Теперь почему-то вспомнилась жёлтая эмалированная кастрюля. На крышке возле ручки был маленький скол. Ещё клеёнка с цветами и форточка, которую подпирали обломком деревянной линейки.
Мать открывала её, когда на кухне становилось жарко.
Я остановился посреди прохода.
Двадцать два года. Если мне двадцать два, ей сейчас сорок шесть.
Живёт в Находке. Приходит с работы, гремит этой кастрюлей и сердится, что сын перед рейсом почти не показывается дома. Я снова услышу её голос — тот самый, который с годами становилось всё труднее вспомнить.
У меня пересохло во рту.
Мужчина с бумагами ушёл. Шубин повернул ко мне голову.
— Что ещё?
— Завтра можно на берег?
— Если своё закончишь. До двадцати двух вернуться. Там у вахтенного узнаешь порядок.
Я кивнул и остался стоять.
— Тебе куда надо-то?
— Домой.
Он посмотрел на меня внимательнее.
— Ну так иди. Только сначала работу доделай.
— Доделаю.
Я поднялся по трапу и на этот раз шёл медленно, держась за поручень.
Мне надо было вспомнить, где лежит ключ от квартиры. Маленький, на треснувшем пластмассовом колечке. Я точно его носил. Или оставлял здесь, в каюте?
Потом понял, что ключ мне не нужен.
Можно просто позвонить в дверь.
Глава 2
Ключ нашёлся в мыльнице.
Я высыпал его на ладонь вместе с размокшим обмылком, посмотрел и сел на койку. Вот ведь куда положил. Чтобы не забыть, разумеется. Других причин не было.
До увольнения оставался почти целый день.
Я закрыл мыльницу и убрал обратно в шкафчик. Ключ сунул в карман. Потом достал, вытер и сунул в другой, застёгивающийся. Проверил пуговицу.
Всю ночь снились обычные вещи. Я ехал в автобусе, искал нужный поворот, почему-то выходил раньше. Просыпался, видел нижнюю сторону верхней койки и снова засыпал. Под утро наконец провалился так крепко, что Рустаму пришлось стукнуть в дверь дважды.
— Витька, живой?
— Уже.
— Тебя вчера тоже оживляли. У вас это семейное?
Я ответил ему что-то вполне молодое. За дверью хмыкнули.
На завод я пришёл вовремя.
Повторная проверка подачи ничего нового не дала. Тару пустили, потом остановили, проверили крепления. Я смотрел на желобок, у которого вчера легла банка, но сегодня банки шли послушно. Под ними двигалась цепь, всё звенело, но понять причину рывков это не помогало.
— Записывай как есть, — сказал Шубин. — А не как хочется.
Он, наверное, принял моё сосредоточенное лицо за желание непременно найти неисправность. Я записал: при проверке повторения не было.
Потом пришлось помогать с креплением ящиков. Шубин проверял готовность участка к выходу и находил удивительно много вещей, которые на стоянке всем казались устроенными превосходно. Банка с болтами на верхней полке. Длинный обрезок трубы за шкафом. Крышка, которую прислонили к переборке и собирались убрать ещё вчера.
— Море вам уборщицей нанялось? — спросил он.
Трубу убрали первой.
К обеду я успел дважды посмотреть на часы. После обеда перестал считать.
Человек в шестьдесят шесть лет может довольно убедительно рассуждать о терпении. Двадцатидвухлетний организм совершенно не желает слушать эту херню, когда до встречи осталось несколько часов.
* * *
В коридоре у жилых кают стоял худой парень с холщовым мешком. Из мешка торчали тапки, завёрнутые в газету. Перед парнем женщина перебирала какие-то бумаги.
— Это оставь у себя, — говорила она. — Это мне. Справку куда дел?
— Ир, я положил.
— Куда?
— Внутрь.
— Вот поэтому и спрашиваю: куда?
Она была постарше нас с Рустамом, с гладко убранными волосами и лицом человека, который уже решил три чужие проблемы, а сейчас обнаружил четвёртую. Я узнал её не сразу. В памяти Ирина всегда стояла в рабочей одежде, над линией, и разговаривала так, что слышали сквозь шум.
