Он разжал пальцы девушки и положил телефон обратно в сумку. Она следила за его руками. Теперь следила, хотя минуту назад просила о помощи, позволяла трогать рану. Ему понадобилось совсем немного времени, чтобы она начала бояться его сильнее мёртвого денибала.
Верон выпрямился. Он должен был закончить это до того, как из ближайшего дома кто-нибудь решит проверить, почему кричала женщина. Оружие уже находилось у него в руке, она сидела на земле. Можно было сделать всё быстро, без лишней боли. Он делал это раньше. Денибал у ворот знал об этом и успел сказать Еве достаточно, чтобы она теперь отодвигалась от клинка.
Верон посмотрел на тело и ощутил желание поднять ублюдка, привести в чувство и убить ещё раз, гораздо медленнее. Тот успел его прочитать.
В кафе можно было просто дождаться, когда цель останется одна. В кино — сесть у выхода и следить за проходом. Вместо этого Верон выбрал место, с которого видел девушку, её голое плечо над чёрным топом, красные волосы, лежавшие на спинке кресла.
У неё оказался заразительный смех. В начале фильма она смеялась открыто, запрокидывая голову, и Верон дважды ловил себя на том, что смотрит на неё, пропустив движение цели.
Потом денибал поцеловал её. Она сама повернулась к нему, и по тому, как задержалась рядом, было ясно: ждала этого. Верон захотел убрать его руку с её затылка. Именно тогда стоило признать, что с наблюдением что-то не так.
Он знал о трёх жертвах этой твари и подозревал ещё несколько. Два дня следил за ней, пытаясь выйти на место, где оставляли тела. Одинокая женщина рядом с целью была ожидаема. Она могла привести его туда, куда сам денибал без добычи не пошёл бы.
Верон позволил им уйти из кинотеатра, свернуть на тихую улицу. А когда услышал её крик, бросился в проход раньше, чем успел решить, что теперь делать с охотой. Ублюдок заметил всё остальное сам.
Девушка потянула сумку к себе — осторожно, почти не двигая повреждённой рукой. Верон снова посмотрел на неё. Кровь текла по пальцам и впитывалась в ткань чёрных джинсов. На щеке оставался след чужой ладони. Из-под разорванного рукава виднелась светлая кожа, уже начинавшая припухать возле укуса.
Её красота сейчас была совершенно некстати. Он заметил и это, разозлившись на себя ещё сильнее.
— Встань.
Она упёрлась здоровой ладонью в землю, но вместо того, чтобы подняться, отодвинулась к стене.
— Зачем?
Верон сжал рукоять. Она посмотрела на клинок, потом на его лицо, и он увидел, как она поняла.
— Нет.
Произнесла тихо, сначала даже без уверенности, что правильно разобралась. Верон молчал.
— Я никому не скажу. — Она заговорила быстрее. — Про него. Я скажу, что он напал и вы… Вы же меня спасли.
Он не стал объяснять, что дело не в свидетелях. Через пять дней ей понадобится человеческая плоть. Она будет помнить сегодняшний вечер, свою работу, людей, к которым захочет вернуться. Возможно, даже попытается жить как прежде — до первого голода.
Он видел женщину, которая трое суток запирала себя в ванной, чтобы не подходить к ребёнку. К моменту, когда её нашли, дверь была выломана изнутри. Эта девушка не знала, от чего он собирался её избавить.
Верон поднял оружие, и она резко выставила перед собой здоровую руку.
— Подожди!
Он остановился. Свет из окна над проходом ложился ей на лицо. Она смотрела прямо на него, не закрываясь, хотя пальцы дрожали так сильно, что это было видно даже с двух шагов.
— У меня есть деньги. Немного, но есть. Я отдам. Телефон забери, только…
Она сглотнула, а Верон продолжал стоять неподвижно. Нужно было сделать это до того, как она начала торговаться. Он знал. Всегда знал.
— Пожалуйста, — сказала она. — Я хочу домой.
Он опустил мачете.
Девушка не пошевелилась, и Верон отвернулся первым. За обращёнными приходила стая. Эдриан два дня водил его по городу, так и не показав остальных; теперь можно было заставить их выйти самим. Удержать укушенную пять суток, дождаться обращения и взять всех, кто придёт за ней.
