Страница 3 из 3
Он указал рукой на своих спутников, повернулся и пошёл обратно к землянкам. Через десять секунд его уже не было видно. Судя по скорости, майор от этого поручения избавился с большим облегчением.
Первый оказался сапёром.
В прошлой жизни я, как и большинство нормальных людей, был твёрдо уверен, что сапёр – это тот, кто мины ставит и снимает. Ошибается один раз, все дела. Хорошо, что здесь никому этого не сболтнул в первые дни, потому что узнал, чем эти люди занимались во время войны на самом деле.
Мины – от силы половина их работы. Инженерные войска в наступлении вообще пашут больше всех. Наводят переправы, строят и разбирают мосты, гатят дороги через болота, таскают понтонные парки, роют командные пункты, взрывают то, что мешает, и восстанавливают то, что взорвали немцы. Армия идёт вперёд ровно настолько, насколько сапёры успевают подготовить ей путь.
Одер без них не форсировал бы никто и никогда.
Так что понтон, на котором нам предстояло переползти на ту сторону, – исключительно их епархия.
Мужику было хорошо за сорок. Брезентовая куртка, резиновые сапоги выше колена. Он стоял, засунув руки под мышки, и смотрел не на нас, а на «Опель». Прикидывал габариты и вес, я по взгляду понял. Для него мы были грузом, а груз надо перетащить через реку и не утопить.
– Влезет, – сообщил он наконец. Непонятно кому. Кивнул сам себе и потопал куда-то вниз, к воде.
Вторым сопровождающим майора оказался как раз наш проводник. Обычный мужик в потёртом ватнике. С автоматом на груди, щетиной в палец и серым от недосыпа лицом. А вот глаза у него были цепкие, внимательные. Сразу видно – от такого ничего не ускользнёт.
– Старший лейтенант Шилов, – представился он тихо. Голос простуженный, хриплый. – Полковая разведка. Мне вас велено переправить на ту сторону.
– Капитан Карасев, – Мишка вышел вперёд. – Старший оперуполномоченный, командир группы.
Несмотря на то что главная роль досталась Светлову, реальные позиции в нашем дружном коллективе не поменялись. Вся ответственность и руководство остались на Карасе.
– Отлично, – кивнул Шилов, хотя чего он в данном факте увидел отличного, было непонятно. – Значит, так, гости дорогие. Паром сапёры уже подвели. Работа не быстрая, Одер тут широкий, течение дурное, тянуть будем тросом. Полчаса потратим точно. Это в лучшем случае, если всё пойдёт гладко. Загоняем вашу колымагу на понтон, перетягиваем на ту сторону. Делаем всё тихо. У фрицев на буграх наблюдение, и слышно над водой далеко.
Разведчик замолчал, вопросительно посмотрел на Мишку, ожидая подтверждения, что информация принята к сведению.
– Понял, – коротко сказал Карась.
– Дальше. – Шилов мотнул головой в темноту, куда-то в сторону реки. – Там есть дамбовая дорога, она идёт через всю низину. По ней вас и поведу. Сразу предупреждаю: с дамбы не съезжать ни при каких обстоятельствах. Слева и справа болото и наши же мины, ставили в феврале. Схему я знаю.
Старлей помолчал секунду, затем хмыкнул и уточнил:
– Приблизительно знаю. Так что лучше не рисковать. Дамба чистая, используем только её. Немцев там нет, но она у них как на ладони с высоток. Поэтому двигаться будем в темноте, без фар. Доведу вас до определённого места, покажу разрыв в их позициях. Дальше сами. Выберетесь на шоссе, вклинитесь в колонну. Немцы сейчас прут на запад, народу столько, что вашего появления никто не заметит.
Всё это Шилов излагал ровно, без интонаций, будто проговаривает маршрут в сотый раз.
– А вы как? – спросил я. – Имею в виду, как поведёте нас?
