Павел Смолин
Плавбаза 1982
Глава 1
Железом грохнуло так, что я сел на койке.
За переборкой ответили коротким, сердитым матом. Загудел электродвигатель, и наверху заскрежетало, будто тяжёлый предмет потащили по металлу.
Я что, опять на судне?
Я успел повернуть голову и ударился лбом о верхнюю койку.
— Твою мать…
Потёр ушибленное место. Узкая ладонь легла на лоб, пальцы запутались в волосах. Волос было много. Я провёл по ним ещё раз, от затылка к темени, и застыл с поднятым локтем.
В каюте пахло влажной спецовкой, краской и чужими носками. У двери висело полотенце с синей полосой. За стеклом иллюминатора виднелась причальная стенка.
Я опустил босые ноги. Ступни нашли прохладный линолеум. Встал, привычно придерживая поясницу, и только возле умывальника понял, что придерживать незачем. Спина выпрямилась сразу. Правое колено, которое полагалось сначала согреть движением, тоже ничего не потребовало.
Из маленького зеркала на меня смотрел Витька Лапин.
Лицо худое, щека со следом от наволочки, под нижней губой — порез от вчерашнего бритья. На правой брови узкий белый шрамик. Волосы лезут на уши, взгляд совершенно дурацкий.
Мой взгляд.
Вчера мне было шестьдесят шесть.
Я разогрел суп, посмотрел телевизор, поставил сушиться вымытые чашки. Перед сном вспомнил про коробку с фотографиями в нижнем ящике шкафа. Хотел разобрать её на выходных. Потом лёг, натянув одеяло на плечо, потому что от окна тянуло.
Больше ничего.
Мой диван, тёмная комната и мысль, что завтра надо купить хлеба.
Я открыл кран. Вода ударила в раковину. Холодная, до ломоты в пальцах. Плеснул в лицо. Струйка затекла за ворот майки, и я вздрогнул всем телом.
За дверью застучали шаги.
— Лапин! Ты встал?
Отвечать пришлось сразу, пока человек не начал открывать.
— Встал.
— Шубин тебя искал. К семи велел быть.
Шаги ушли. Я посмотрел на часы, лежавшие возле кружки. Без десяти семь. Механические, с поцарапанным стеклом. Именно эти я потерял осенью, уже после рейса: оставил в бане.
Сейчас часы были здесь.
На переборке над столом висел календарь. На цветной картинке рыбачье судно резало синюю волну. Под картинкой крупно было напечатано: «1982».
Потом сел на край койки. Под ней стояли рабочие ботинки, один завалился набок. Шнурок на нём был оборван и связан узлом. Я помнил, как собирался купить новые шнурки. Кажется, весь рейс собирался.
В кармане брюк нашлись рубль с мелочью, бумажка с номером телефона и пропуск.
«Рыбоконсервная плавбаза Приморская заря».
Находка. Конец июня. Большой рейс на иваси.
Через несколько минут нужно было идти к человеку, который, сколько я помнил, умер ещё до того, как я вышел на пенсию.
Сверху опять грохнуло.
— Да клади ты ровно! — заорал кто-то.
Я выдохнул. Наклонился за ботинками.
Шнурок с первого раза завязать не смог. Зато опоздать к Шубину не хотелось по совершенно понятной причине: он этого не любил.
* * *
В коридоре пришлось посторониться перед мужиками со свёрнутым шлангом. За открытой дверью женщина, стоя на стуле, крепила занавеску. Работало радио.
Я спустился по трапу слишком быстро. На нижней ступеньке остановился, посмотрел на свои колени и зачем-то согнул ноги ещё раз.
Они гнулись без хруста и без той короткой паузы, когда ждёшь, прихватит или обойдётся.
— Лапин, тебе здесь потанцевать места мало?
Мимо прошёл широкоплечий парень с досками на плече. Я отступил и невольно засмеялся.
Завод встретил тёплым запахом смазки. Вымытое перед выходом железо казалось голым. Транспортёры стояли, у одной машины был снят кожух, вдоль прохода стояли ящики и лежали бухты. Две консервные линии уходили между стойками; я узнал их сразу, а вот расстояния помнил другими. В памяти проход был шире.
У верстака стоял Шубин.
Седины в волосах почти не было. На крепкой шее темнела полоска загара, рукава рабочей куртки были подвёрнуты. Он держал карандаш у самого грифеля и что-то отмечал в замасленной тетради.
Я остановился так резко, что идущий следом человек чуть не налетел мне на спину.
