Я понимал.
— И поэтому вам приходится петь? — сообразил я.
— Ну да. Ротозеев часто отправляет меня как певицу на корпоративы своих знакомых или просто нужных людей. Я хорошо пою, голос вполне сохранился, и меня с удовольствием приглашают на подобные мероприятия. А я довольна. Пусть хоть десять-пятнадцать процентов попадает мне в руки — но эти полторы-две тысячи тоже ведь лишними не бывают. А на новогодние, рождественские, на Восьмое марта ставка еще вдвое поднимается. Вот за этот Новый год я заработала пять тысяч…
— То есть вы хотите сказать, что всю ночь пели и заработали пять тысяч? — еле сдерживаясь, спросил я.
— Ну да. Ведь Ротозееву тоже нужно и отвезти меня, и одеть, и самому одеться — он же, как агент, находит людей, которым это интересно. Ну и вот… А я им тогда пела романсы — старинные, народные, больше белогвардейские. Я всегда их очень хорошо исполняла, с юности…
Она еще что-то говорила, говорила, а меня словно током прошибло. И тут она сказала:
— Но не думайте, я же не одна езжу. Вон Исаак Маркович тоже со мной. — Она кивнула на сухонького старичка: тот стоял у стола с чашкой чая и с наслаждением ел рогалик.
— А он что, тоже поет?
— Нет, он сам пишет юмористические фельетоны и рассказывает их. Представляете, в таком возрасте у него замечательная память, он наизусть это все помнит. Людям очень нравится, они всегда смеются. Но, конечно, больше трех фельетонов он рассказать не может, поэтому и зарабатывает вполовину меньше моего. Ну, даже тысяча для него — это очень хорошо, он много курит, ему как раз хватает на сигареты.
Я чуть за сердце не схватился. Получается, Ротозеев сдает талантливых стариков на корпоративы, а деньги кладет себе в карман? Эксплуатирует пожилых людей?
— Вы говорите, десять-пятнадцать процентов? — пораженно сказал я.
— Ну, не всегда десять-пятнадцать, может, иногда и чуть меньше, смотря сколько номеров просят, — почему-то заюлила она.
— Сколько Ротозеев взял себе за этот Новый год? — напрямик спросил я.
— Ну, я думаю, тысяч сорок… — вздохнула она. — А может, и больше.
«Обалдеть», — подумал я. Ему — сорок, ей — всего пять, а она, вместо того чтобы праздновать Новый год, в таком возрасте всю ночь пела романсы.
— Простите, а чем еще промышляет Ротозеев? — вкрадчиво спросил я. — Кроме того, что возит вас петь на корпоративы?
— Ну, много чем. Вон, например, Кирилловна и Филипповна — руки золотые, вяжут платья ирландского кружева. Вы же представляете, сколько стоит одно такое изделие? Ну и вот…
— И он тоже все забирает себе?
— Да ведь сами смотрите: он предоставляет им нитки, бусины, крючки, все вот эти доски, специальные манекены, он находит клиентов, делает рекламу… — неуверенно перечислила она и запнулась. — В общем, где-то они, конечно, имеют больше, но одно платье ирландского кружева полгода делают.
— И сколько же конкретно они имеют?
Она задумалась:
— Как-то Кирилловна говорила, в прошлый раз восемь тысяч пятьсот получила.
Я едва не задохнулся от возмущения. Я знал, сколько стоят такие платья: у Беллы было одно, еще в те времена, несколько лет назад, и обошлось оно тысяч в сто шестьдесят, а то и больше. Сейчас они и того дороже. То есть эти милые старушки полгода вяжут тонюсенькими крючками ирландское кружево, мотив за мотивом, потом иголками собирают все в платье — а Ротозеев его продает и кладет деньги себе в карман. А старушкам сует какие-то копейки — на мармелад да на крем для рук. Это же просто ужас!
— Что еще? — отчетливо скрипнули у меня зубы.
— Нет, нет, нет! — замахала руками актриса, увидев выражение моего лица. — Я и так вам уже чересчур много рассказала. Дальше я молчок!
— Достаточно, — сказал я и решительно направился обратно в кабинет. Больше сомнений в том, правильно ли мы поступаем, у меня не было.
