухода».
Я подняла руку к щеке, и отражение повторило движение.
— Это не может быть правдой, – прошептала я зеркалу.
Сжала пальцами край туалетного столика.
Дерево было настоящим, прохладным, гладким и с резьбой, которая ощущалась под пальцами.
Запах здесь тоже стоял настоящий и головная боль, чёрт её возьми, тоже настоящая.
— Это не галлюцинация, – пискнула я, и голос дрогнул.
Потому что галлюцинации так не работают.
Они могут быть яркими, детализированными, но они не создают тактильных ощущений с точностью до структуры древесины.
И не заставляют чувствовать холод в ногах и голод в желудке.
Я закрыла глаза, снова открыла, но ничего не изменилось.
— Нет, – выдохнула я. – Нет, нет, нет... Не может быть…
В панике нет ничего хорошего.
Паника для хирурга, – это враг номер один.
Но когда ты одна, в незнакомой комнате, чужом теле и обстановке, которая кричит о том, что ты оказалась... Где?
Я огляделась.
Комната была большой, с высокими потолками, камином, в котором догорали поленья и тяжёлой мебелью из красного дерева.
На окнах висели гардины с кистями, на полу постелен ковёр явно ручной работы.
Это не было похоже ни на музей, ни декорации к фильму, уж слишком много деталей, и много жизни в этих деталях, потёртости на ручке кресла, ещё и пятно на ковре, да выцветшая ткань на одном из стульев.
Это был чей-то старый, богатый и очень запущенный дом.
Я не знала, где я.
Не знала, что произошло, и как мне вернуться.
И вот тогда меня накрыло.
Сердце заколотилось, воздуха вдруг стало мало.
Комната поплыла, но не от слабости, а от ужаса.
Холодный, липкий, животный страх полностью накрыл меня.
Он выключил мозг и включил древние инстинкты, или беги и прячься, и кричи.
Я хотела закричать. Уже открыла рот, но вместо крика из него вырвался какой-то хриплый всхлип.
Меня затрясло.
Руки дрожали, ноги подкашивались.
Я схватилась за столик, чтобы не упасть, и опрокинула одну из баночек. Та покатилась по полу, звеня, как набат.
— Господи, – прошептала я. – Господи, где я? Что происходит?
В голове билась одна-единственная мысль, что это всё сон. И я сейчас проснусь, открою глаза, и будет моя квартира.
Открылась дверь.
Я вздрогнула так сильно, что чуть не упала.
В проёме стояла девушка.
Она была молодая, лет семнадцати, одета в тёмное платье и белый передник.
Лицо у неё было круглое, румяное, глаза огромные, широко и удивлённо распахнутые.
Я в упор смотрела на неё, потому что не знала эту девушку!
— Сударыня! – выдохнула девушка, и голос её задрожал от... радости?
Она бросилась ко мне, и я инстинктивно отшатнулась, но она не обратила на это внимания.
Она схватила меня за руки, сжала их. У неё были горячие, шершавые ладони.
— Сударыня, жива! Радость-то какая! А мы-то думали, что преставитесь скоро! Ох, какое счастье-то!
Она говорила быстро, сбивчиво, с каким-то странным говором, который я слышала разве что в старых фильмах.
Но слова были понятными, и она была настоящей.
— Подождите, – пробормотала я, и голос мой прозвучал едва слышно. – Кто вы?
Девушка замерла, и посмотрела на меня с удивлением, потом с беспокойством.
— Так Дуняша я, горничная ваша. Ох, вы, верно, от слабости забыли? Так и есть, три дня без памяти лежали, мы уж думали, всё! Матушка ваша давеча к гробовщику ездила… Ой, простите меня, дуру, такое говорить-то!
Она засуетилась, подхватила меня под локоть и повела обратно к кровати.
— Ложитесь, сударыня, ложитесь, вам вставать нельзя! Я сейчас, я мигом! И пить вам принесу, и батюшке с матушкой вашим скажу, они велели сразу доложить, как очнётесь или… нет!
— Каким ещё батюшке и матушке? – спросила я, но Дуняша уже выскочила за дверь.
Я осталась сидеть на краю кровати, с силой сжимала край ночной рубашки, будто реально надеялась, что вот сейчас проснусь.
Горничная Дуняша.
Сударыня.
Я опустила взгляд на свои руки. Они были худые, бледные и с длинными пальцами.
Изнеженные руки девушки, которая никогда не держал скальпель, и тело, которое не знало, что такое шесть часов у операционного стола.
— Ёпрст! Это не сон, – выдохнула тихо.
Страх отступил, и я включила мозг. Снова встала, приблизилась к зеркалу и посмотрела на своё отражение.
Внимательно оглядела бледную и измождённую молодую женщину. Она была моложе меня примерно на десять лет.
— Ладно, – прошептала и ей, и себе. – Разберёмся. В конце концов, я хирург или кто? И я привыкла работать с тем, что есть.
И если это не галлюцинация, если всё правда, то... И я глубоко вздохнула.
— Значит, я в прошлом? – спросила у зеркала. – В теле какой-то дворянки?
Судя по обстановке, не бедной, но запущенной.
Истощение, анемия, вегетативка, возможно, у моей предшественницы имелась длительная болезнь, а я наблюдаю уже её последствия.
Провела рукой по лицу.
Так, первоочередные задачи, нужно восстановить водно-электролитный баланс, ещё нужно нормализовать питание и обязательно исключить инфекционный процесс.
