Страница 2 из 3
– Списали, – согласился Раабе. – Причём мне известно, кто именно.
– Хартман?
– Доктор – гражданский. Он ничего не решает. – Немец поморщился. – Решал тот, кто ездил с ним. Помощник. Именно он определял, кого забирать, а кого оставить.
– Фамилия? Звание? Должность?
– Не знаю, – покачал головой немец. – Имею в виду настоящие. Мы работали три недели, он велел обращаться к нему «господин Дитрих». Знаете, в СД в последнее время царит атмосфера всеобщего недоверия и паранойи.
Он помолчал.
– Но я вам его опишу. Рост средний, худой, лет тридцати пяти. На правой кисти между большим и указательным пальцами старый шрам, белый, поперёк. От укуса собаки, думаю. Глаза темно-карие, почти черные. Нос с небольшой горбинкой. Носит перчатки почти всегда. Хорошие, дорогие, из тонкой кожи.
– Что вы хотите? – спросил я прямо. – Вряд ли вам просто так захотелось рассказать мне о помощнике Хартмана.
– Хочу две вещи. – Раабе выпрямился на табурете. – Первая. Меня всё равно расстреляют, это вполне понятно и не обсуждается. Но я не имею желания гнить в следственной части четыре месяца. Допросы, очные ставки, трибунал, приговор. Хочу быстро. Пуля в затылок, и всё. Желательно в ближайшие дни.
– Не могу обещать. Я старший лейтенант, такие решения принимают на другом уровне.
– А вы постарайтесь, – усмехнулся Раабе. – Иначе разговор закончится прямо сейчас. Дайте слово. Я хорошо разбираюсь в людях. Вы относитесь к той категории, которая выполняет обещания из принципа.
Я подумал пару секунд, потом кивнул:
– Хорошо, даю слово. Второе?
Раабе посмотрел мне в глаза. Взгляд у него стал совершенно ясным, вся муть куда-то делась.
– Когда вы доберётесь до Кравинкеля… Заметьте, не «если», а «когда». Вы и правда волкодав. Вцепитесь – уже не отпустите. Так вот. Когда доберетесь и встретите там этого человека, имею в виду господина Дитриха, – убейте его.
Вот теперь всё встало на свои места. Немец не сдаёт своих под давлением, он платит по счёту. У него появилась возможность наказать виновного чужими руками, и он её не упустит. А еще мне стала понятна та обреченность, которую Раабе демонстрировал при первой встрече. Он просто понимал, что свои его реально похоронили. Сначала использовали, потом кинули.
– А если он мне будет нужен живым? – уточнил я.
– Живым он полезен минут десять. За это время вы получите от него всю необходимую информацию. Я в вас не сомневаюсь, у вас большие таланты в этом направлении. – Отто чуть склонил голову набок. – Смерть. Вот моя цена за документы и форму. Сначала моя, потом того, кто списал меня со счетов.
– Договорились, – ответил я и сразу же добавил: – Даю слово.
– Хорошо. Дом на Штеттинер штрассе. От переезда третий от угла, кирпичный, с зелёной дверью. Одноэтажный, во дворе колодец. Второе окно от крыльца заколочено доской. – Раабе говорил ровно, без запинок, будто зачитывал. – Внутри, в комнате слева, печь. За печью, в стене, вынимаются несколько кирпичей. Там всё. Удостоверение, командировочное предписание, разрешение на перемещение по линии Шестого управления. Форма в чемодане, под полом в кладовой. Половица у порога, приподнимается рукой.
Немец подумал немного, а потом добавил:
– В чемодане есть ещё кое-что. Возьмите. Пригодится.
– Что именно?
– Увидите.
Ну, спасибо. Прямо праздник какой-то.
Я позвал караульного. Тот моментально появился в допросной, забрал Раабе и повел его на выход.
Уже на пороге немец оглянулся:
– Старший лейтенант, еще одна маленькая просьба… В протоколе не пишите, что я все отдал сам. Напишите, что установлено в ходе следствия. Или что нашли при обыске. Как угодно.
– Какая вам разница? Вы же не собираетесь жить.
– Не собираюсь, – согласился он. – Но у меня в Магдебурге мать. И если однажды кто-то из наших откроет ваши бумаги, я не хочу, чтобы там значилось, что Отто Раабе всё отдал русским добровольно.
Следующие восемь часов превратились в настоящую гонку.
Сначала я поднялся на второй этаж, доложил Вадису всё, что смог вытащить из немца.