— Это безобразие! Вы еще пожалеете! Вы не имеете права! Меня оклеветали! — верещал, брызгая слюной, Ротозеев, когда я открыл дверь. Ему что-то пытался доказать Терновский, но директор впал в истерику и никого не слушал.
— А ну тихо! — рявкнул я, все еще под впечатлением от рассказа Зинаиды Германовны.
От неожиданности Ротозеев заткнулся на полуслове, из него словно воздух выкачали.
— «Не виноват»? Что ж, возможно, мы ошибаемся.
— Вот! — аж подпрыгнул Ротозеев. — Я всегда считал вас разумным человеком.
— Подождите, — оборвал его я. — Давайте поступим иначе. Может, действительно мы ошибаемся. — Я проигнорировал изумленный взгляд Карасева и задумчивый — Капитолины Леопольдовны. — Поэтому давайте-ка сейчас выйдем в холл и спросим у стариков. Пусть они сами скажут.
— Что?! Что вы такое говорите?! Я никуда не пойду! — возмутился Ротозеев. — Вы не имеете права!
Но Прохор Евграфович схватил его за шкирку и, легонько подталкивая к выходу, поволок в холл. Мы все устремились следом.
Когда мы появились в зале, старики уже разделили рогалики и пили чай, радостно переговариваясь. Актриса задумчиво стояла у окна, барабаня пальцами по замерзшему стеклу, и о чем-то размышляла — возможно, уже жалела, что все мне рассказала.
— Уважаемые товарищи! — громко, на весь холл, сказал я.
Какой-то старичок одобрительно кивнул — советское прошлое было у всех, и такое обращение им нравилось.
— Прошу буквально минуточку внимания! Сейчас перед нами стоит ваш директор. И он утверждает, что вас не обижает и ко всем прекрасно относится. Поэтому я попрошу вас: глядя ему в лицо, пусть каждый скажет все, что о нем думает. Наша комиссия должна разобраться, действительно ли мы оклеветали человека, считая, что он не дает вам нормального питания и лишает праздников. Скажите сами!
Старики подхватились с мест и плотным кольцом окружили нас.
— Да он обманывает вас!
— А меня на мою надбавку за ветерана труда облапошил! — воскликнула старушка, гневно потрясая сухеньким кулачком.
— А меня летом на рыбалку не отпустил! — проворчал какой-то дед.
— У меня уже два раза всю пенсию забрал! Я хотел двоюродному племяннику на рождение ребенка послать немножко — а он не дал даже трех тысяч! — пожаловалась еще одна старушка.
— А я…
— И у меня!.. — полетели со всех сторон возмущенные крики.
Я слушал это, и волосы шевелились у меня на голове. Столько прегрешений — вроде и по мелочи, но над кем? Над беззащитными стариками! У которых всей радости-то — редкий поход на рыбалку да новый носовой платок.
— И у нас в столовой нет рыбного дня! Вместо этого постная каша в четверг! — наябедничал сутулый дедок. — А я рыбу очень люблю! Но не помню, когда и ел.
— И мясо у нас очень редко бывает, — свирепо сказала низенькая старушка в платке.
Я кивнул своим мыслям — по состоянию этих людей и без анализов видно было, что белка они недополучают.
— А еще он нам видик не дает смотреть! Говорит, электричества много уходит! — закричала другая старушка. — А я из дома привезла свой любимый видик, мне покойный муж еще в двухтысячном подарил! И у меня двести кассет с индийскими фильмами! Про Зиту и Гиту и про Джимми! А он не разрешает, говорит: смотрите телевизор. А что там сейчас показывают — ерунду только!
— А нам не разрешил кошку во дворе кормить! — опять неслись обиды стариков. Они припоминали все, каждую мелочь — даже оторванную пуговицу, взамен которой не дали новой.
Одна особенно бойкая старушка настолько разохотилась, что подскочила к Ротозееву и гневно в него плюнула. Это послужило сигналом: старики начали подходить и тыкать его сухонькими кулачками, плеваться и грозить разными нехорошими словами. Если бы не Прохор Евграфович с парнями, мне кажется, они бы Ротозеева на месте разорвали.
Его затащили обратно в кабинет — бледного, перепуганного. Директор вытирал лицо платком, комкая его в трясущихся руках. Глаза у него бегали. В том, что он виноват, сомнений больше не оставалось.