Шубин поднял голову.
— Явился.
— Живой, курилка, — сказал я.
В остановленном заводе было хорошо слышно. Карандаш замер.
— Ты это кому, Лапин?
Я не мог убрать с лица улыбку. Шубин нахмурился.
— Ты себя хорошо чувствуешь?
— Да. Спросонья.
— Тогда просыпайся. Здесь тебе не кубрик.
Он отвернулся к тетради, дав мне возможность перестать на него пялиться.
Возле верстака присел на корточки второй человек. Он перебирал свёрла, раскладывая их на чистой тряпке. Тёмные волосы, узкое лицо, тяжёлые веки. Рустам. Без усов, которые я почему-то мысленно ему пририсовал. Наверное, усы были у совсем другого человека.
— Доброе утро, — сказал я.
Рустам поднял глаза.
— Уже вижу, что доброе.
Шубин вырвал из блокнота листок и протянул мне.
— Нижняя линия. Подача пустой тары, привод транспортёра, крепления. По перечню. Сначала осмотр, потом скажешь, что нашёл. Ничего не разбираешь без меня.
Я взял листок. Написано было тесно, с сокращениями. Внизу отдельно стояло: «ЗИП — сверить».
— На верхней подача ещё со старым натяжением? — спросил я. — Там лучше бы сразу…
— На верхней у тебя задания нет.
Тон был спокойный. От этого почему-то стало хуже.
— Я только…
— Нижнюю осмотри. Если увидишь что-то ещё, доложишь. Сейчас электрики будут подключать для проверки. Смотри, чтобы тебя с твоими мыслями туда не затянуло.
Рустам отвернулся к свёрлам, но я успел заметить улыбку.
Я сунул листок в карман и пошёл за инструментом.
С Шубиным мы потом работали много лет. А он знал меня другим: недавно вернувшимся со службы парнем, который умел работать руками, любил поспорить и иногда путал одно с другим.
* * *
Инструмент пришлось искать.
Я точно помнил шкаф у поперечной переборки. Открыл дверцу, обнаружил внутри ветошь, пустую маслёнку и чужие сапоги. Постоял перед ними в недоумении.
— Если сапоги понадобились, размер сначала спроси, — сказал Рустам из-за спины.
Он поставил на верстак коробку и достал из неё несколько ключей.
— Инструмент где?
— Там, где вчера оставил.
Он кивнул в другую сторону.
Шкаф стоял возле стойки, за ящиками. На дверце изнутри белой краской было выведено «ЛАПИН». Последняя буква съехала вниз. Сам рисовал и тогда решил, что сойдёт.
Я взял ключи, фонарь и ветошь. Электрик показал, что останется обесточенным, а что собираются подключать для пробы, и велел без него к пуску не подходить.
У работы был понятный порядок, и от этого стало легче. Посмотреть крепления, пройти по приводу, проверить доступное руками, отметить непонятное. Над тем, куда делись сорок четыре года, можно было подумать позже.
Я присел у подающего транспортёра.
На нижней опоре виднелся потёк. Провёл по нему тряпкой, посветил, осмотрел место выше. Старое масло. После уборки просто не дотёрли. На болте крепления желобка остался свежий след ключа: недавно подтягивали.
А вот здесь, по памяти, должна была стоять косынка.
Я посветил под рамой. Никаких следов сварки.
Косынку я помнил: треугольная, с грубо срезанным углом, чтобы подлезать ключом.
Только поставили её, похоже, позже.
После этого рейса? В следующем году? Или на другом судне с похожим оборудованием?
Я сел на пятки и выругался.
Сорок с лишним лет работы — это здорово. Пока не требуется выяснить, в каком году ты видел конкретную железку.
Из-за транспортёра показались Рустамовы ботинки.
— Потерял что?
— Здесь рама не играла?
Он наклонился, посмотрел, куда я свечу.
— Когда?
— При работе.
— На этой не замечал. Крепление желоба подтягивал. Было отпущено.
Я кивнул на болт:
— Вижу.
— Тогда чего спрашиваешь?
— Проверяю.
Рустам пошёл дальше, а я выбрался из-под машины.
В голове начинала собираться давняя история, которую я пересказывал двумя фразами. Рейс вышел скверный. Рустам после него ушёл.
Что-то случилось с консервами. Был шум, были разговоры о потерях, потом мы сидели у знакомого на кухне и спорили, кто виноват. Молодой я пил, сердился и главным образом жалел собственные деньги. Рустам тогда тоже сердился, только по другому поводу. Мне казалось, он вечно чем-то недоволен.