– Первую версту пешком, впереди. – Шилов сказал это как само собой разумеющееся. – Там дамба узкая и мины близко подходят к обочине, водитель в темноте не разберёт, где кончается насыпь. Я иду, он держится за мной. Потом станет пошире, тогда встану на подножку и буду показывать рукой.
Он повернулся к Сидорчуку.
– Старшина. Скорость пешая, дистанция шагов десять. Спину мою не терять. Если всё-таки потеряешь – стой и жди, не дёргайся. Я сам за тобой вернусь. Понял?
– Дык темно ж, товарищ старший лейтенант, – засомневался Ильич. – В такой темноте и слона хрен увидишь.
– Ну… – Шилов снова усмехнулся. Сразу видно, с юморком человек. С чёрным таким, военным юморком. – Я, конечно, не слон, однако есть хитрость.
Он вытащил из кармана скатанный кусок бинта, встряхнул, оторвал полосу и не глядя, привычным движением, обвязал её вокруг груди так, чтобы ткань легла между лопаток.
– Вот на это смотри, – сказал старлей Сидорчуку. – Больше тебя ничего не должно интересовать. Зацепился взглядом за светлую полосу и не отрываешься. Да… Вот ещё что важно.
Он обвёл взглядом всех нас.
– Взлетит осветительная ракета – все замерли. Мотор глушим, никто не шевелится. Я лягу на землю. Трогаемся, только когда погаснет.
– Товарищ старший лейтенант, – вылез вдруг Светлов. – Вы сказали, слышимость отличная. А как же мотор, когда по дамбе поедем?
– Слышимость это да, – согласился Шилов. – Только вы не путайте движение по открытой воде и дамбу. На пароме мотор глушим полностью, там мы посреди реки. На дамбе проще. До немцев версты полторы. Плюс ветер оттуда, а не туда. Ваша колымага на первой передаче тарахтит не громче телеги. Могут услышать, только если сильно постараются. Но не поймут, что именно едет, откуда, в каком направлении двигается. К тому же на их стороне моторы и без нас тарахтят без конца. Колонны идут на запад.
Он снова повернулся к Сидорчуку. Видимо, счёл, что объяснений достаточно.
– Главное, старшина, обороты не гони. Как только двигатель взвоет – вот тогда нас и услышат. Ползти будем как черепахи.
– Понял, – кивнул Ильич.
– Доведу до нужного места, покажу разрыв в их позициях. Дальше сами, – резюмировал Шилов. – Выберетесь на шоссе, вклинитесь в колонну. Немцы сейчас прут подальше от наших, народу столько, что вашего появления никто не заметит.
Он вдруг замолчал, внимательно оглядел всю нашу компанию.
Задержался на Светлове, у которого из-под распахнувшейся плащ-палатки выглядывал эсэсовский мундир. Переключился на меня, затем на Сидорчука. Наконец добрался до Карася. Взгляд у старлея был внимательный и, наверное, сочувствующий. Думаю, он понял, что переправляет на тот берег потенциальных покойников. Потому как, чего уж скрывать, путешествие нам предстоит такое, в котором один неверный шаг приведёт к очень хреновым последствиям.
Шилов достал папиросу, помял в пальцах. Прикурил, закрывая огонек ладонью, затянулся и выпустил дым в небо.
– Обратно как пойдёте? – спросил он вдруг.
Будто своим вопросом хотел дать нам уверенность, что это «обратно» вообще будет.
План возвращения у нас, конечно, имелся. В теории. Выглядел он примерно как «выйти к своим, ориентироваться по обстановке». Всё.
То, что осуществить данную часть операции будет не менее сложно, чем самое её начало, мы прекрасно понимали. А ещё понимали, что «выйти к своим» может получиться не у всех. Или вообще ни у кого. Поэтому реально собирались исходить из обстоятельств.
– Ясно, – сказал разведчик, не дождавшись от нас ответа.
В его голосе не было никаких эмоций, только обычная констатация. Человек задал рабочий вопрос, получил молчание и сделал вывод.