— Так, — сказал Карасев, с презрением глядя на Ротозеева. — Собирайся и уходи.
Без пяти минут бывший директор ошалело уставился на него.
— Ты здесь больше работать не будешь, — тихо говоря каждое слово, сказал Карасев. — Община считает, что ты плохо относишься к нашим старикам. Мы тебе их доверили — а ты вот как! Зато сам икру жрешь, скотина. Пошел вон!
— Да вы, да вы… — забормотал Ротозеев.
— Это только начало, — со скрытой угрозой добавил Терновский; вся эта сцена его потрясла. — Мы еще перепроверим показатели здоровья у всех пациентов этого дома престарелых и подадим на вас в суд.
— Руки коротки! — вякнул Ротозеев, но прозвучало это неубедительно.
— У нас, если что, и юрист рядом, — поддержала жениха Маруся, кивнув на Наиля, потом посмотрела на Еву и добавила: — Точнее, два юриста.
Ева улыбнулась — ей это понравилось.
В общем, очень быстро Ротозеев сообразил, что сопротивляться бессмысленно.
Карасев посмотрел на него и сказал:
— Сроку тебе — неделя. Потому что праздники. Чтоб через неделю духу твоего на территории Моркинского района не было!
— Ну как же, у меня семья, дом…
— Дом у тебя до завтра купят, — сказал Карасев. — За это не беспокойся, и цену дадут нормальную. Мы не обманываем и не наживаемся. Но видеть тебя здесь не желаем — ни тебя, ни твою семью. Все.
Сказав это, он кивнул мне на прощание и молча вышел из кабинета. Ротозеев сидел за столом, обхватив голову руками, и слезы текли у него по щекам. Видимо, осознал наконец, что за серьезная сила этот Карасев. Поняли это и все наши — и прониклись.
А возвратившись в санаторий, мы обнаружили возле забора группу людей и большой фургон. Охранник стоял и виновато разводил руками, что-то пытаясь объяснить. Я подошел поближе:
— Что такое?
— Сергей Николаевич, — сказал дядя Юра. — Я вам звоню, звоню и дозвониться не могу.
Я удивился, полез в карман — и правда, телефон разрядился. За всеми переживаниями и не заметил.
— Извините, телефон сел. Так что тут у вас случилось?
— Да вот приехали, говорят, что привезли груз. А мне никто ничего не сказал. Вы мне не говорили, вот я и не знаю, что делать. Вам звоню, звоню…
— Мы из Казани, — сказал рыжеватый мужичок. — Фирма «Казань-Логистик», привезли вам сейф. Распишитесь и примите товар. Куда грузить?
— Какой еще сейф? — удивился я.
Пока я разговаривал, из остальных машин повыходили все и окружили нас.
— Что за сейф? — переспросил я.
— Ой, Сергей Николаевич! — охнула Ева. — Это я заказала.
— Зачем? — Я даже растерялся: у нас не настолько много денег, чтобы заказывать такой огромный сейф — он был размером почти с холодильник.
— Ну, для вашего порошка, — тихо пояснила она.
Я невольно восхитился: какая же она молодец, умница! «Вазорелаксин-икс» стоял у меня в запертой комнате. Но если те трое придурков сумели залезть во флигель, то, узнав об эффекте порошка, найдутся и другие желающие — взломают любую дверь. А так, в сейфе, его никто не достанет.
— Отлично, — одобрил я и велел охраннику: — Открывайте ворота! Кстати, погрузка оплачена?
— Оплачена, — с тяжким вздохом сказал один из мужиков и скривился: сейф и впрямь был неподъемный.
— Ну так выполняйте, — сказал я с улыбкой. — Несите в тридцать шестой кабинет, это на втором этаже. Япар, покажи куда…
А через двадцать минут мы все собрались в этой комнате: я, Терновский, Александра Ивановна, Самарцев и даже Маруся. Она была бледная и то сжимала, то разжимала пальцы — очевидно, ей сделалось не по себе. Райка сидела на краю кушетки, уже настроившаяся. Плечи ее были опущены, как и уголки губ. Пальцы слегка подрагивали.