Юра. Её брат.
Он прижимал мешок к животу и смотрел на проход с таким выражением, будто надеялся увидеть пожарную команду. Любой пожар избавил бы его от необходимости ещё раз объяснять, где лежит справка.
— Лапин, подожди, — сказала Ирина, заметив меня. — Шубин у себя?
— На заводе был.
— Ты ему передай, если раньше увидишь. По Юре надо поговорить. Чтобы пока тяжёлое не таскал один, он спину…
— Я ничего не делал со спиной, — сказал Юра.
— Я знаю, что ты не делал. Поэтому и говорю.
Он отвёл глаза.
Я вспомнил этого парня гораздо позже, уже крупным мужчиной, с коротко стриженной головой. Откуда вспомнил — не понял. На каком-то береговом ремонте встречались? Или просто видел похожего?
Вчерашняя косынка научила меня не доверять таким картинкам с первого раза.
— Если увижу, скажу, что ищешь, — ответил я.
Ирина кивнула, снова занялась бумагами.
— Тапки-то зачем сверху положил? Выпадут.
— Не выпадут.
— Дай сюда.
Юра отдал мешок. По лицу у него одновременно прошли облегчение и такая злость, что я поспешил отвернуться. Знакомое дело. Сначала за тебя всё устраивают, потом ты стыдишься, что устроили, а отказаться уже неудобно: человек ведь старался.
Через полчаса я увидел Ирину возле мастерской. Она разговаривала с Шубиным сама. Значит, передавать ничего не понадобилось.
Я взял очередной ящик и понёс на место.
* * *
Перед уходом я вымылся, побрился и долго не мог решить, в чём идти.
В шкафчике лежали вещи, которые я когда-то считал хорошими. Рубашка с жёстким воротником, брюки, ремень с крупной пряжкой. Сейчас всё это казалось одеждой чужого сына. Натянул рубашку, посмотрел в зеркало и обнаружил, что сын получился вполне ничего.
На щеке осталась маленькая царапина. Молодая кожа, как выяснилось, не отменяла кривых рук при бритье.
В карманах проверил ключ, деньги, пропуск. За конвертом пришлось вернуться: Шубин велел по дороге занести бумаги человеку на берегу. Фамилию я повторил про себя трижды. На фоне того, куда шёл, любое поручение грозило вылететь из головы.
Вахтенный посмотрел пропуск, записал меня и напомнил время возвращения.
Я сошёл по трапу.
Под ногами оказалась неподвижная земля. Несколько шагов я шёл, всё ещё ожидая судовой тесноты: сейчас надо будет посторониться, пригнуть голову, переложить что-нибудь с дороги. Но впереди был свободный кусок причала, мокрые пятна на бетоне и человек на велосипеде. Человек придерживал на багажнике длинный свёрток, поэтому ехал криво.
Из-за складов тянуло тёплой пылью.
Находка.
Я знал этот город десятилетиями, но теперь он открывался мне с той стороны, которую я почти перестал помнить. Низкие деревья, пустое место возле знакомого дома, чужая вывеска. Там, где полагалось стоять магазину, был забор. Я даже шаг замедлил, прежде чем сообразил: магазин появится позже.
Зато автобусная остановка находилась там же.
Я занёс конверт, дождался, пока человек проверит бумаги, и получил короткое:
— Шубину скажи, принято.
Сказать, принято. Возвращение до двадцати двух. Пропуск во внутреннем кармане.
Я цеплялся за эти мелочи, чтобы не побежать.
Автобус подошёл почти сразу. Внутри пахло нагретой обивкой и чьими-то духами. Женщина у окна держала авоську, из которой торчал зелёный лук. Я встал возле задней двери, заплатил за проезд, ухватился за поручень.
Через две остановки потянулся было к выходу.
Не туда.
Я много лет ездил к матери другим маршрутом. Потом она переехала, а ещё позже я сам сменил квартиру. Несколько разных городов наложились один на другой. Сейчас мне предстояло попасть в тот, где я умел бегать по лестнице через две ступеньки и считал, что все старше сорока уже пожили.
У нужного поворота вышел.
Возле дома сохли доски. На лавочке сидели две женщины. Одну я помнил с палочкой и в пуховом платке; теперь она закинула ногу на ногу, курила и смеялась, запрокинув голову.
Я отвернулся раньше, чем она заметила мой взгляд.
Дом выглядел почти новым. Осыпавшийся угол, который мне всегда мешал обходить лужу, был цел. Металлической двери с кодом не существовало. Я толкнул обычную, деревянную, вошёл в подъезд и остановился у почтовых ящиков.
Пахло варёной картошкой.
Наверху хлопнула дверь. Кто-то крикнул ребёнку, чтобы не забыл панаму.
Я поднялся на свой этаж.
Ключ в кармане упирался в палец. Доставать его не стал. Нажал кнопку звонка.
За дверью передвинули стул.
— Сейчас!
Я зажмурился.
* * *
— Витя? А чего не своим ключом?
Она держала полотенце и вытирала руки. На щеке возле уха прилипла тонкая ниточка. Волосы были собраны кое-как, домашний халат на локте потемнел от воды.
— Мам.
— Что мам? Потерял?
Я обнял её прямо в дверях.
Она упёрлась ладонью мне в грудь.
— Погоди, я мокрая. Ты куда…
Потом замолчала. Одной рукой обняла меня за спину, второй так и держала полотенце.
Я помнил её маленькой, ссутулившейся от старости. А сейчас она была почти со мной ростом. И спина под халатом была крепкая, и волосы пахли мылом. Я пытался что-то сказать, но получалось только дышать ей в плечо.
— Что случилось? — спросила она уже другим голосом.
— Ничего.
— На судне что-то?
— Всё нормально. Просто соскучился.
Мать отстранила меня настолько, чтобы посмотреть в лицо.
Врать матери было трудно даже в двадцать два. Со всеми дополнительными десятилетиями легче не стало.
— Вить, ты заболел?
— Нет. Не выспался.
Она приложила ладонь ко лбу. Я чуть не засмеялся, но вовремя отвернулся.
— Заходи. Разулся бы сначала, моряк.
Я разулся. Ботинки поставил ровно, носками к двери. Мать заметила это, но промолчала.
Кухня оказалась меньше, чем я помнил. Жёлтая кастрюля стояла на плите. Под форточкой белела линейка с отколотым краем. На столе лежал нарезанный хлеб, прикрытый перевёрнутой глубокой тарелкой.
Я взялся за спинку стула.
— Руки мой. Сейчас разогрею.
В ванной узнал зеркало с чёрным пятном в углу, свою старую зубную щётку и мыльницу с трещиной. Над раковиной капал кран. Я завернул его сильнее, но капля собралась снова.
— Не затягивай! — крикнула мать. — Потом не отвернуть.
— Прокладка есть?
Она выглянула из кухни.
— Какая прокладка?
— Для крана.
— Вить, сядь поешь сначала.
Я вытер руки и сел.
Она поставила передо мной тарелку. Картошка, мясо, подливка. Отдельно огурцы, укроп, помидор, разрезанный на четыре части. Спросила, как кормят на судне. Я ответил, что хорошо.
— Ну и правильно. Вы там работать будете, а не отдыхать.
Я ел и слушал.
У соседки снова течёт сверху. На работе обещали заменить окно, но пока только посмотрели. В магазине дали хорошие полотенца, она взяла два, одно мне. Витя, не забудь потом забрать. И носки тоже. Те, что я принёс стирать, она давно выстирала.
Я ничего этого не помнил.
Как-то устроил свою память так, что в ней сохранились большие ссоры, смешные случаи, чьи-то похороны, работа, неприятности. А вот этот ужин исчез начисто. Сколько ещё таких было — сотни? Тысячи? Я сидел за столом, ел её картошку и наверняка думал о чём-то срочном, куда более интересном.
Сейчас хотелось, чтобы она ещё раз рассказала про окно.
— Ты чего молчишь? — спросила мать.
— Слушаю.
— Да? Надолго тебя хватит?
Она усмехнулась и села напротив с чашкой.
— Когда выходите?
— Утром, если больше ничего не изменят.
— Вот видишь. А я думала, ещё завтра зайдёшь.
— Я бы зашёл.
— Знаю я тебя.
Это было сказано без обиды, и оттого я опустил глаза.
Мать подвинула ко мне огурцы.
— Ты только напиши, как можно будет. Не жди, пока много накопится. Хоть два слова.
— Напишу.
— Адрес наизусть помнишь?
— Помню.
— А то запишу.
— Мам, я помню.
Она кивнула, как будто на этом мы окончательно договорились. Спросила про людей, с которыми иду. Я рассказал про Шубина. Про Рустама сказал, что толковый парень, хотя сказать это ещё вчера мне было бы труднее.
Мать пила чай, смотрела на меня поверх чашки.
— После службы повзрослел всё-таки.
Я едва не подавился.
— Есть немного.
— Немного, — согласилась она. — Посмотрим ещё.
* * *
После еды я всё-таки взялся за кран.
Мать принесла жестяную коробку, в которой хранилось всё, что когда-нибудь могло понадобиться для ремонта. Винты, обломок ручки, две шайбы, дверная петля. Прокладка тоже нашлась. Старая, но годная.
Инструмент лежал под ванной, завёрнутый в тряпку. Я перекрыл воду, разобрал головку, показал матери расплющенную резинку.
— Вот из-за неё.
— Я вижу.
Она держала фонарик так, что светил он главным образом мне в ухо. Я попросил направить ниже. Мать послушалась, потом всё равно наклонилась поближе.
Работы было на несколько минут. Я управился не сразу: неудобно, тесно, ключ срывался. Под конец пришлось вылезти из-под раковины, потянуть плечом и снова полезть.
— Не надорвись там, — сказала мать.
Я засмеялся.
Она посмотрела на меня с подозрением.
Когда воду открыли, кран молчал. Мать подождала, провела пальцем под носиком, потом сказала:
— Ну вот. А я всё собиралась слесаря звать.
— Чего же не звала?
— Да некогда. И дома сиди, жди.
Я убрал инструмент, вытер лужицу на полу. На коленях брюк осталось по мокрому пятну. В прежней жизни это испортило бы мне настроение до самого вечера.
Теперь просто сел так, чтобы быстрее высохли.
Мать принесла полотенца и носки, сложила на стул.
— Деньги-то у тебя есть?
— До рейса хватит.
— Я могу дать немного.
— Не надо. У тебя самой как?
Она махнула рукой.
— Нормально.
Я уже хотел задать сразу пять вопросов. Про сбережения, долги, крупные покупки, здоровье. Поймал себя на этом и вместо допроса спросил, что за окно обещали заменить.
Выяснилось, что на работе. Домашнее пока держится, только закрывается плохо. Ещё нужно было подремонтировать обувь к осени, но это мать называла не расходом, а «потом схожу».
Я запомнил.
Сейчас в кармане лежали рубли на дорогу и мелочи. Вынуть их с важным видом и назначить себя семейным кормильцем было бы довольно смешно.
— Я после рейса откладывать начну, — сказал я.
— На что?
— На жильё. Ну и запас, чтобы не от получки до получки.
Мать перестала складывать носки.
— Это тебе кто посоветовал?
— Сам подумал.
— Хорошо подумал. Только ты вначале вернись. А то у тебя прошлый раз тоже были планы. Сначала одни, потом другие.
— Знаю.
Я их не помнил. Вероятно, планы были прекрасные. В двадцать два других обычно и не строят.
— И домой чего-нибудь купим, — добавил я.
— Домой у нас всё есть.
— Кран видел.
— Кран ты уже сделал.
Она улыбнулась, и на щеке появилась складочка, которой я совершенно не помнил. Я смотрел на эту складочку, пока мать не спросила, что такое.