– Не боись, разведка, – усмехнулся Карась. – Мы обратно первым классом поедем. С оркестром.
– Ну-ну, – отозвался Шилов. – С оркестром это хорошо, мы такое любим. Ладно, гости дорогие, время поджимает. Езжайте за мной.
Он развернулся и пошёл к реке. Мы дружно прыгнули в машину, поехали вслед за старлеем. Наша операция вступила в свою активную фазу.
Я пристегнул правую Мишкину руку наручниками к стойке. Браслет щёлкнул негромко, но в ночи этот звук показался мне оглушительным.
Карась молча пошевелил плечом, повозился, устраиваясь удобно. Если это, конечно, вообще возможно, когда одна конечность у тебя висит на перевязи, а вторая зафиксирована железом.
– Нормально, – сообщил напарник с усмешкой. – Даже почти хорошо. С верёвкой было бы хуже.
На самом деле использовать именно наручники мы решили изначально, ещё на этапе проработки плана операции. Пленный, которого везёт офицер СД, просто не может быть связан. А вот солидные немецкие «браслеты» – самое то. Благо этого добра на трофейном складе тоже нашлось немало.
Шилов ушёл минут пять назад. Растворился в темноте, будто и не было человека. Перед этим стянул со спины бинт, смотал в комок и сунул в карман – обратно ему идти без метки. Сказал: «Прямо триста метров, потом влево, там просека. Через километр выйдете на шоссе». И всё, никаких напутствий.
Впрочем, у армейской разведки свои приметы. Они удачи никогда не желают. И не прощаются.
Сидорчук завёл мотор. Светлов надел фуражку, поправил козырёк двумя пальцами.
– Трогай, – бросил он по-немецки.
Теперь родной язык придётся забыть на всё время операции. Это важный нюанс, на котором можно нехило проколоться. Чисто на автомате, в самый неподходящий момент ляпнуть что-то на русском.
И тут дело не в уровне профессионализма, а в работе мозга. Если, к примеру, тому же Светлову случайно наступят на ногу, а он полчаса назад трепался с нами по-свойски, то мат у него вырвется исключительно русский. Поэтому даже между собой мы должны говорить на языке фрицев. Ну, пожалуй, кроме Карася.
Ильич завёл «Опель», машина покатила в сторону, куда указывал Шилов. На шоссе выехали в четверть второго ночи.
И сразу же встали.
Дорога и правда была забита намертво. В два ряда, борт к борту, вперемешку. Армейские грузовики с потушенными фарами. Легковушки. Тягач без прицепа. Автобус с выбитыми окнами. Реквизированный фургон, на борту которого ещё читалась надпись какой-то пивоварни.
Рядом с с машинами ползли подводы.
Длинные, с решётчатыми бортами, укрытые сверху брезентом на дугах. Одну тянула пара тяжеловозов, вторую – вол, третью, я не сразу поверил своим глазам, обычная корова. Лошадей у местных явно выгребли подчистую.
Причём выглядело всё это не как бегство, а как обычный переезд. Сундуки, перины, увязанная мебель, у кого-то торчала из-под брезента ножка швейной машинки. Люди собирались основательно, по-хозяйски, и, похоже, до последнего верили, что едут ненадолго.
Тут же, между машинами и повозками, шли пешие. С чемоданами, с мешками, с колясками. Кто-то катил велосипед, увешанный тюками так, что ехать на нём было невозможно.
К задку одной из подвод были привязаны две коровы. Они упирались, тормозили и мешали всем сразу.
Где армия, а где гражданские, вообще не разобрать. Всё смешалось. К тому же бравые солдаты вермахта уже не выглядели такими орлами, как в 1941-м, потрепали мы их изрядно.
Сидорчук аккуратно вклинился между грузовиком и повозкой, но это не дало ровным счетом ни хрена. Проблема заключалась в том, что движение выглядело как бестолковое топтание на месте с крохотными перемещениями вперёд. Десять минут стоим, не глушим мотор, три минуты едем. В результате каждого рывка получалось преодолеть не больше ста метров.