Он посмотрел на её раненую руку, прикидывая, выдержит ли она дорогу. В лесном доме был подвал, подходы к участку он знал. Другие охотники уже пользовались такой приманкой. Сам Верон прежде не видел смысла тратить на это время, но сейчас начинал находить в плане всё больше преимуществ.
Оружие он опустил раньше, чем вспомнил о стае. Эту подробность можно было пока оставить при себе.
— Прижимай рану, — сказал он. — Сильнее.
Снял куртку, положил на землю так, чтобы девушка видела, куда делось оружие, и стянул с себя чёрную футболку. На холоде кожа сразу покрылась мурашками. Она смотрела, как он складывает ткань, но, когда он снова опустился перед ней, отшатнулась.
— Не трогай меня.
— Ты кровью истекаешь.
— Тогда вызови скорую!
— Дай руку.
Он дождался, пока она сама протянет её. Обмотал предплечье, прижал ткань к ране. Девушка зажмурилась, шумно втягивая воздух носом, но больше не пыталась отстраниться.
Верон застегнул куртку на голом теле, убрал мачете в ножны под её полой и поднял с земли сумку.
— Как тебя зовут?
Она замешкалась.
— Ева.
Ему не следовало спрашивать.
— Встать можешь, Ева?
— Ты меня отпустишь?
Он протянул ей руку, но она не взяла. С улицы донёсся звук приближающегося двигателя. Ева повернула голову, явно собираясь крикнуть, и Верон присел рядом.
— Посмотри на меня.
Она продолжала смотреть на выход.
— Я могу унести тебя отсюда. Могу дать дойти самой. Выбирай.
Ева медленно повернулась к нему.
— Ты больной?
— Вставай.
Она поднялась без его помощи, держась спиной за стену. Верон придержал её за локоть, когда она покачнулась, но она немедленно вырвала руку. Хорошо, на ногах держалась.
Теперь следовало довести её до машины и сообщить о теле тем, кто заберёт его из прохода. Верон оттащил мёртвого денибала за створку ворот и пошёл следом за Евой. Звонить при ней он не собирался.
Сбежать она попробовала у машины. Верон успел открыть пассажирскую дверь и положить сумку на сиденье. Ева дождалась, пока он наклонится, и бросилась вдоль тротуара к освещённому перекрёстку.
Он догнал её на четвёртом шаге. Она билась у него в руках молча, с такой решимостью, что пришлось прижать её здоровое запястье к боку и удерживать, пока она не перестала пытаться ударить его затылком. Повязка потемнела.
— Ещё раз дёрнешься — рана откроется сильнее.
— Да пошёл ты.
Верон чуть ослабил хватку, и она немедленно попыталась вывернуться. Он выругался и посадил её в машину. Ева потянулась через водительское место к другой двери, но он поймал её за пояс прежде, чем она добралась до ручки.
Наручники лежали в отсеке под сиденьем. Когда металл щёлкнул на её здоровом запястье, она замерла. Второй браслет он закрепил на стальной скобе, привинченной к основанию пассажирского сиденья.
Ева опустила взгляд, потом посмотрела на него.
— У тебя это специально здесь?
Он проверил, не слишком ли туго затянут браслет, и она ударила его коленом в грудь. Верон перехватил её ногу, поставил ступню обратно на коврик и наклонился ближе.
— Раненую руку держи выше. И перестань со мной драться.
На расстоянии нескольких сантиметров он видел мелкую дрожь её губ. Она отвернула лицо, когда он потянулся за ремнём безопасности. Он застегнул ремень и отступил.
Ева сидела, вжавшись в спинку. Её волосы зацепились за пряжку; Верон осторожно освободил прядь, и она вздрогнула от этого прикосновения сильнее, чем от наручников. Он убрал руку и, ничего не сказав, обошёл машину, сел за руль и включил отопление.
Некоторое время она молчала. Он уже вырулил со стоянки, когда Ева спросила:
— Куда ты меня везёшь?
— Ко мне.
Она повернулась к нему всем телом, насколько позволял ремень.
