Попутно выяснить, где я, кто я и как мне дальше жить.
— А главное, – добавила тихо, – не сойти с ума.
* * *
В дверь постучали, явно не кулаком, а ногой.
— Войдите, – разрешила я, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.
Дуняша вошла с подносом. На подносе стояла чашка, от неё шёл дым и приятно запахло травами и мёдом.
— Вот, сударыня, отварчику вам принесла, – отчиталась она, ставя поднос на столик. – Докторус велел поить вас сразу, как очнётесь. Ох, и хорошо, что вы снова с нами.
Она вздохнула и улыбнулась мне.
— Дуняша, а сколько я спала?
— Три дня без памяти были. Мы уж и докторуса вызывали, а он сказал у вас слабость великая, нервы расстроены, покой нужен. А какой покой, когда вы...
Она осеклась и закусила губу.
— Когда я, что? – спросила у неё пытливо.
Дуняша замялась, переступила с ноги на ногу.
— Да будет вам сейчас об этом! Вы поправляйтесь сперва, силы набирайте и...
— Дуняша, говори, – потребовала властно, отчего девушка вытянулась и кивнула.
Заговорила она быстро:
— Да поместье наше, сударыня, совсем разорено! Пока граф на войне был, родитель ваш, Аркадий Петрович, с мачехой вашей, Клавдией Семёновной, всё из дому повывозили, и прислугу распустили, хлеб из амбаров... Ох, горе-то какое! А граф-то Воин Иванович воротился с войны, да не сам...
Она всхлипнула.
— На носилках его привезли. Ноги не ходят, глаза не видят, и такой он страшный, а уж злой... На вас накричал, когда вы рыдать начали. Вы без сил упали и с тех пор вот…
Она замолчала.
Я смотрела на неё, и где-то в глубине сознания щёлкал счётчик. Так, граф, война, разорённое поместье, алчные родственники и муж-инвалид.
— Так я замужем? – обалдела от новостей.
Дуняша уставилась на меня с таким видом, будто я спросила, не летают ли свиньи.
— Так вы, сударыня, почитай, уж два годика, как замужем. За графом Михайловым Воином Ивановичем.
— Воином? – переспросила я. – Его зовут Воин?
Есть такие имена?
— Ну да, сударыня. Имя у них такое. От деда пошло, сказывают, воевода был. А ваше Анастасия Аркадьевна, коли и себя позабыть успели.
Я поднесла чашку с отваром к губам.
— Дуняша, – проговорила я, сделав глоток. – Ты говоришь, граф вернулся с войны с ранениями?
— Да, сударыня.
— Он сейчас здесь? В доме?
— В своих спальнях. Вас к нему водили, как он приехал. Вы плакать горько начали, а он на вас как закричит! А ноги-то у него не ходят, вот он и осерчал пуще прежнего. Вы так плакали, так плакали, а он орёт и орёт. Вот вы и упали, и вот...
— Понятно, – вздохнула я.
Я допила отвар и поставила чашку.
— Дуняша, мне нужно одеться.
— Ох, сударыня, да куда ж вы? Вам лежать надобно!
— Мне нужно увидеть мужа.
Дуняша открыла было рот, чтобы возразить, но я внимательно посмотрела на неё. И девушка замолчала.
— Платье подай, – произнесла я. – И дай что-нибудь, чтобы волосы убрать.
Дуняша кивнула и вышла.
А я осталась сидеть на краю кровати, и думала о том, что только что узнала.
Значит я – Анастасия Михайлова, жена графа, который вернулся с войны калекой.
Поместье разорено, а родственники, похоже, те еще змеи.
И моё новое тело, судя по всему, не просто истощено, оно доведено до ручки.
Но это всё обсудим и увидим потом, а сначала у нас будет осмотр пациента.
Я усмехнулась.
Ну конечно, даже в непонятно, где, непонятно, когда и непонятно в чьём теле, я всё равно остаюсь врачом.
— Граф Михайлов, – пробормотала я, разглядывая свои бледные пальцы. – Сейчас мы с вами познакомимся.
Глава 2
* * *
— Анастасия —
Дуняша явилась не с платьем, а с целым ворохом одежды.
— Зачем так много? – удивилась я.
— Сударыня, к мужу вам надобно подобающе одеться, – прощебетала она, бросая на кровать разноцветные тряпки.