Я сидел, привалившись плечом к двери, держал МР–40 на коленях, смотрел в окно и вспоминал последние два часа.
Сначала мы сделали из Мишки настоящего пленного. Перевязь пришлось замочить в прибрежной жиже и вывалять в глине – белая тряпка у арестанта смотрится дико. Потом так же изговняли саму повязку. Следом окончательно добили гимнастёрку. Левый рукав у неё и так был разорван из-за руки, добавили ещё оторванную пуговицу, пятна грязи и выдранный внизу клок. Ремень сняли, погоны оставили. Мы везём офицера, у нас важный арестант в машине, это должно быть видно. Шинель накинули сверху, чтобы Мишка в одной гимнастёрке не окочурился.
Порошки со стрептоцидом, которые напарнику вручил доктор, он сунул в сапог. Потому как стрептоцид нам по-любому нужен, чтобы у Карася рана не стала хуже. При первой возможности надо будет её обработать, в меру того, как позволят обстоятельства, засыпать лекарство, потом снова вернуть перевязи убогий вид. Запасные бинты лежали свернутыми под сиденьем.
Тогда же мы оговорили ситуацию с наручниками.
Левую руку трогать нельзя. Она на перевязи. Приковать здоровую – самое то. К тому же на посту должны видеть не раненого страдальца, а опасного офицера, которого держат на коротком поводке. Иначе зачем конвой.
Ключ я сунул в Мишкин сапог, рядом со стрептоцидом. Если на посту случится заварушка и меня убьют, лезть через чужой труп раненой рукой – дурь. А вот до собственного голенища он по-любому дотянется.
План, конечно, такое себе, но всяко лучше, чем верёвка и надежда на фарт.
Сама переправа прошла на удивление буднично.
Мотор заглушили, машину закатили на понтон руками. Делали все молча, стараясь не производить лишнего шума. Потом паром пошёл по реке. Двигались медленно из-за течения, которое сносило нас правее. Если бы не опыт сапёров и не их деловитое упорство, хрен бы мы оказались в нужном месте.
Потом была дамба.
Шилов шёл впереди, метрах в десяти. Сидорчук тащился за ним на первой передаче, ориентируясь по белой полосе. Слева и справа лежало болото и наши мины. По центру – насыпь шириной в две телеги.
Один раз над низиной поднялась ракета.
Мы сделали всё, как велел Шилов. Ильич заглушил мотор, сам разведчик рухнул лицом в насыпь. Все замерли.
Белый свет качался на парашютике, и тени по дамбе метались, как живые. Мне в те секунды казалось, что нас видно от самого Берлина.
В реальности – вряд ли. От немецкого поста нас отделяло не меньше полутора верст. К тому же в ночи качающийся свет бил по глазам не только нам, но и тому, кто ракету запустил. Взгляд в таких условиях в первую очередь выцепляет движение, а мы не двигались. Тёмный прямоугольник на тёмной насыпи никого не заинтересует, если специально не всматриваться.
Мы изображали истуканов минуты две, пока догорала ракета. Потом ещё столько же ждали, пока глаза отойдут от вспышки, и только после этого, по команде Шилова, Сидорчук снова запустил двигатель.
Три раза разведчик останавливал нас поднятой рукой и уходил вперёд один. Возвращался, махал – двигайтесь. Что он там проверял, неизвестно.
Вот, собственно, и всё. Никакой стрельбы, никакой погони, никаких немецких дозоров.
– Опять затор, – сообщил Сидорчук по-немецки.
Я оторвался от окна и заодно от воспоминаний, посмотрел вперёд. По мне так не «опять», а снова. Он, этот затор, и не заканчивался.
Колонна проползла ещё немного, снова встала.
И тут, метрах в трёхстах от нас, замелькали фонари. Кто-то шёл вдоль потока навстречу движению и совершенно наглым образом светил прямо на людей. Немцы жмурились, жались друг к другу, но не отворачивались.