— Раиса Васильевна, спрашиваю в последний раз, — мягко сказал я. — Вы точно решили? Еще не поздно передумать. Мы предупреждали: риски могут быть какие угодно.
Она вскинула на меня полные боли глаза.
— Сергей Николаевич, — хрипло сказала она. — А для меня и выхода другого нету. Или сопьюсь и стану овощем, или что-то пойдет не туда с этим порошком. Но тут хоть есть шанс, что все будет хорошо, как у тех мужиков. А там уже никакого шанса нет, теперь я это понимаю очень хорошо.
Я вздохнул. Маруся забрала у Райки расписку о том, что та предупреждена о возможных рисках. Самарцев протянул ей мерный стаканчик с разведенным порошком «Вазорелаксина», а Александра Ивановна подала стакан воды, чтобы запить. Маруся отвернулась к стенке, стараясь не смотреть, губы ее дрожали.
Раиса взяла стаканчик, выпила и прикрыла глаза.
Мы все затаили дыхание. Проходила секунда, две, три… Райка сидела, и на лице ее не двигался ни один мускул. «Господи, неужели превратилась в овощ?» Видимо, такая мысль возникла не только у меня, а у всех наших, потому что Самарцев и Сашуля быстро переглянулись и опустили глаза. У меня сжалось сердце, и я уже прикидывал, что скажу ее сыну Борьке и как буду потом смотреть ему в глаза.
Но тут Райка выдохнула и посмотрела на нас нормальным, осмысленным взглядом.
— Ну, как ты? — озабоченно спросил Терновский, не выдержав первым.
Она пожала плечами, посмотрела удивленно и сказала:
— Да нормально, как и было.
— Ты что-то чувствуешь?
— Да нет вроде… чуть-чуть изжога мучает. Ну так это с утра: поела жареных беляшей. А так все нормально.
Мы просидели возле Райки еще часа три. Говорили о всяком, спорили о дальнейшей судьбе Ротозеева, возмущались его отношением к старикам, прикидывали, что делать дальше. А Райка все это время сидела, слушала нас с живым интересом — и хоть бы что.
Наконец мы разошлись. По графику первым сегодня дежурил Самарцев — полтора часа, а потом его сменял я. А пока ушел к себе и лег: хоть эти полтора часа подремлю. Вымотался за день так, что сил уже не осталось.
И только-только я смежил веки, как меня разбудил крик:
— Священная роща горит!
Глава 6
Даже не помню, как накинул пуховик: перед этим я упал одетым буквально на часок, поэтому обулся не глядя и торопливо выскочил наружу, позабыв даже о шапке. На морозе меня встретил густой едкий запах дыма и взволнованные голоса вдали.
Недолго думая, я со всех ног побежал туда, где кричали. Ледяные иглы воздуха врывались в грудь вместе с едкой гарью, мороз кристаллизовал этот дегтярный смог, царапал горло и вызывал кашель, который выворачивал наизнанку и превращал каждый вдох в пытку. Единственная мысль билась в голове: что же теперь будет?
И тут навстречу мне выскочил Сарман.
— Где горит? — крикнул я, не сбавляя скорости. — Сильно?
— Да успокойтесь, уже все потушили, — с облегчением отмахнулся он. — Можно возвращаться.
Но я все равно пошел на запах гари. У незримой границы, которую мне когда-то показал Япар и которую мы по негласной договоренности никогда не пересекали, толпились люди. Собрались наши санаторские: из женщин были только Маруся, Танюха и беспрестанно причитавшая тетя Нина, вдали мелькнула серая шаль Тайры Терентьевны, а так — одни мужики. Кроме Самарцева — я вспомнил, что он сейчас возле Райки.
— Что происходит? — спросил я.
— Уже все потушили, — повторил слова Сармана Япар. — Сергей Николаевич, не беспокойтесь.
— Это же поджог? Поджигателя нашли?
— Поджог, — кивнул он, затем обвел нас всех взглядом и сказал с мрачной уверенностью: — Найдем.
Я хмуро покачал головой и с замиранием сердца задал главный вопрос:
— Много выгорело?
Япар снова вздохнул:
— Несколько деревьев обгорели, а так, в принципе, площадь небольшая. Хорошо, Томай заметил.