Я посмотрела на этот ворох с ужасом.
— Это всё надо надеть?
Дуняша засмеялась. Очень искренне, как смеются над маленькими глупыми детьми.
— Ох, сударыня, что вы! Это только нижнее. Сейчас мы вас в рубашку, панталоны, юбки и в корсет...
— В корсет? – переспросила я. Голос, кажется, дрогнул.
— Ну как же без корсета, сударыня?
Я хотела сказать, что мои внутренние органы за последнюю смену и так пережили достаточно стресса, чтобы я ещё сдавливала их корсетом.
Но потом вспомнила, что здесь я не совсем я, точнее, вообще теперь другая я.
Дуняша уже развернула первый слой, и спорить было поздно.
— Начинаем, – сказала она с энтузиазмом, от которого у меня заныли зубы.
И понеслось.
Сначала была тонкая и короткая рубашечка на бретельках, к ней шли длинные, кружевные панталоны с завязками на талии.
Я натянула их, чувствуя себя клоуном в нелепом костюме.
Теперь мои ноги напоминали ножки пуделя в юбке.
Следующим слоем пошла рубашка.
Первая. Она была из тонкого льна, длинная, почти до щиколоток, с вышивкой на вороте.
Следом была вторая рубашка, более плотная, с длинными рукавами и манжетами.
— Ещё одна рубаха? – спросила я, чувствуя, что начинаю походить на луковицу.
— А это уже по теплу, сударыня. Весна на дворе, забыли что ль? Пока холодно.
Я не забыла.
Я вообще ничего не помнила, включая то, какой сейчас год, и на какой планете я нахожусь. Но спорить не стала.
Дальше пошёл корсет.
О, этот корсет.
Дуняша подошла ко мне сзади, приложила к спине жесткую конструкцию из китового уса и стальных пластин, а потом начала затягивать шнуровку.
— Осторожнее, – сказала я, когда она сделала первый рывок.
— А вы вдохните поглубже, сударыня!
Я вдохнула и она затянула. А выдохнуть уже не смогла!
— Дуняша, – просипела я. – Ты меня убить хочешь?
— Да что вы, сударыня! Это только на два пальца, ещё на два нужно! Выдохните!
— Если ты затянешь ещё на два, я задохнусь и точно умру… Вот все обрадуются.
Она ахнула от моих слов, но затянула ещё сильнее.
Я почувствовала, как мои внутренности собираются в жалкую кучку где-то под горлом, и глаза сейчас вылезут от орбит.
— Готово! – сказала она радостно.
Я попробовала дышать. Получилось плохо. Дышать тут – переоцененная функция, как выяснилось.
— Теперь наденем юбки, – объявила Дуняша.
Юбок было три. Первая – нижняя, из грубого полотна. Вторая была из хлопка и с оборками. Третья – верхняя, из тяжёлого шёлка, тёмно-синего, почти чёрного и нашлёпкой на зад.
И я стала похожа на утку.
Я стояла, раскинув руки, а Дуняша натягивала на меня эти бесконечные слои, завязывала тесёмки, застёгивала крючки, прикалывала булавки.
— Сколько это весит? – спросила я, когда она наконец закончила.
— Пустое, сударыня. Один пуд, не больше.
Один пуд?
В переводе на нормальные единицы – это килограммов шестнадцать.
— Дуня… я сейчас упаду, – честно призналась я.
— Не упадёте, сударыня. Вы ослабли, но снова привыкнете.
Я посмотрела в зеркало. Из него на меня смотрела женщина в пышном тёмно-синем платье, с кружевным воротником, длинными рукавами и пышным задом из-за нашлёпки.
Волосы Дуняша собрала в пучок на затылке, заколола гребнем.
— Красавица, – сказала она с гордостью.
— Я похожа на многослойный торт, – простонала я.
Дуняша лишь головой покачала.
* * *
Мы вышли из спальни. Коридор был длинным, тёмным, с высокими потолками и картинами на стенах.
Пахло сыростью и старым деревом.
Я шла медленно.
Во-первых, мне дико мешал корсет. Во-вторых, тяжёлые юбки тянули меня к земле. В-третьих, слабость ещё не прошла, и ноги подкашивались после каждого шага.