Результат, надо признать, генерала впечатлил. Пятнадцать минут наедине с арестантом, и на выходе мы получили адрес тайника, приметы помощника Доктора, а также подтверждение, что документы Раабе существуют не в моих фантазиях, а в конкретной стене за конкретной печкой. Александр Анатольевич выслушал, не перебив ни разу. Потом хмыкнул.
– Быстро вы, старлей, управились.
Прозвучало почти как похвала.
Естественно, пришлось сказать, что я пообещал взамен. Не про Дитриха, конечно. Только про две вещи, которые можно произносить вслух: Отто просил быстрый конец и определённую формулировку в бумагах.
Сообщать начальнику Управления, что я, помимо прочего, нанялся к фашисту в личные киллеры, – это, мягко говоря, было бы глупо.
– Формулировка… – повторил Вадис. – Ему-то какая разница? Его расстреляют.
– У него мать в Магдебурге, товарищ генерал-лейтенант.
Генерал уставился на меня. Смотрел долго. Он это великолепно умеет – смотреть молча, не мигая, пока собеседник сам не начнёт заполнять паузу лишними словами.
Лишних слов у меня не нашлось, поэтому я стоял и ждал.
– Пишите, как считаете нужным, – сказал генерал наконец. – Главное – результат, который мы получили. По первому пункту, насчёт быстрой смерти, ничего не обещаю. Не мой уровень. Но думаю, можно попробовать решить этот вопрос.
Меня такой ответ устраивал целиком. Я дал слово, что постараюсь, – вот, прикладываю все усилия.
– И ещё, – добавил Вадис. – Уточняю по времени, чтобы потом не хватались за голову. Выход в восемнадцать ноль-ноль. Не в полночь. К полуночи вы должны быть уже на той стороне, а не метаться по Управлению.
Вот с этого момента машина и закрутилась.
Александр Анатольевич связался по ВЧ с начальником отдела контрразведки армии, разговор занял четыре минуты, говорил в основном Вадис. Начальнику отдела удалось только вставить шесть фраз. Вернее, одну фразу шесть раз – «так точно».
Генерал приказал немедленно связаться с майором Ласточкиным. Задача простая – выехать по адресу, который поступит отдельно, изъять всё, что будет найдено. Ничего не открывать, ничего не пересчитывать. Доставить срочно в Управление. Ответственность персональная.
Адреса он не назвал. От армии до дивизии ВЧ не идёт, дальше обычный полевой провод, так что конкретные данные места начальник отдела всё равно по связи передать не сможет.
Александр Анатольевич опустил трубку на рычаг, вытянул из стопки чистый бланк телеграммы, придвинул ко мне через стол вместе с чернильницей.
– Шифром. Пишите адрес, старший лейтенант. Подробно, слово в слово, как вам его немец давал.
Я выполнил распоряжение, Вадис расписался внизу, в углу поставил категорию срочности.
– Отнесёте сами, – велел он. – Не через адъютанта.
Следующей точкой моей активности стало шифровальное отделение. Оно занимало две комнаты в конце коридора первого этажа. У двери стоял часовой, на двери не имелось никаких опознавательных знаков. Ни таблички, ни номера, ни даже буковки.
Часовой внимательно изучил бланк с подписью генерала и только потом стукнул костяшками по створке.
Открыли не сразу, внутрь, естественно, не пустили. Дальше порога в этой комнате не проходит вообще никто, включая начальника Управления. Приняли бланк через приоткрытую дверь, расписались в журнале, дали расписаться мне.
Всё. Бумага ушла.
Сейчас мой текст разложат по группам, наложат гамму и превратят в столбик пятизначных чисел. Столбик уйдёт телеграфом.
Только уйдёт он не Ласточкину. Фронт с дивизией напрямую не переписывается, ключи разные. Шифровка поступит на армейский узел, там её раскроют, прочитают и зашифруют заново – уже под дивизию.
Пока я суетился с шифровкой, Карась занялся поиском автомобиля. Нам нужна была трофейная немецкая тачка, не слишком пафосная, но в то же время подходящая для штурмбаннфюрера СД.
Светлов, которого уже ввели в курс дела, тоже отправился в трофейный отдел за пишущей машинкой с латинским шрифтом и всем, что к ней прилагается.
Митя умчался выполнять поручение в таком настроении, будто ему орден вручили. Он вообще выглядел неприлично счастливым. После того, как его позвали в кабинет и рассказали детали операции, лейтенант снова включил того дебиловатого комсомольца, которым он прикрывает свою истинную суть.
Вадис даже с сомнением переспросил Карася, уверен ли тот, что Светлов справится с задачей. Капитан с абсолютно серьёзным лицом заверил начальника Управления, что лучше Мити роль Раабе никому не сыграть. Сомнения Александра Анатольевича никуда не делись, но спорить с Мишкой он не стал. В конце концов, ему как командиру виднее.