– Жандармерия, – негромко сказал Светлов, пристально вглядываясь вперёд.
Говорил Митя, естественно, по-немецки.
По обочине, мимо машин и повозок, двигались трое. Каски, плащ-накидки, автоматы на груди. А поверх накидок – то, что видно даже в темноте, потому что оно ловит любой отсвет. Металлические горжеты на цепочках. Пластина полумесяцем, с орлом и надписью – Feldgendarmerie.
Полевая жандармерия. Военная полиция вермахта. Организация, отдалённо похожая на наши комендантские патрули, только с полномочиями раза в три шире.
Занимались они ровно тем же, чем занимаются все военные полицейские во всех армиях мира. Регулировали движение на дорогах, охраняли мосты и переправы, конвоировали пленных, ловили мародёров, проверяли документы у всех, кто передвигается вне строя. Плюс на оккупированных территориях выполняли карательные функции. Устраивали облавы, угоняли людей в Германию. По этой части у нас к ним накопился отдельный, очень длинный счёт.
Формально жандармы подчинялись своему командованию. Фактически на дороге они были главной силой и страшилкой. Остановить могли кого угодно, включая штабного полковника. И конкретно в данном случае полковник останавливался, потому что спорить с этими мудаками себе дороже.
Немецкие солдаты прозвали их – Kettenhunde. Цепные псы.
Прозвище, надо сказать, точное. С той поправкой, что цепи на них давно уже не было, они получили свободу действий и расширенные полномочия. Потому что к марту сорок пятого жандармерия занималась в основном одним делом – ловила своих.
Работали эти граждане деловито. Подходили к машине или к повозке, светили фонарём, коротко бросали пару слов. Если ответ устраивал – шли дальше. Если нет, водителя или пассажира вытаскивали на обочину.
Пока они двигались в нашу сторону, успели выдернуть троих солдат. Молодых, лет по двадцать. Один пытался что-то объяснять, размахивая какой-то бумажкой. Жандарм забрал у него бумажку, посветил, скомкал и сунул себе в карман. Хоть в рожу не бросил, и то слава богу.
Всех троих отвели к обочине, метров на двадцать вперёд.
Там я разглядел ещё двоих жандармов и грузовик с откинутым задним бортом. Возле грузовика, под тентом, уже топталась группа человек в десять. Стояли смирно, сбившись в кучу, руки держали за спиной.
Схема работы простая. Патруль идёт вдоль колонны, проверяет всех, кто двигается на запад. Если что-то не устроило, задерживают и отводят к машине, там их принимают. Как машина наберётся, бедолаг отвезут. Куда – вопрос отдельный, но точно могу сказать: финал будет очень печальный.
– Ищут отбившихся, – тихо высказался Светлов. – Февральский приказ. Военнослужащий вне подразделения без подтверждённого предписания считается дезертиром. Разбираются на месте.
Про февральский приказ я знал.
В прошлой жизни, когда рыл архивы по «Колоколу», перелопатил гору всего смежного. В том числе читал про Standgerichte, летучие военно-полевые суды, образованные в феврале сорок пятого. Состав предельно простой – судья, партийный функционер и офицер. Всего трое. Заседание, если это можно так назвать, длилось не более пятнадцати минут. Решение обжалованию не подлежало и исполнялось немедленно.
Меня тогда позабавило сходство с другими тройками, которые после развала Союза наши либералы и псевдопатриоты использовали, чтобы ткнуть пальцем в «кровавый» режим.
Колонна снова дёрнулась вперёд, справа потянулись унылые, облезлые липы.
– Твою мать… – выругался сквозь зубы Карась.
Я проследил за его взглядом. Напарник смотрел на деревья и на то, что эти деревья «украшало».
Трупы. Два, если говорить точнее.