Я не стал уточнять, что делал Томай ночью в священной роще. Дежурил он там, что ли? Получается, кто-то из общины постоянно тут дежурит? От центрального корпуса санатория до этого места идти было неблизко — где-то около полукилометра.
— Хорошо хоть погасили, — сказал я просто для самоуспокоения.
— Да все нормально, давайте расходиться, — устало отозвался он и, глядя измученными глазами, тихо добавил: — Потому что не надо здесь быть…
«Духи», — подумал я, но вслух комментировать благоразумно не стал.
Оживленно переговариваясь, мы вернулись обратно. По дороге я спросил Япара:
— А вы следы не смотрели? Может, остались? Человек, который поджег этот участок леса, мог прийти со стороны санатория?
— Не мог, у нас все-таки закрытая территория, — ответил Япар.
Но я тут же вспомнил про блогеров, перелезших через сделанный Элен снежный заборчик: они легко попали на территорию, так что сюда мог зайти кто угодно. Черт, пусть только кончится эта зима! Как сойдет снег, первым делом протяну здоровенный забор, желательно под два-три метра высотой. Чем выше, тем лучше.
«И колючую проволоку сверху намотаю в три слоя, чтоб уж наверняка», — мстительно подумал я, понимая, что все это фантазии: тут хоть какой-нибудь бы забор поставить.
Затем мои печальные мысли перекочевали на то, что об инциденте вот-вот узнает Карасев. А ведь он только сегодня говорил о сохранности и особом статусе священной рощи, так что будет со мной то же, что случилось с Ротозеевым… В общем, шел я в расстроенных чувствах.
Блин, только-только начало тут все обустраиваться, вроде так неплохо закрутилось — еще не скажу, что на сто процентов, но уже более-менее. И тут на тебе: какая-то скотина подожгла священную рощу. Ну чем ему эти несколько деревьев мешали?
И тут меня словно обухом ударило. Поджог был направлен именно против меня! Кто-то явно знал о наших договоренностях с Карасевым, о том, что он поддерживает меня и санаторий в обмен на обеспечение сохранности священного места. А если рощу сжечь, то и договоренности наши превратятся в пепел. Я чуть не остановился, но в последний миг пошел дальше.
— Вот же скоты, весь санаторий ведь мог загореться! — причитала тетя Нина, все никак не приходившая в себя. — Это же надо: ночью, перед самыми рождественскими праздниками поджечь! Ну как так можно? Что за люди такие?!
— Надо полицию вызвать, — мрачно сказала Маруся.
Я подумал, что только полиции здесь и не хватало, да и что они в праздничные дни тут сделают.
— Сами разберемся, — буркнул Япар и пояснил мне: — Мы, когда увидели огонь, бросились тушить, на следы особо не смотрели, хотя надо было. Но, сами понимаете, первая мысль была спасти главный священный дуб, вокруг которого вся эта суета. Хорошо, успели…
Остаток ночи, пока я дежурил около мирно спящей Райки, мы с Япаром шепотом обсуждали, что делать и где ловить поджигателя. Ведь он не успокоится, это стопроцентно.
А утром, после завтрака, решив выделить полдня на решение зависшего с прошлого года вопроса, я поймал Венеру и спросил:
— Ну что, едем в Йошкар-Олу?
Ее брат Тимофей, бывший «лежачий инвалид», который пропал, но потом обнаружился в Йошкар-Оле, сошелся с женщиной значительно старше него, у которой есть трое детей. Венера хотела съездить и убедиться, что брат в порядке, а не в рабство попал.
Однако сейчас от этого вполне простого вопроса она вся как-то съежилась.
— Что не так? — спросил я.
— Вы же говорили, после праздников поедем, — сказала она и отвела взгляд.
Причина ее нерешительности была понятна: за брата она переживала страшно, но, узнав, что он устроился в какой-то семье, внутренне примирилась и успокоилась. А сейчас банально боялась встретиться с ним лицом к лицу, натолкнуться на скандал, получить новую душевную рану и жизнь, перевернутую с ног на голову.
Она вздохнула и посмотрела на меня полными мольбы глазами.
— А может, все-таки после праздников, Сергей Николаевич?
— Венера Эдуардовна, — строго сказал я. — После праздников мне надо ехать в Москву. Поэтому вопрос ваш пора решать, и ехать надо именно сейчас.