Сам Вадис занялся решением вопроса нашего выхода на немецкую территорию. Тут хочешь не хочешь, а надо было согласовывать всё с соседями, со 2-м Белорусским.
Пока все были при деле, я занялся детальной проработкой легенды, потому что пока в некоторых местах она сильно провисала.
Со Светловым всё понятно. Он у нас штурмбаннфюрер СД Отто Раабе из Шестого управления.
А вот дальше начинались вопросы.
Штурмбаннфюрер, который в марте сорок пятого катается по Померании в одиночку и сам крутит баранку, – это не офицер, это анекдот. Значит, при нём должны быть люди. Как минимум шофёр. Желательно ещё кто-то.
Только вот люди при офицере СД не могут быть немыми, их тоже могут о чём-то спросить на посту или на самой станции. Мой немецкий можно назвать неплохим, Мишкин откровенно хреновый.
Поэтому…
Карась будет играть роль пленного. Русского пленного, естественно. Это объяснит и ранение, и незнание языка. Я стану конвойным, которого офицер СД взял в помощь для транспортировки арестанта. Конвойный может быть уроженцем той же Польши или Прибалтики, это допустимо. Отсюда мой зверский акцент. Но опять же, конвойного никто расспрашивать не станет. Его роль – молчаливое сопровождение. Идеально.
Осталась ещё одна позиция – нам нужен шофёр. Не для статуса, а как факт. Тачка будет немецкая, в ней ни я, ни Карась, ни тем более Светлов в случае какой-то технической аварии никогда не разберёмся. Кроме того, водим мы все трое неплохо, но не так, как надо для операции. Вернее, как водит Светлов, я не в курсе, возможно, он Шумахер советского разлива, но офицер СД сам за руль не сядет. В общем, с шофёром пока засада. Брать Зотова категорически нельзя. Карась сказал всё правильно, Лёня не умеет притворяться.
В двадцать минут двенадцатого в кабинете, где я занимался созданием легенды, появился Карасев. Он сразу с ходу промаршировал к окну, махнул мне рукой.
– Иди глянь.
Я поднялся из-за стола, подошёл к напарнику, который со счастливой физиономией пялился во двор.
На улице, прямо напротив крыльца, стоял «Опель». Закрытый кузов, четыре двери, тёмно-серый, весь в подтёках грязи.
– «Капитан», – сообщил Карась с интонацией человека, который только что вынес из горящего дома котёнка. – Тридцать девятого года. Из трофейного парка. Зверь, а не машина. Ну? Кто молодец?
Я заверил Мишку, что он не просто молодец, а настоящий волшебник, достал нам идеальный автомобиль. Потом осторожно принялся рассказывать ему легенду. Осторожно, потому что не знал, как Карась отреагирует на отведённую ему роль.
Капитан выслушал меня молча, все мои доводы. Ни разу не перебил.
Я закончил, уставился на товарища. Ждал резких возражений или хотя бы тяжёлого, выразительного вздоха с упоминанием всех моих родственников до десятого колена.
Предложить бывшему ростовскому марвихеру, нынешнему старшему оперуполномоченному, который ни под кого не прогибается, роль бесправного, связанного пленного – идея на грани фола.
Но Мишка, к моему удивлению, даже не поморщился. Он пожевал губами, быстро прикинул расклад в голове и вдруг криво усмехнулся.
– А что, старлей… Толково, – выдал Карась, потирая подбородок. – В этом что-то даже есть. Буду сидеть на заднем сиденье, зыркать исподлобья да молчать в тряпочку. С разговорами никто лезть не будет, соответственно, угрозы провала нет. Рука опять же раненая. Бинтами грязными замотаем – будет выглядеть очень правдоподобно. Идеальный маскарад.
Всё-таки Мишка – опер от бога. Эго своё засунул куда подальше, сразу оценил оперативную выгоду.
– Вот и ладненько, – кивнул я.
– Идём вниз, Соколов, – Карась мотнул головой в сторону двери. – Сам посмотришь на нашу карету вблизи. Зверь, а не машина!
Мы вышли из кабинета, спустились на первый этаж и вывалились во двор.
Картина перед нами открылась весьма забавная. Возле тёмно-серого трофейного «Опеля» происходило активное движение. Создавал это движение Сидорчук. Он наворачивал круги вокруг автомобиля, приседал, заглядывал под днище, любовно оглаживал полированные бока. Выглядел старшина при этом как та самая лиса из басни про ворону и сыр. Только в качестве сыра выступала немецкая тачка. Ильич только что слюни не пускал на неё.
Увидев нас, Сидорчук тут же бросился навстречу. Его широкое, простоватое лицо буквально светилось от неподдельного восторга.
– Товарищи командиры! – с ходу выпалил он. – Вы поглядите, какая цаца!
Старшина тут же крутанулся на месте и поскакал обратно к автомобилю. Замер возле него и ласково похлопал ладонью по гладкому металлу капота.
– Это ж песня, а не машина! «Опель Капитан»! Движок – рядная шестёрка, два с половиной литра. Пятьдесят пять лошадок! Прёт как танк, а идёт мягко, любую колдобину проглотит и не подавится. Подвеска передняя независимая. Кузов закрытый, несущий! Немец всё-таки умеет железо делать, стервец.
Сидорчук говорил всё это таким тоном, будто перед ним не машина, а любимая женщина, которую надо склонить к сожительству.
– Я ж такую ласточку аккурат пару месяцев назад перебирал! – гордо заявил он. – Досталась нам от бежавшего фрица. Там такое нутро… – старшина закатил глаза и причмокнул губами. – Просто чудо какое-то. Каждая шестерёночка на своём месте.
Мы с Карасём синхронно, не сговариваясь, переглянулись. Судя по всему, нам обоим пришла в голову одна и та же мысль – вот он, наш идеальный водила. Человек, который не просто умеет крутить баранку, а знает конкретно эту немецкую машину изнутри.
Правда, оставалась одна малюсенькая, но критически важная деталь. Сидеть за баранкой и отмолчаться на постах не получится, это подозрительно. Если фрицы зададут дежурный вопрос, шофёр должен что-то им грамотно гавкнуть в ответ.
Карась прищурился. Шагнул к машине, небрежно опёрся бедром о крыло и вкрадчиво поинтересовался:
– Слышь, Ильич… А скажи-ка мне, как у тебя с языком Гёте и Шиллера? По-немецки шпрехаешь?
Сидорчук растерянно посмотрел на капитана, потом на меня, словно не понимал, с хрена ли Мишка задаёт подобные вопросы.
– Дык… – почесал он затылок.
– Скажи что-нибудь на немецком, – перебил его капитан. – Что угодно.
Старшина пожал плечами и вдруг совершенно спокойно, с жёстким гортанным выговором, выдал:
– Jawohl, Herr Offizier! Das Auto ist bereit!
Произношение у старшины было… может, не чисто берлинское, но настолько уверенное и правильное, что любой обзавидуется. Никакого тебе классического рязанского «хенде хох».
Челюсть Карася медленно поползла вниз. Впрочем, как и моя. Прежде вопрос лингвистических талантов Ильича не вставал, потому что не было необходимости. Он просто крутил баранку и вносил свой вклад в работу контрразведки на уровне шофёра. А тут вдруг такой сюрприз.
– Охренеть… – только и смог выговорить капитан. – Ильич, а ты чего так чешешь-то?
– Дык со школы, товарищи командиры, – скромно потупился Сидорчук, хотя в глазах его плясали смешинки. – У нас немецкий вёл настоящий немец. Из поволжских. Карл Фридрихович. Ох и лютый был старик, царство ему небесное! За неправильное произношение указкой по пальцам лупил так, что искры из глаз сыпались. Мы у него тексты наизусть зубрили. Вот и вколотил намертво. Я ихнюю грамматику и выговор до конца жизни не забуду. От зубов отскакивает.
Мы с Мишкой снова переглянулись. Только теперь в глазах капитана читался откровенный, нескрываемый восторг.
Это было то самое оперативное везение, которое вытаскивает даже самые безнадёжные комбинации. Водила, который разбирается в трофейной тачке и при этом говорит по-немецки так, что ни один полевой жандарм не докопается, – идеально. Просто тютелька в тютельку.
– Значит так, Ильич, – резюмировал я. – Радуйся. Бросай облизываться, готовь свою цацу к дальнему выезду. Поедешь с нами.
К Вадису мы пошли уже втроём, вместе со старшиной. Генерал выслушал доводы, посмотрел на Сидорчука, поморщился и утвердил без единого вопроса. По-моему, ему в тот момент уже было всё равно, четверо в группе будут или пятеро.
Ильич, получив разрешение начальства, немедленно принялся хозяйничать.
Первое, что он сделал, – снял в «Опеле» заднее сиденье. Потому что сразу после утверждения его кандидатуры на роль водителя понеслись технические вопросы, которые были так же важны, как и состав группы. Например – куда девать тол? Мы так-то не просто покататься едем, в итоге нашей прогулки эшелон должен быть уничтожен.
В багажник взрывчатку не сложишь. На постах могут проверить, даже невзирая на документы Раабе. Штурмбаннфюрер СД с пленным – это одно. Штурмбаннфюрер СД с двадцатью килограммами тротила в багажнике – совсем другое. Объяснить это будет сложно.
Сидорчук решил задачу за час.
Под задним сиденьем «Капитана», над выштамповкой под задний мост, обнаружилась полость. Старшина выстелил её ветошью, аккуратно упаковал туда шашки, переложил тряпьём и поставил сиденье обратно. Снаружи – сиденье как сиденье. Продавливается, пружинит. Ни один фриц не докопается.
Детонаторы и шнур оформили отдельно. В «Опеле» запасное колесо крепилось изнутри к крышке багажника, Ильич ловко спрятал их прямо внутри колёсного диска под кожухом запаски.
Оружие пришлось брать немецкое. Два «шмайсера» отправились прямо в салон. Прятать их было бы верхом идиотизма. Конвоир без автомата на виду – это клоун, а не охрана. Мой МР–40 будет лежать на коленях, ствол Сидорчука – спереди, под рукой. Светлову достался «вальтер». Он у нас офицер, ему положено.
В тайник к толу Ильич сунул запасные магазины и пяток немецких гранат.
Единственное, что Карась оставил при себе, и, думаю, это было логично, – финка. Спрятал её под штаниной, как обычно.
Связанного пленного на предмет ножа в голенище на дорожных постах обыскивать никто не станет. Если такое случится – значит, мы уже провалились, и у нас и без финки проблем хватит.
Когда всё уложили, Мишка обошёл машину, открыл заднюю дверь, заглянул внутрь и присвистнул.
– То есть я всю дорогу как король, с мягким сиденьем под задницей. Эх… красиво жить не запретишь.
– Ага, – согласился я. – Главное, не забудь, что под твоей задницей ещё пара десятков килограмм тола.
Ласточкин дал обратную связь без десяти двенадцать, естественно, не напрямую, а через начальника отдела.
Нашли всё. Дом уцелел частично – крышу разворотило, правой половины считай нет. Зато печь стояла. Печи вообще крайне живучие. Стены рушатся, а они стоят как ни в чём не бывало. Половицы тоже оказались на месте, и всё, что под ними спрятано, тоже.
Дальше встал вопрос доставки, и вот тут я порадовался, что начальник Управления у нас Вадис, а не какой-нибудь любитель походить по инстанциям. Он проблему решил сразу, с размахом.
Машиной от Альтдамма до Ландсберга трястись часа четыре. Это если повезёт с понтоном, если не встанешь в хвост колонны и если водитель не утопит полуторку в мартовской каше, которая раньше называлась дорогой. То есть сверху накидывай ещё два, а то и три. Столько времени у нас не имелось.
Генерал буквально вытряс связной У–2 из эскадрильи связи. Причём вытряс фактически под личную ответственность и своё генеральское слово.
Кукурузник сел на поле за городом в тридцать пять минут третьего. Чемодан и документы, бережно завёрнутые в тряпочку, доставил Гриценко, опер Ласточкина.
В начале четвёртого груз оказался в кабинете, отведённом нам Вадисом для подготовки.
Первым делом распаковали тряпичный свёрток. Там лежали документы. Удостоверение СД на штурмбаннфюрера Отто Раабе, командировочное от Шестого управления и спецпропуск на перемещение. Потом занялись чемоданом. Фриц, кстати, не обманул. Содержимое нас и правда порадовало.
Пачка чистых бланков строительного управления, два пустых бланка удостоверений, каучуковая печать в жестянке, копирка и лента для машинки. Раабе не только жёг архивы – он зашифровывал адресаты, поэтому данный набор ему был просто необходим. А уж как он был необходим нам – словами не объяснишь. Это настоящий джекпот. Теперь у нас появилась возможность состряпать конвойное предписание на пленного. Плюс можно заменить фото на документах. Вклеить физиономию Светлова. Отдельный бонус обнаружился в боковом кармане – талоны на горючее.
Форма тоже имелась в наличии. Китель, бриджи, шинель, фуражка, сапоги.
Но главный сюрприз я нашёл под подкладкой крышки. Конверт, а в нём одиннадцать фотографий, сделанных для отчётности. Шесть кадров из штольни, пять – завод и причал.
На заводских снимках, с краю, вполоборота стоял худой мужик. Нос с горбинкой, на руках перчатки. Так понимаю, господин Дитрих собственной персоной. Но это ладно. Это полбеды. Гораздо важнее были фотографии, сделанные в штольне.
На заднем плане, за нагромождением лесов и каких-то станин, рабочие монтировали странную массивную конструкцию. Громоздкий металлический купол. Пока что один, хотя чисто теоретически должно быть два.
Для Карася или Светлова – обычная заводская железяка, деталь турбины или генератора. Ничего примечательного. А вот я эту приблуду узнал сразу – тот самый «Die Glocke». Даже при том, что в 2025 году он будет выглядеть немного иначе.
Впервые в жизни я очень пожалел, что не ошибся. Мои самые хреновые опасения подтвердились документально. Фрицы реально собирают именно чёртову приблуду шизика, и, судя по фото, работа уже на серьёзной стадии.
– Старлей, – окликнул меня Карась. – Глянь сюда.
Я обернулся.
Посреди комнаты стоял Митя Светлов. В кителе штурмбаннфюрера. Сидел он на нём, честно говоря, как на корове седло. Рукава закрывали кисти. Плечевые швы сползли на бицепсы. Полы висели мешком.
Раабе – крепкий, плечистый. Лейтенант чуть ниже ростом и по комплекции уступает. Митя попытался одёрнуть сукно. Стало только хуже.
– Товарищ капитан, – ровно произнёс Светлов. – В таком виде ехать категорически нельзя.
– Согласен, – мрачно кивнул Мишка. – Ты в этом на пугало похож, а не на офицера СД. На первом же посту всё пойдёт по женскому половому органу.
Я посмотрел на часы. Времени в обрез.
– Миша, нужен портной из хозвзвода, причём лучший. Пусть тащит машинку, ножницы и всё, что есть.
Карась метнулся к дежурному. Минут через тридцать в комнату ввалился пожилой старшина-каптенармус, до войны обшивавший, по его словам, половину Ленинграда. Окинул Светлова намётанным глазом, поцокал языком. Вынес суровый вердикт: внутри будет сплошное непотребство со швами внахлёст, но снаружи сделает конфетку. Работа закипела.
Пока комсомольца превращали в истинного арийца, мы с Ильичом смотались на трофейный склад, подобрали форму для себя. Я взял стандартный мундир фольксдойче, немца, рождённого в Прибалтике или в Польше, но призванного служить рейху. Сидорчуку нашли китель рядового. Мы конвой и водила, нам эсэсовские понты ни к чему. Меньше внимания привлечём.
К пяти вечера Светлов стоял перед нами одетый как с иголочки. Старшина своё дело знал крепко – китель сел идеально. Фотокарточку в ксиве Раабе к тому времени тоже успели переклеить, спецы из техотдела сработали чисто.
Оставалась последняя, но критическая проблема. Как нам в таком маскараде доехать до передовой и не словить пулю от своих же? Трофейный «Опель», внутри три фрица и один наш пленный. На первой же заставе расстреляют.
Вадис предусмотрел и это.
По нашим тылам мы должны были ехать, наглухо запахнувшись в советские плащ-палатки поверх немецкой формы. А впереди, расчищая путь, пойдёт «Виллис» сопровождения с офицерами СМЕРШ. Они проведут нас через все блокпосты прямо до окопов соседей.
Ровно в семнадцать пятьдесят пять мы выехали из города в сторону позиций 2-го Белорусского. Нас там ждали.
Наш «Опель Капитан» двигался чётко за «Виллисом», след в след, с расстоянием метров в пятнадцать. Немецкая машина оказалась раз в двадцать удобнее и комфортнее полуторки, это несомненный факт. Она мягко катила вперёд, переваливаясь на рытвинах разбитой просёлочной дороги.
Фары были затемнены по-фронтовому, остались только узкие щели, поэтому Сидорчук ориентировался не по дороге, а больше по красноватым точкам подфарников «Виллиса». Весенние сумерки в этих краях наступают быстро. При том, что время чуть перевалило за семь, нас уже окружала плотная серая пелена.
Вся наша компания сидела молча. Ильич, как и планировалось, за рулём, Светлов рядом с ним на пассажирском, мы с Мишкой устроились сзади. По предварительным подсчётам ехать до соседских позиций около трёх часов – самое то, чтобы задуматься, так ли разумно моё решение отправиться на чёртову станцию лично. Другой вопрос, что от этих размышлений толку уже нет. Процесс запущен. Теперь хочешь не хочешь, а надо довести всю операцию до конца.
Карась сидел рядом, прикрыв глаза, и всем своим видом демонстрировал полную отрешённость. Так понимаю, тоже думал. А вот Сидорчук выглядел вполне даже счастливым. То ли он до конца не понимал, в какой замес мы вписались, то ли восторг, с которым старшина управлял немецкой тачкой, перекрывал всё остальное. Например, здравомыслие и чувство самосохранения. Они у нашего шофёра отключились ровно в тот момент, когда ему доверили «Опель».
– Товарищ старшина, – оживился вдруг Светлов. – А скажите-ка что-нибудь по-немецки.
– Jawohl, Herr Offizier! Das Auto ist bereit! – выдал Сидорчук ровно ту же самую фразу, которой поразил нас с Карасевым.
– Хм… – озадачился лейтенант, затем развернулся и внимательно посмотрел на Ильича. – Ваш немецкий и правда хорош. Товарищ капитан сказал, у вас в учителях был немец? Поздравляю, он крепко вколотил в вас правильное произношение. Но вот суть сказанного… оставляет желать лучшего.
– Дык, а чего не так-то? – искренне удивился Сидорчук, не отрывая взгляда от белой метки на заднем борту «Виллиса». Эти метки ставили специально, чтобы в режиме светомаскировки, когда приходится ехать ночью, идущая следом машина видела в тусклом свете ту, что двигается впереди. – Я сказал: «Так точно, господин офицер. Машина готова». Всё ж по-ихнему.
– Запомните, товарищ старшина, – голос Светлова стал суше и жёстче. – В немецкой армии, а тем более в СД, обращаются строго по званию. Никаких абстрактных «офицеров». Никто не подумает, что вы издеваетесь. Хуже. Подумают, что вы вообще никогда не служили. И запомнят. Я для вас – герр штурмбаннфюрер. Старший лейтенант Соколов – герр унтер-офицер. И никак иначе. Уяснили?
– Понял, – буркнул старшина. – Значит, по званию. Есть, товарищ лейт…
Ильич осёкся, а потом с усмешкой отчеканил по-немецки:
– Jawohl, Herr Sturmbannführer!
– Именно, – кивнул Митя. – А теперь давайте потренируемся, раз уж есть время. Я скажу вам пять фраз. Пять конструкций. Вы их сейчас вызубрите так, чтобы они отлетали от зубов, даже если вас контузит взрывной волной. Первая: «Zu Befehl, Herr Sturmbannführer» – слушаюсь. Вторая: «Ja, Herr Sturmbannführer» – так точно. Третья: «Nein, Herr Sturmbannführer» – никак нет. Четвёртая: «Ich habe den Befehl ausgeführt» – приказ выполнен. И пятая, на случай если вдруг на посту к вам напрямую обратится проверяющий жандарм: «Ich bin der Fahrer» – я только водитель.
Светлов сделал короткую паузу, потом добавил тем же ровным, ледяным тоном:
– И самое главное правило. Вы молчите. До тех пор, пока я или наш унтер-офицер не отдадим вам прямой приказ, или пока вас лично, тыча стволом автомата в лицо, не спросят на контрольно-пропускном пункте. Всю беседу с немцами веду я. Ваше дело – крутить баранку и всем видом стараться демонстрировать исполнительность на грани с невидимостью.
– Zu Befehl, Herr Sturmbannführer, – чётко и жёстко, с тем самым гортанным выговором выдал Ильич.
– Вот и славно, – кивнул Светлов.
Я с любопытством наблюдал за диалогом Сидорчука и лейтенанта. Вернее даже за лейтенантом. Он снова изменился.
Это не было постепенным вживанием в роль, как делают актёры перед выходом на сцену. Никаких глубоких вдохов, бормотания под нос или настройки. Комсомолец, отличник, правильный и дотошный лейтенантик с чистыми глазами просто исчез в долю секунды. Щелчок – и его больше нет в машине.
Изменилась посадка головы. Ушла чуть сутулая, напряжённая спина – теперь на пассажирском сиденье сидел человек с прямой, по-настоящему военной осанкой и высокомерно задранным подбородком.
Взгляд – тяжёлый, брезгливо-равнодушный, с лёгкой долей того самого эсэсовского превосходства, которое невозможно сыграть, если не носишь его внутри. Губы сжались в жёсткую, циничную линию. Он даже дышать стал иначе – размеренно, словно цедил воздух сквозь зубы, оценивая окружающих как досадную помеху. Баран скинул свою шкуру, и теперь перед нами был самый настоящий волчара.
– Теперь по поводу вас, герр унтер-офицер. – Светлов вдруг резко обернулся ко мне, причём говорил он на немецком. – На вашем лице отражается слишком много мыслей и отчётливо видна печать интеллекта. Человеку с вашим званием такое не положено. Вы должны выглядеть глупее, чем есть на самом деле.
– Слушаюсь, герр штурмбаннфюрер, – с усмешкой ответил я по-немецки, стараясь придать голосу тупую солдатскую покорность.
Митю мой ответ порадовал, но не успокоил. Оставшиеся два часа дороги он решил потратить с пользой – устроил нам филиал языковой школы.
Лейтенант пришёл к выводу, что просто вызубрить уставные фразы – слишком мелко. В итоге наш новоиспечённый эсэсовец начал моделировать различные ситуации. По факту – задавал неожиданные, нелепые вопросы. Причём не просто задавал, а выкрикивал их резко, громко, словно часовой на блокпосту.
Светлов упорно пытался добиться, чтобы я и Сидорчук реагировали на них моментально. Требовал, чтобы мы не просто отвечали, а делали это с нужной интонацией, не задумываясь ни на секунду.
Ильич потел, сопел, но к концу второго часа начал выдавать короткие ответы на автомате, не отвлекаясь от баранки. Я тоже старался. Несмотря на бесячье поведение комсомольца, он был прав в своей упёртости. Ситуация может сложиться всяко, в том числе максимально неожиданно. Если мы будем готовы ко всему – это избавит нас от многих проблем.
Мишка терпел эту лингвистическую экзекуцию долго. Сидел нахохлившись и слушал наш непрерывный немецкий лай. Наконец, когда Светлов в пятый раз рявкнул на Сидорчука, требуя предъявить путевой лист, капитан не выдержал. Заворочался на заднем сиденье и хмуро пробасил из темноты:
– Товарищи герры. Если вы сейчас не заткнётесь, я сам начну по-немецки гавкать. А мне по легенде не положено, я пленный советский офицер. Запорю вам всю конспирацию к чёртовой матери.
– Терпите, товарищ капитан, – невозмутимо отозвался Светлов. – Тяжело в учении, но в бою – сами знаете.
– В гробу я видел такое учение, – буркнул Карась, однако больше не возмущался.
К позициям соседей из 2-го Белорусского мы выкатились в начале десятого. Дорога заняла почти четыре часа вместо трёх – по мартовской грунтовке в темноте быстрее не выходит, как ни старайся.
«Виллис» сопровождения мигнул фарами и встал. Мы затормозили следом.
Место оказалось глухое и какое-то промозглое, что ли. Как только выбрались из машины, сразу захотелось вернуться обратно.
Здесь, ниже устья Варты, Одер расходился на два русла. Между ними лежала широкая низина, пропитанная водой насквозь. Сплошного фронта у немцев в такой местности не было и быть не могло. Фрицы обосновались на «суше», в основном на буграх. Оттуда и старались держать под контролем всю территорию, что, естественно, физически было невозможно.
Предполагалось, будто русские не настолько ненормальные, чтобы лезть по болотам, низкой воде и чвакающему подобию земли. Недооценили нас фашисты. Впрочем, они вообще за четыре года войны так и не поняли до конца, с кем связались. Однако нам их «слепота» и недальновидность были только на руку. Между немецкими опорными пунктами зияли дыры в километр, а то и больше. Армейская разведка этими дырами пользовалась регулярно. Наши парни шастали на ту сторону как к себе домой.
Встречали нас трое.
Первым подошёл невысокий майор в чистой, не по-фронтовому опрятной шинели. Штабной, это видно сразу – сапоги начищены, планшет новый, и держится человек так, будто вот-вот начнёт что-то согласовывать. За ним, чуть позади, топтались ещё двое.
Майор коротко переговорил со старшим из нашего сопровождения. Тот протянул ему какие-то документы. Майор посветил фонариком, прочёл, кивнул. Затем расписался и отдал одну бумажку обратно.
Всё. Нас передали с рук на руки, как посылку.
Старший из сопровождения даже прощаться не стал. Молча махнул своим, прыгнул в машину. «Виллис» развернулся и укатил обратно в темноту.
Правильно, в общем-то. Меньше знаешь – крепче спишь.
– Майор Рудаков, – представился штабной, убирая оставшиеся у него бумаги за отворот шинели. – Приказ по вам я получил. Указано обеспечить переправу и проводника. – Майор обернулся, кивнул в сторону двоих, замерших сзади. – Обеспечиваю.
Говорил он ровно и деловито, без малейшего интереса к нашим личностям. Задачи вникать в подробности у него не было, соответственно, лезть с расспросами он не собирался. Приказ есть, приказ выполняется, а кто эти четверо и куда их несёт – не его печаль.
– Сапёры готовы, – продолжил Рудаков. – Проводник ваш тоже. Дальше по всем вопросам к нему.