— Нет. Отвези меня в больницу. Пожалуйста. Я не буду говорить, что ты сделал. Мне всё равно.
— В больнице тебе не помогут.
— От укуса? Ты серьёзно?
Верон посмотрел на дорогу. Рано или поздно пришлось бы сказать.
— Он был денибалом.
— Кем?
— Тем, что ты увидела в проходе.
— Я видела человека.
— И зубы ты тоже видела.
Она замолчала. Верон дождался, пока останется позади перекрёсток.
— Через пять дней после укуса люди становятся такими же.
Ева долго смотрела на него. Он чувствовал этот взгляд и не поворачивал головы.
— Ты ведь в это веришь, — произнесла она наконец.
— Да.
— Поэтому ты хотел…
Верон остановился на красный. Теперь можно было посмотреть на неё.
Ева сидела бледная, со сбившимися волосами и его окровавленной футболкой на руке. Несколько часов назад она ела сэндвич за стеклом кафе и смеялась, отодвинув пустую тарелку. Он помнил, как Эдриан подался к ней через стол и как охотно она приблизилась в ответ.
— Укушенных убивают до обращения, — сказал Верон.
Она медленно потянула скованную руку к себе. Цепочка натянулась.
— А ты?
Позади коротко посигналили. Верон перевёл взгляд на загоревшийся зелёный, тронул машину.
— Я подожду.
Глава 2. Беги, Ева
Когда машина свернула с шоссе, Ева начала считать повороты. Первые три она запомнила: направо, потом налево, ещё раз направо у покосившегося дорожного знака. Дальше дорога пошла между деревьями, и считать стало нечего. В свете фар появлялись мокрые стволы, кусты вдоль обочины, глубокие колеи. Ева пыталась разглядеть хотя бы один огонёк за лесом, но видела только своё отражение в боковом стекле. Под глазом размазалась тушь. Волосы слиплись у виска, а на вороте осталась кровь, которую она боялась трогать.
Правое запястье ныло под наручником. Она осторожно повернула кисть, проверяя, нельзя ли высвободить большой палец. Металл впился в кожу.
— Не снимешь, — сказал Верон, не отрывая взгляда от дороги.
Ева перестала двигать рукой. Ей хотелось снова потребовать, чтобы он отвёз её домой. В городе он ответил, что везёт к себе; теперь она видела, насколько далеко это «к себе» находилось от людей. Она посмотрела на дверную ручку. Даже если суметь открыть дверь, цепочка удержит её возле сиденья. На скорости это закончится сломанной рукой.
Верон сбавил ход перед низким забором. За ним стоял одноэтажный деревянный дом с узким крыльцом; справа темнели ворота гаража, под навесом были сложены дрова. Ни соседних участков, ни уличных фонарей. Ева приподнялась, стараясь увидеть продолжение дороги, и поняла, что та заканчивалась здесь.
Двигатель заглох. Несколько секунд Верон сидел неподвижно, прислушиваясь, потом вынул ключ из замка зажигания.
— Я хочу домой, — сказала она.
Он посмотрел на неё. В салоне было темно, и Ева различала только край скулы, порез на лице и светлые глаза.
— Я услышал ещё в городе.
— Тогда отвези меня обратно.
Верон вышел. Холодный воздух проник в салон, пока он обходил машину, и Ева дёрнула цепочку прежде, чем успела удержаться. Замок не поддался.
Дверь рядом с ней открылась. Он наклонился, отпер наручник и поймал её правую руку, когда она попыталась ударить его в лицо. Вывернул кисть ровно настолько, чтобы Ева перестала сопротивляться, и заставил выбраться наружу.
— Ещё раз так сделаешь — зайдёшь в дом в них.
Она согнулась, прижимая к себе укушенное предплечье. После тепла машины её затрясло. Верон отпустил кисть, взял из салона её сумку и указал на крыльцо.
Ева не двигалась. До забора было недалеко. За ним начинался лес, а дорога, по которой они приехали, оставалась у него за спиной. Она посмотрела на его ботинки, длинные ноги, мачете у бедра и ненавидела себя за то, что рассчитывает расстояние, уже понимая результат.
— Иди.
На этот раз она пошла. В доме Верон включил свет и закрыл за ними дверь. Ключ убрал в карман. Ева услышала щелчок замка, хотя смотрела совсем в другую сторону.
Вдоль стены стоял рабочий стол. На нём лежал разобранный пистолет, ветошь, несколько металлических коробок. Над столом висели ножи в ножнах; у высокого шкафа с замком были прислонены два длинных чехла. На спинке стула сохла куртка с разрезом поперёк рукава.
Она остановилась у порога. В подворотне у него было одно оружие. Здесь оказалось достаточно, чтобы понять: он занимался этим постоянно. Возвращался домой, снимал куртку, чистил то, чем только что убивал.
За рабочим столом начиналась обычная комната: продавленный диван, кресло, печь, полка с книгами. Кухня отделялась от неё стойкой. В мойке стояла чашка, на подоконнике лежала начатая пачка сигарет. Ева почему-то уставилась на чашку.
— Сюда, — сказал Верон.
Он положил её сумку на кухонный стол, достал телефон. Ева шагнула к нему.
— Не трогай, — сказала Ева.
Он поднял телефон выше, пока она тянулась за ним, и выключил.
— Завтра разберёшься со звонками.
Он убрал телефон в верхний шкафчик. Ева посмотрела на сумку, но Верон уже вынул оттуда ключи и положил рядом со своими.
— Ты не имеешь права…
— Сядь.
Он произнёс это негромко, и она всё равно отступила. Верон снял куртку и повесил её на спинку стула. Ева отвернулась от его обнажённой груди: разглядывать его после того, что произошло, было унизительно. Он достал с полки чистую чёрную футболку с длинными рукавами, надел и закатал их до локтей, прежде чем вынуть из нижнего шкафа большую пластиковую коробку.
— Руку на стол.
— Мне нужен врач.
— Сначала снимем то, что промокло.
Она посмотрела на пропитавшуюся кровью ткань. Её мутило от одного вида, но позволить ему снова прикоснуться было почти так же страшно. Верон подождал несколько секунд, затем взял ножницы.
— Можешь сидеть спокойно. Можешь драться. Во втором случае будет больнее.
Ева положила руку на стол. Он разрезал повязку, придерживая ткань подальше от кожи. Она отвернулась к окну, за которым отражалась кухня: два стула, яркая лампа, мужчина, склонившийся над её рукой. Со стороны можно было принять их за людей, вернувшихся после какой-нибудь неприятности и теперь разбирающихся с последствиями.
— Что он такое? — спросила она.
Верон поднял глаза.
— Ты назвал его… Я не запомнила.
— Денибал.
Слово ничего ей не объясняло.
— Он был человеком?
— Был. До укуса.
Эдриан рассказывал о школе, о преподавателе, который ненавидел его за рисунки на полях. Показывал фотографию собаки, жившей у родителей. Ева пыталась вспомнить хоть одну деталь, которая теперь выдала бы его, но вспоминала только то, как он смеялся, когда она перепутала имена двух актёров.
Верон снял последний прилипший край ткани. Ева втянула воздух и посмотрела на рану раньше, чем успела решить, хочет ли её видеть. Следы зубов располагались слишком чётко. Она могла восстановить положение его рта на своей руке.
— После укуса заражённый обращается, — продолжил Верон. — Пять суток от момента укуса. Время я запомнил.
— Во что?
— В того, с кем ты сегодня ходила в кино.
— Эдриан рассказывал о школе, о родителях. Мы несколько недель…
Она замолчала. Ей хотелось объяснить, что Эдриан не выглядел опасным. Что она не пошла бы с ним, если бы заметила хоть что-нибудь. Но Верон видел их вместе и, наверное, уже сделал все выводы.
— Из квартиры по соседству они тоже выходят каждое утро, — сказал Верон. — Ездят на работу, возвращаются к семье. Это ничего не доказывает.
Он промокнул кожу вокруг укуса. Ева сжала край стола правой рукой: ей вспомнилось, как Эдриан отказался от еды в кафе. Тогда она шутила, что ему придётся смотреть, как ест она.
— Они едят людей?
— Да.
Ева смотрела на него, ожидая продолжения. Он сменил салфетку; на чистой сразу выступила кровь.
— От обычного укуса такого не бывает, — сказала она. — Что он со мной сделал?
— Заражение меняет человека. В нём появляется демоническая природа, а вместе с ней голод. Как это началось, я не знаю. Знаю, чем они становятся.
Ева поднесла здоровую руку ко рту, но вовремя остановилась: пальцы были грязными.
Верон взял чистую повязку. Пока он расправлял её, Ева смотрела на свои колени. На джинсах засохла кровь. Она помнила, как выбирала их утром, стоя перед зеркалом, и как переоделась, потому что первые показались слишком тесными. Ей хотелось вернуться к той глупой, ничем не примечательной минуте и остаться дома.
— Я забуду, кто я?
Верон провёл бинт под её предплечьем.
— Имя, адрес, людей будешь помнить. Всё, что умеешь, останется с тобой. Это не мешает им убивать.
— Значит, они могут выбирать.
— Эдриан выбрал. Ты видела.
— Я спрашиваю не про него.
Он посмотрел ей в лицо, и Ева пожалела, что произнесла это. Ей вовсе не хотелось обсуждать, сколько в ней останется человека, когда она начнёт смотреть на других так, как Эдриан смотрел на неё в подворотне.
— Сначала голод сильнее всего, — сказал Верон. — Потом учатся с ним жить. Прятать то, что ты видела у него. Понимать, когда нужно уйти от людей, пока ещё получается выглядеть человеком.
— А до этого? За эти пять дней?
— Большую часть времени ничего. Ближе к концу бывает жар. Запахи чувствуются сильнее. Усиливается голод, другие желания тоже. Если заметишь что-то подобное, скажешь мне.
Ева посмотрела на мачете, которое он оставил возле рабочего стола.
— Чтобы ты успел?
Верон проследил за её взглядом.
— Чтобы я знал.
Ответ ей не понравился. Он закрепил повязку и отпустил руку. Ева подтянула её к себе, бережно придерживая снизу.
— Почему ты меня привёз?
— Здесь я могу за тобой наблюдать.
— В больнице тоже могут.
— В больнице не знают, чего ждать.
— А ты знаешь всё?
— Достаточно, чтобы не везти тебя в переполненную приёмную.
Он закрыл коробку. Ева увидела, что на его большом пальце осталась её кровь.
— Ты собираешься меня убить.
Верон положил ножницы поверх крышки.
— Если обратишься.
Она ухватилась за это слово так быстро, что сама услышала, как изменился её голос:
— Если?
Он посмотрел ей в лицо.
— У тебя есть шанс.
Ева боялась пошевелиться. Ещё секунду назад она сидела в чужой кухне и слушала, какой станет перед смертью. Теперь он говорил, что этого может не случиться.
— Насколько большой?
— Обещать ничего не буду.
Она опустила взгляд на руку. Укус никуда не исчез. Дом оставался заперт, телефон лежал в шкафу. И всё же ей хотелось заставить его повторить.
— Но если ничего не произойдёт, ты меня отпустишь?
— Да.
Ева провела языком по пересохшим губам. Ей нельзя было верить ему только потому, что он сказал то, что хотелось услышать. Она понимала это и всё равно уже считала дни.
Верон поднялся за водой. Когда он вернулся, Ева приняла стакан здоровой рукой.
— Откуда ты всё это знаешь?
— Шестнадцать лет занимаюсь.
Ева посмотрела на него внимательнее. Он выглядел молодым для такого срока: ни седины в тёмных волосах, ни глубоких морщин. Только у глаз кожа собиралась складками, когда он щурился.
— Ты с какого возраста начал?
— С шестнадцати. Сейчас мне тридцать два, если это следующий вопрос.
Она поставила стакан.
— Я пытаюсь понять, кто ты.
— На сегодня хватит.
Он убрал со стола окровавленную ткань и отодвинул её сумку.
— Теперь слушай. По дому ходишь свободно. Оружие не трогаешь. На улицу без меня не выходишь. Если снова попробуешь ударить или сбежать, свяжу.
Она посмотрела на входную дверь.
— А если я не согласна?