Висели на нижних суках, невысоко, метрах в двух над землёй. Так, чтобы с дороги было видно. Первый – молодой солдат в распахнутой шинели. Сапога на левой ноге нет, правая всё ещё обута. Второй вроде как постарше, в гражданском пальто поверх формы.
У каждого на груди виднелась картонка на бечёвке.
Фонарь в руках одного из жандармов полоснул по воздуху, очерчивая круг, и я смог прочесть надписи.
«Ich bin ein Feigling». Я трус.
«Ich habe die Truppe verlassen». Я покинул часть.
Написано было от руки. Аккуратно, крупно, по линеечке. Кто-то сел, взял чёрный карандаш, разлиновал картон, чтобы буквы не гуляли, и старательно вывел.
Вот эта линеечка меня почему-то взбесила сильнее остального.
Трупы – дело привычное. Как бы это ни звучало. Насмотрелся ещё в прошлой жизни. А уж тут, на войне, смерть вообще обыденное явление. Но чёртовы линейки реально вывели меня из себя. То есть перед тем как повесить человека на суку, кто-то потратил десять минут на аккуратность. Чтобы читалось хорошо. Чтобы издалека было видно.
Но самое отвратительное – на липах висели немцы, а мимо них шла колонна, тоже, между прочим, немецкая. И все эти «херры» и господа на повешенных даже не смотрели. Просто не замечали их. Обычная деталь пейзажа, вроде верстового столба.
– Не дергаться, всем сидеть спокойно, – тихо произнес Карась, – Говорить будет наш штурмбаннфюрер.
– Думаете, доберутся до нас? – шепотом спросил Сидорчук.
– Не думаю. Уверен, – спокойно ответил Мишка, – Машина слишком хорошая. Не похожа на остальные. Светлов, слушай мой приказ. Жопу порви, но вытащи нас отсюда.
Митя молча кивнул. Он сосредоточенно смотрел вперед, на приближающийся свет фонаря.
Не прошло и пяти минут, как рядом с нашим автомобилем раздалось громкое:
– Halt! Ausweise! (Стой! Документы!)
А мы как бы и так стояли. Двигаться было некуда – «Опель» упёрся в подводу, подвода в тягач. Перед тягачом маячили две коровьи задницы.
Сидорчук убрал руки с руля, чтобы жандарму, который светил фонарем было видно – никто никуда не собирается ехать.
Цепных псов было трое, действовали они грамотно.
Первый, тот самый, что орал, встал перед капотом, направил свой чертов фонарь прямо в лобовое стекло. Второй обошёл машину справа, остановился у заднего крыла, откуда ему просматривался весь салон через боковое стекло. Автомат он держал стволом вниз, но руку с рукоятки не убирал. Третий остался на обочине, метрах в пяти. Он вообще не двигался – просто хмуро пялился на нашу компанию.
Классическая расстановка. Так и должны работать те, кто не первый месяц шерстит дороги.
Луч фонаря прополз по Сидорчуку, скакнул назад, зацепил меня и остановился на Мишке. На его разорванном рукаве, на грязной тряпке перевязи, на погонах. На стальном браслете, пристёгнутом к стойке.
– Was ist das denn? (Это что такое?) – начал крикливый жандарм, шагнув к водительской двери.
Он так ошалел, увидев советского офицера, что даже фонарь опустил.
Договорить фриц не успел.
Светлов выбрался из машины. Молча. Не спеша. Захлопнул за собой дверь, вышел вперед и остановился в двух шагах от жандарма. Потом заложил руки за спину и несколько секунд просто стоял, смотрел немцу в лицо. Не говорил ни слова.
«Пёс» медленно поднял фонарь. Теперь свет падал не в салон, а на нашего «штурмбаннфюрера». Если говорить более конкретно, на его погоны и на ромб, пришитый к левому рукаву. Особенно хорошо фонарь высвечивал две буквы на ромбе – SD.
– Опустите фонарь, – тихо сказал Митя.
Рука фрица медленно пошла вниз.
– Ваше звание и фамилия, – коротко бросил Светлов.
– Обер-фельдфебель Кранц, герр…
Договорить фрицу лейтенант не дал. Резко взмахнул рукой, прямо перед лицом жандарма. Причем это был такой взмах, будто Светлов хотел отвесить Кранцу пощечину.
Затем «штурмбаннфюрер» вытащил из нагрудного кармана удостоверение, раскрыл одним движением и поднял на уровень жандармского лица. Не отдал в руки, а именно поднял и держал перед носом, чтобы тому было максимально неудобно проверять документ.
Обер-фельдфебель Кранц возмущаться не стал, просто молча уставился в «книжечку».
Я видел его физиономию через боковое стекло. Не могу сказать, что он испугался – жандармы народ тёртый, их так просто не проймёшь. Но что-то в нём изменилось. Появилось напряжение, что ли. Кранц весь будто подобрался.
– Прошу прощения, герр штурмбаннфюрер. Приказано проверять все машины без исключения.
– Кто приказал? – всё таким же ублюдочно спокойным голосом поинтересовался Светлов.
– Командование корпуса, герр штурмбаннфюрер.
– Хорошо, – кивнул Митя.
Он убрал удостоверение в карман и снова заложил руки за спину.
– Тогда слушайте меня внимательно, обер-фельдфебель. В машине находится задержанный, который представляет интерес для Шестого управления. Через какое время он окажется там, где должен оказаться, зависит в том числе и от вас. Я данный факт непременно отмечу, если возникнет необходимость объясняться. Какой будет отметка – вам решать.
Сказано это было всё так же тихо. Без крика, без угрозы, без единого лишнего слова. Именно поэтому прозвучало реально устрашающе.
Я посмотрел на второго жандарма, который стоял у заднего крыла. Этот нервничал заметно сильнее. Он даже убрал с автомата руку и сделал полшага назад. Мелочь, но показательная.
– Так точно, герр штурмбаннфюрер! – рявкнул Кранц и даже немного вытянулся вверх.
Хотя в его взгляде некоторое сомнение всё же имелось. Думаю, если бы не волшебные буквы СД, он бы не был столь покладистым.
– Что впереди? – Светлов кивнул в сторону машин и повозок, перекрывавших нам дорогу.
– Затор у Хоэнзатена, герр штурмбаннфюрер. Мост в одну колею, пропускают по очереди. Три-четыре часа потратите, не меньше.
– Объезд?
Митя вёл себя безукоризненно. Если бы не знал, кто он на самом деле, сто процентов принял бы за настоящего штурмбаннфюрера и махрового эсэсовца. Светлов говорил коротко, с таким выражением лица, будто делает жандармам великое одолжение.
Кранц замялся, потом всё же ответил.
– Есть просёлок направо, через полкилометра. Но по нему запрещено. Приказ – движение только по шоссе.
Митя помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы Кранц успел пожалеть о сказанном. Потом заговорил:
– Обер-фельдфебель… – в голосе комсомольца прорезалась самая настоящая сталь, – Я не спрашивал, что разрешено или запрещено. Я спросил, есть ли объезд.
– Есть, герр штурмбаннфюрер. Просёлок выходит на дорогу за мостом, километрах в шести.
– Мы пройдём? – Светлов подбородком указал на нашу машину.
– Должны. Легковая не грузовик. Грунт держит.
– Благодарю. – Митя чуть повернул голову, кивнул в сторону колонны. – Моя машина сейчас будет выходить из потока. Обеспечьте возможность свободного движения.
Это даже приблизительно не было похоже на просьбу. Приказ в чистом виде. Кранц отреагировал на него как и должен реагировать пёс на команду.
Обер-фельдфебель развернулся и заорал так, что дёрнулся не только грузовик впереди, но и, по-моему, коровы, привязанные к подводе. Второй жандарм тут же отлепился от нашего заднего крыла и рванул по дороге, разгонять затор. Третий сошёл с обочины, принялся криками помогать своим товарищам освобождать путь.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