Теперь я даже не мог вспомнить, на каком месяце всё произошло.
Я развернул листок и записал возле первой строки: «Осмотрено. Проверить в работе».
К девяти мы закончили с осмотром и с Шубиным проверили движение транспортёра. Перед пуском он обошёл участок, убедился, что никто не работает внизу, и только потом кивнул электрику.
Цепь пошла ровно. Пустые банки зазвенели, сталкиваясь на подаче. Я следил за участком, где раньше ожидал увидеть косынку. Ни заметного перекоса, ни дрожания сверх обычного.
Я доложил Шубину об осмотре. Про отсутствующую косынку промолчал: это была лишь моя догадка. Когда упомянул желобок, он кивнул:
— Рустам делал. У меня записано.
На следующем пуске одна банка легла набок. Человек у подачи остановил движение, поправил её, и проверку продолжили. Я отметил место, но делать выводы по одной банке не стал. Такое могло случиться просто при загрузке.
Шубин посмотрел на часы.
— Ладно. Теперь запасы. Вдвоём быстрее управитесь.
Рустам молча поднял с верстака опись.
* * *
Ящики стояли в тесном помещении за мастерской. Чтобы добраться до нижнего, пришлось вынести в проход два верхних. Поверх старых надписей на крышках были нанесены новые.
Рустам сел у дверей с описью. Мне достались ящики.
— Подшипники сначала, — сказал он.
— Давай.
Я вскрыл первый. Запах консервационной смазки вызвал в памяти другую мастерскую: бетонный пол, стакан с чаем возле точила. Уже на берегу, много лет спустя. Рустам переспросил:
— Сколько?
Я назвал маркировку и количество.
Он проверил по листу, поставил отметку.
Один пакет оказался подписан неверно. Внутри лежало то же количество, но другой размер. Мы развернули остальные, сверили, нашли нужное в соседнем ящике. Рустам зачеркнул старую надпись и написал новую так тщательно, будто оформлял приглашение на собственную свадьбу.
— Там и так было понятно, — сказал я по старой привычке.
Он посмотрел на меня.
— Сейчас понятно. А ночью понадобится?
Рустам сунул карандаш за ухо.
— Ты держи пакет, я бумагу заверну.
Мы работали до обеда. Несколько позиций пришлось отложить для Шубина: в описи стояло одно, по факту выходило другое, а решать, чем можно заменить недостающее, не нам.
В столовую мы пришли вместе, но сели порознь. Он заметил знакомого и пошёл к нему. Я устроился с краю длинного стола.
На подносе были щи, котлета с макаронами, хлеб и компот. Еда обжигала язык. Я ел быстро, потом заставил себя остановиться. Мог жевать с обеих сторон, без выбора мягкого куска. Поймал себя на том, что радуюсь этому сильнее, чем новому лицу в зеркале.
Я поднял голову и разглядел над дверью красные буквы про шестьдесят лет Союза. Ниже висело объявление о собрании перед выходом.
Я всё ещё ждал, что кто-нибудь скажет: ну хватит, Виктор, пора вставать, ты же хлеб собирался купить.
Компот закончился. Я посмотрел на ладони, перевернул их.
— Чего гадаешь? — спросил сосед.
— Смотрю, работать придётся.
— А ты куда нанялся?
Он придвинул мне корзинку с хлебом.
Я взял кусок.
* * *
После обеда сверку принял Шубин. Две позиции он нашёл в своей тетради, третью обвёл карандашом и сказал, что проверит заявку. Когда дошли до верхнего ящика, Рустам сам подал ему завёрнутую деталь.
Механик снял бумагу, посмотрел на маркировку.
— Это пойдёт. Остальное здесь есть?
Рустам кивнул.
— По закаточной сегодня ещё пройдёмся, — сказал Шубин. — И пометь на ящике, к какой машине комплект. Чтобы потом по всему заводу не искать.
Я вспомнил утреннюю рустамову аккуратность и взял карандаш без замечаний.
Вторая половина дня прошла у закаточных машин. Здесь банка получала крышку с плотно завёрнутыми краями — швом, от которого зависело всё содержимое. Я знал, как легко после нескольких удачных проверок перестать ждать неприятностей.
Рустам закрепил стойку с измерительным прибором, Шубин проверил установку. Я помогал, подавал инструмент и записывал то, что он диктовал. Механик несколько раз возвращался к одному из узлов, менял положение, проверял снова.
— Здесь как раньше? — спросил я.
— Что именно раньше?
Я едва не сказал: до того, как началось.
— До подготовки.
— Обслуживание сделали. Посмотри запись.
Он дал тетрадь. На полях стояла дата, дальше шли короткие строки. По этим записям было видно, что машину смотрели и до сегодняшнего дня. Был перечень сделанного и того, к чему ещё предстояло вернуться.
Я прочёл дважды.
Текущее состояние позволяло работать. Один узел требовал внимания, но между «требует внимания» и «сейчас всё развалится» лежала большая часть жизни любой старой машины.
— Глубже полезем, когда будет окно, — сказал Шубин. — Здесь время понадобится. На коротком перерыве раздербанить успеем, собрать уже не успеем.
— В перечне оставляем?
— Конечно оставляем. Зачем, думаешь, записано?
Я вернул тетрадь.
При проверке в движении мы стояли снаружи ограждения. Машина грохотала, банки уходили одна за другой, привычно меняя звук после каждого рабочего движения. Отобранные образцы передали на проверку. Позже пришёл ответ: по проверенному замечаний нет.
Я посмотрел на Шубина. Тот уже разговаривал с электриком, наклонив голову, чтобы расслышать за шумом.
В памяти осталось много обвинений, только я не знал, относились ли они к этой машине. Не помнил даже, кто первый их высказал. Зато сейчас сам видел проверки и людей, которые их проводили.
Я подошёл к столу, где лежала опись, и дописал место хранения комплекта.
Потом убрал инструмент и полез под раму за забытым фонарём. Моей необыкновенной мудрости хватило на то, чтобы о нём вспомнить.
Когда я вернулся в мастерскую, Рустам стоял перед Шубиным. Разговор шёл негромко, без свидетелей они, видимо, предпочли бы обойтись. Я поставил коробку у шкафа и принялся протирать ключи.
— Я не про сегодня спрашиваю, — говорил Рустам. — Сегодня я здесь, работу делаю. Мне надо понимать, на что дальше рассчитывать.
— Дальше в рейсе посмотрим.
— Мы уже посмотрели. Вы зимой так сказали.
Шубин положил карандаш.
— Рустам, я сейчас тебе должность из кармана не выну.
— Я не прошу из кармана. Вы сказали: подготовлю, дадут самостоятельный участок, можно будет дальше оформлять. Я подготовил. Что осталось?
Механик помолчал.
Я подумал: опять выколачивает себе место получше. Потом вспомнил, сколько работы он успел сделать за день.
— Комплектование ещё не закрыто, — сказал Шубин. — Будет решение, скажу.
— Когда?
— Я тебе ответил.
Рустам снял с верстака свою тетрадку. Не бросил, не хлопнул ею по ладони. Просто взял и убрал в карман. От этого разговор показался неприятнее, чем если бы они поругались.
— Понял.
Он вышел. Я продолжал протирать один и тот же ключ. Шубин посмотрел на мои руки.
— До дыр его вытрешь. Что по нижней?
Я доложил по порядку, оставив советы насчёт верхней линии при себе.
Он выслушал, забрал листок.
— Завтра повторим с подачей. Сегодня всё убери. Проход освободить, ящики на места. Крепёж не оставляй на машинах.
Я кивнул.
* * *
К концу работы руки пахли железом даже после мытья. На большом пальце появилась ссадина. Я разглядел её почти с удовольствием: настоящая, полученная сегодня, с понятной причиной.
Ящики мы с Рустамом вернули на места. Он держал тяжёлый край, я направлял, чтобы не зацепить дверной косяк. Разговоров не было. Закончив, он собрался уходить, но я его окликнул:
— Ты говорил, желоб подтягивал. Давно?
— Вчера. А что?
— Завтра ещё посмотрю при подаче. Одна банка легла на проверке.
— Я видел.
Он задержался у дверей.
— Только там по одной банке не поймёшь. Пустили мало.
— Знаю.
— Ну и посмотри.
Он ушёл. Я закончил убирать и вышел следом.
Возле трапа стоял Шубин. К нему подошёл мужчина с какими-то бумагами, спросил про увольнения на берег. Я услышал, что завтра после окончания дел людей будут отпускать до вечера.
Весь день я держался за машины и работу, потому что там хоть что-то поддавалось проверке. За пределами завода был берег, откуда везли запчасти и приходили люди.