— Далеко идти? – спросила я.
— Так рядом, сударыня. Спальня графа смежная с вашей. Вам ли не знать?
Я промолчала. Мне ли не знать? Мне вообще ничего не знать. Я здесь как слепой котёнок, которого бросили в незнакомый дом.
Дуняша остановилась перед тяжёлой дубовой дверью. Постучала.
— Кто? – раздался голос. Низкий, грубый.
— Ваше превосходительство, это Дуняша. Супруга ваша пришла.
— Очнулась уже? – услышала я разочарованное. – Пусть уходит. Не желаю её видеть.
Дуняша растерянно посмотрела на меня.
Я кивнула. Она осторожно открыла дверь и посторонилась, пропуская меня вперёд.
— Подожди здесь, – сказала ей шёпотом.
— Ох, сударыня, а вдруг он...
— Не волнуйся.
Дуняша заволновалась, но кивнула и осталась за дверью.
* * *
Комната была большой, с высоким потолком и огромным камином, в котором горели дрова.
Пахло берёзой, дымом, кожей и мужчиной. Хороший запах, которого я не чувствовала уже очень давно.
Граф сидел в кресле у камина вполоборота.
Он был огромный. Даже сидя, он казался выше меня.
Широкие плечи, массивная грудь, руки, которые лежали на подлокотниках, как кувалды на наковальне.
На нём был синий домашний халат – длинный, стёганый, с позументами.
Ноги вытянуты, лежали на банкетке, обмотаны какими-то серыми тряпками.
На глазах – повязка из светлой, но грубой ткани.
В правой руке он держал охотничий нож с широким лезвием и костяной рукояткой.
И виртуозно крутил его. Лезвие мелькало в свете камина, отбрасывая блики на стены.
Я сделала шаг, второй. Юбки шуршали.
— Кто здесь? – спросил он, не поворачивая головы. – Прошка, ты? Подай мне сбитня.
Голос у мужчины низкий, даже грубый, с хрипотцой. Такой голос бывает у людей, которые много кричали – на войне, плацу или ветру.
Я оглянулась. Никакого Прошки не было. На столике у камина стоял кувшин и стакан.
— Прошка? – повторил он, и в голосе появилось раздражение.
Я медленно подошла к столику, налила густого напитка. Запахло мёдом и пряностями.
— Протяните руку, – сказала я. – Подам вам сбитень.
И тут случилось то, чего я не ожидала.
Он резко повернулся всем корпусом в мою сторону.
Да это просто огромный медведь!
Честное слово.
Тёмные волосы с лёгкой проседью, длинные, ниже плеч, были собраны в низкий хвост. Щетина у него густая, чёрная.. Он давно не брился, и это ему шло, но явно мешало: он то и дело морщился, будто волоски кололи его самого.
Скулы острые, как отшлифованные ветрами скалы.
Нос с горбинкой.
Губы сжаты в тонкую линию.
И повязка на глазах скрывала половину лица.
— Уйдите вон, Анастасия Аркадьевна, – прорычал он и сжал рукоять ножа так сильно, что побелели костяшки пальцев.
Я поставила стакан на столик, спокойно и не торопясь.
— Но я... – начала я.
— Пошла вон! – рявкнул он, уже не сдерживаясь.
Голос прокатился по комнате, как гром.
— Вы ненавидите меня лютой ненавистью, но внезапно пришли? Отчего? Поглумиться над моей немощью? Посмотреть, как герой войны превратился в калеку?
Он дёрнул ногами, обмотанными тряпками. Ноги не слушалась. Они просто дёрнулись и замерли. Лицо его исказилось от сильной боли, злости и унижения.
О, да тут гордость страдает так, что мама не горюй.
Я видела таких пациентов. Много раз.
После инсультов, аварий и ранений. Сильные мужчины, которые привыкли быть первыми, а потом вдруг оказываются прикованными к постели, зависимыми от чужой помощи.
Они злятся на всех: на врачей, медсестёр, жён и на саму судьбу. Но больше всего – на себя.
Я не обижалась на них, а лечила.
— Не хорошо грубить женщине, да ещё жене, – произнесла я ровным тоном, каким разговаривала с самыми буйными пациентами. – Между прочим, я пока в беспамятстве была, с высшими силами поговорила, уму-разуму набралась.
Он замер. Нож в его руке перестал крутиться.
— С кем?
— С высшими силами, – повторила я твёрдо. Ну, надо же мне как-то объяснять собственное резкое просветление и разумение. – Меня они, э-э-э, знахарскому делу просветили. В общем, я пришла мириться и помогать вам. Мне муж нужен, чтобы помог тут порядки навести.
Тишина. В камине треснуло полено.
— Ты... – начал он, но я перебила.
— Дуняша сказала, что мои родственнички-уродственнички твой, точнее, наш дом почти разорили. Так что давайте начнём сначала.
Я терялась, как с ним общаться правильно? На «ты» или на «вы»?
Он откинулся на спинку кресла. Медленно, словно не веря своим ушам (вернее, не веря тому, что слышит).
— Что с тобою стало? – спросил он тихо. – Чай, ты головой сильно ударилась, когда упала? Или тебя нечисть какая цапнула, пока ты без чувств валялась?
— Головою может, и стукнулась, – пожала я плечами. – А про нечисть не знаю, без чувств была.
Я подошла к креслу напротив и присела.
Юбки взметнулись, как облака, и я на секунду испугалась, что застряну в этом кресле навсегда. К счастью не застряла. Но дышать стало ещё тяжелее. Чёртов корсет!
Взяла стакан со сбитнем, отпила.
— Ммм... вкусно как, – сказала я вполне искренне. – Будете пить или нет?
Он протянул руку.
Я вложила в неё стакан.
Он сделал глоток. Потом ещё один.
— Так зачем вы пришли, Анастасия Аркадьевна? – спросил он спокойно, но всё ещё с раздражением. – Только прошу вас отвечать честно.
Я вздохнула. Честно, так честно.
— Хочу помочь вам встать на ноги и снова видеть. И хочу помочь себе обрести... мужа. Говорят, я плохо себя вела поначалу. Плакала. Унылая ходила...
Я умолкла.
На самом деле я понятия не имела, какой была Анастасия до меня.
Дуняша сказала «плакала», значит, плакала. Но что ещё?
Может, она кидалась в мужа тапками? Может, пряталась под кровать? Может, каждое утро писала доносы на него в какую-нибудь Тайную канцелярию? Или вообще может, изменяла с конюхом?
— А теперь вы резко воспылали ко мне чувствами? – спросил он с горькой усмешкой. – Три дня в беспамятстве – и вдруг любовь до гроба?
Я посмотрела на этого огромного медведя, который сидел в кресле, видавший ужас войны, и тоскующий по нежности и ласке, и он снова крутил в руках нож, словно это был последний островок его мужской силы.
И я вспомнила вдруг книгу про Анжелику и Жоффрея.
Там была сцена, я помнила её смутно, читала когда-то в подростковом возрасте.
Анжелика сначала не любила Жоффрея поначалу, боялась его. Считала чудовищем. А потом...
Потом всё изменилось. Она была с ним честна, как и он с ней.
Я выпрямилась в кресле. Корсет меня жутко бесил и мешал.
— Граф Воин Иванович, – произнесла я, глядя прямо на него (на повязку, закрывающую глаза, но он должен был чувствовать мой взгляд). – В данный момент не питаю к вам никаких чувств. Но это пока. Я вас настоящего не знаю. А вы не знаете меня. Ту Анастасию, которую вы взяли в жены, больше нет. Считайте, что она умерла.
Он молчал.
— Перед вами сидит другая женщина, – продолжала я. – Которая видит в вас не инвалида и не обузу. Которая видит мужчину, которому она может помочь встать на ноги. Это не любовь, граф. Это сделка. Взаимовыгодное партнёрство. Я помогу вам, вы защищаете меня от родственников и прочей шушеры. А там... ну, там посмотрим.
И хотя глаз его было не видно, я чувствовала, как тяжело, пристально он смотрит сквозь повязку.
— Ты... – сказал он, и голос его сел. – Неужели не врёшь?
— Я не умею врать. И не верю ложь во спасение. Отныне я другая. Побывав на грани жизни и смерти, я изменилась. Очень сильно. Так сильно, что вы удивитесь.
Кажется, он понял главное.
— Кто надо мной смеётся? – спросил он тихо, но гневно. – Кто подстроил эту шутку?