— Ну, а если он…
— А что он?
— Вдруг он уехал?
— Он наверняка дома, с детьми. Может, на какой-нибудь каток пошел или еще куда-то. Праздники люди обычно проводят дома, если, конечно, не уезжают к родственникам или за границу, например на море. Думаю, денег на море у него нет, да и паспорта заграничного тоже. Поэтому, скорее всего, он у этой женщины дома. Или же поехал к ее родственникам. Но узнать об этом мы сможем только на месте. Все равно Наилю нужно порешать кое-какие вопросы в Йошкар-Оле, и Еве тоже, так что мы туда сейчас поедем в любом случае. Советую присоединиться.
— Но я… — Она замялась, видно было, что ей и хочется, и колется.
— Я поеду с тобой, — вдруг решительно сказал Елисей, который стоял неподалеку и все прекрасно слышал.
— Не надо! — вскинулась она.
— Надо! — внезапно проявил твердость Елисей. — Познакомлюсь с твоим братом. Все-таки будущие родственники.
Я ошалело помотал головой. Ну ничего себе, как быстро у них развиваются отношения! Но, с другой стороны, почему бы и нет? Оба уже не дети, перенесли достаточно тяжелые удары судьбы, и подставить друг другу плечо в таком случае было бы только правильно.
Решив, что это нормально, я кивнул ребятам и сказал:
— Хорошо, едем вместе.
При этом я видел, что Наиль относится к этому новому союзу ревниво… Как бы не наломал дров. Да и Ева — но не в том смысле, что ревновала к одному или другому, а в том, что у нее с Сашкой ладилось не так быстро. Оба все еще держали дистанцию и изображали ледяную холодность, не переходя дальше деловых отношений. Хотя я периодически замечал их то там, то тут, и каждый раз они обсуждали какие-то бумаги: то поставку оборудования, то смету на замену насоса, то еще какую-то ерунду. Ни о чем таком, о чем говорят ровесники, у них и речи не было: ни смешков, ни обсуждений музыки или фильмов.
«Ну ладно, пусть все идет, как идет», — подумал я в который раз.
— Так что собирайтесь, Венера Эдуардовна, выезжаем прямо сейчас, чтобы успеть по своим делам.
— Хорошо, — со вздохом кивнула она.
Элен тоже порывалась поехать с нами, но я без обиняков напомнил ей про жесткий санаторный режим и велел не рисковать.
После недолгих сборов мы уселись в машину и отправились в Йошкар-Олу. За рулем был Наиль, а рядом сидела Ева. Наиль приглашал меня вперед, но я нарочно выбрал заднее сиденье, чтобы дать им побыть главными: сам же ехал просто пассажиром. Рядом со мной устроился Елисей, а у дверцы — Венера.
Тетя Нина перед отъездом сунула мне в руки огромный список необходимых вещей, которых, по ее мнению, больше нигде на планете не купишь, только в Йошкар-Оле. Поэтому после всех дел нам предстоял длительный и тягомотный променад по магазинам. В багажнике лежала еще и сумка с подарками для детей — конфеты, пряники, всякие шоколадки. Это хитрая Элен сунула в последний момент и сказала:
— К детям с пустыми руками приходить негоже. Да и Венера едет к будущей невестке, может, они уже и поженились, а если просто сожительствуют — тоже надо хоть что-то подарить. Тем более в первый раз в дом. Так что вам нужно еще заехать в магазин и купить что-то. Так положено.
На том и порешили, а по дороге Ева сказала, что знает хороший магазин, где можно взять красивый комплект посуды: и не с пустыми руками, и не сильно потратиться. Венера с радостью согласилась, а потом всю дорогу молчала, переживая про себя эту ситуацию.
У частного сектора, возле нужного дома, Наиль оставил нас с двумя коробками: с гостинцами для детей и посудой — и, прежде чем уехать, смущенно спросил:
— Вам помочь?
При этом он незаметно бросил быстрый взгляд на часы. Но я увидел и покачал головой.
— Да нет, зачем? Сами справимся. Не думаю я, что он нас сразу всех тут убивать будет.
— Ладно, если что, звоните, — кивнул Наиль, а Ева неодобрительно зыркнула на него и покачала головой. Ей явно не хотелось бросать нас одних, но и встречу пропускать было нельзя.
— Вы же скажете, когда за вами приехать? — спросил он.
Я махнул рукой, показав список тети Нины.
— После этого мы возьмем такси и поедем закупаться, а уж когда все найдем, созвонимся, и ты нас заберешь по дороге домой, если задержитесь, — сказал я. — Не забудьте где-нибудь пообедать, потому что мы в том же торговом центре и поедим, я надеюсь.
На том и порешили. О том, что новая семья Тимофея будет кормить нас разносолами, я даже не думал.
Когда они уехали, мы втроем: я, Венера и Елисей — остались на дороге.
— Ну что ж, идемте, — сказал я и первым зашагал к нужному дому.
Калитка и передняя часть забора были собраны из плотно подогнанных досок, а вот чуть дальше шли ажурные секции, и через них просматривалось все, что происходит во дворе.
— Ничего себе! — услышал я сзади восклицание Венеры, обернулся и увидел, что она остановилась и в ошеломлении рассматривает двор.
Я тоже взглянул в том направлении и обнаружил во дворе Тимофея: он огромной лопатой чистил дорожки от снега. Рядом крутился невысокий пацан, тоже ковырял снег лопаткой, больше мешая, чем помогая. Тимофей что-то сказал, пацан радостно рассмеялся, что-то выкрикнул в ответ, подпрыгнул, скатал снежок и кинул ему в спину. А тот засмеялся, тоже слепил маленький снежок и метнул в ловко увернувшегося пацана. Так они и дурачились, весело перекликаясь и бросаясь снежками.
Тот Тимофей, которого я помнил по Чукше, и мужчина, представший перед моими глазами сейчас, были двумя совершенно разными людьми. Так что я сперва даже подумал, что, возможно, ошибся. Точнее, Наиль ошибся.
Но Венера сразу опознала в нем своего брата и направилась к воротам. Она уже не сомневалась.
Открыв ворота, она остановилась в проеме и воскликнула:
— Тимофей!
Несколько секунд стояла такая тишина, что я даже испугался, а потом услышал совершенно счастливый крик:
— Венерка, сеструха приехала!
И, к моему изумлению, он бросился к ней, подхватил на руки и закружил в объятиях.
— Вот это да, — пробормотал я себе под нос. — Если бы не видел его раньше… Даже не знаю, как это все комментировать.
Но Елисей услышал.
— Я тоже от Венеры слышал много… всякого, — смущенно сказал он, намекая на недостойное поведение ее братца.
— Ну так идем, — кивнул я на ворота, и мы тоже вошли во двор.
— Здравствуй, Тимофей, — громко сказал я.
Он зыркнул на меня, но, что удивительно, взгляд враждебным не был.
— Не помешаем? — спросил я. — Хотел убедиться, что у вас все нормально с Венерой Эдуардовной.
— Да что вы, какое помешаем! — широко улыбаясь, он отпустил Венеру, которая счастливо прижималась к его груди. — Сто лет сеструху не видал.
— Ой! Да месяц всего прошел, — хмыкнула она. — Совсем потерялся и не звонишь даже.
— Да я это… — густо покраснел он, — я же тогда со злости телефон выбросил, у меня ни номера не осталось, ничего, позвонить все как-то не выходило…
Он опять смутился, помолчал, а потом честно сказал:
— Да и неудобно мне было. Я как подумаю, что вел себя как последняя сволочь. Хорошо, Маришка попалась — в руки меня взяла. Ты ж, Венерка, хоть и заботливая, но такая тютя-матютя, что я у тебя на шее сколько ездил: и тебе жизнь портил, и себе. А Маришка меня быстро в чувство привела. Поговорили, то да се… многое она мне за жизнь объяснила.
Он мечтательно улыбнулся и радушно сказал:
— Да вы заходите в дом, чаю попьем, холодно нынче. А ты, Ефимка, чайник для дорогих гостей поставь и беги давай к мамке, скажи, что у нас гости: сеструха моя приехала и доктор Епиходов, и еще он… — Тимофей посмотрел на Елисея, тот смутился, а Венера вдруг твердо сказала:
— А это Елисей…
Сделав паузу, добавила:
