У печи, на низкой скамейке, сидел старик и вязал чулок.
Я ожидал другого. За три недели я наслушался про Дядю Мха столько, что приготовился к человеку вроде Холла, только умнее. Этот был маленький, мягкий, в вязаной безрукавке, с бородой того серо-зелёного цвета, какой бывает у камней на северной стороне. Спицы у него в пальцах ходили сами. Он считал петли, шевеля губами, и не сбился, когда мы подошли.
— Вельд-младший, — сказал он. — Садитесь, не стойте над душой. Малый, ты тоже. Сорок две, сорок три… Щегол! Дай людям скамью.
Из угла вышел Щегол. Выбритый, сытый, в целой рубахе. Левую руку без мизинца он держал за поясом. Скамью он поставил молча, а мне кивнул так, как кивают человеку, которому должны и помнят об этом.
— Ваш брат у меня людей нанимал, — сказал Мох. — Раза четыре. Платил вперёд и не торговался. Вы, говорят, тоже вперёд берёте. Это правильно. Кто берёт после, тот берёт меньше.
— Я пришёл про двенадцать арок.
— Выходная доля. Устав, статья шестая: кто уходит своей волей, платит артели за науку. Срок тебе до Лишней недели. Принесёшь — и ты мне никто. Иди куда хочешь, руки пожму. Не принесёшь — будет двадцать четыре, и уже не деньгами.
— Я могу внести за него, — сказал я. — Сейчас.
— Не можете. Выходит он, а не вы. Своими, заработанными, не в долг. Иначе получится, что вы его у меня купили, а я людей не продаю, — он подумал и добавил: — Покупать случалось.
Никс дёрнулся.
— До Лишней недели я не вернусь. Может быть.
— Знаю. В Гельт едешь. С писарем.
Я не спросил, откуда. Утром Никс сказал Берте, от Берты до коптильни по прямой четыре улицы.
— Тогда вот что, — сказал Мох, и спицы у него остановились в первый раз. — На вашу шкатулку, Вельд, с сегодняшнего утра цена. Пятьдесят арок тесской монетой тому, кто принесёт её запертой. Ко мне приходили. Я не взял. Мы с вашей конторой в расчёте: вы мне Щегла вернули, а за Щегла я брал тесские деньги и молчал, это на мне. Теперь не на мне.
— Кто взял?
— Заречные. Я в городе не один старшина. У них с весны девчонка, не здешняя, из Тесса. Работает чисто, говорят, чище моих. Кличут Сойкой, — он снова стал вязать. — Вам три ночи до выезда. Я бы на вашем месте шкатулку под подушку не клал. Под подушкой она ищет в первую очередь.
— Благодарю.
— Не за что. Это не услуга, это расчёт. Пятьдесят одна, пятьдесят две…
Никс поднялся. Я тоже. Мы были уже у двери, когда Мох сказал, не повышая голоса:
— Малый. Раз уж едешь.
Никс обернулся.
— Я за тебя две арки дал. Зимой восемьдесят седьмого. Привёз тебя человек с востока, кривой, одно плечо выше другого. Сказал: малец из Гельта, в Ортене у него должна быть родня, да родни не сыскалось, а назад ему с ребёнком хода нет. Просил три. Я дал две, потому что ты был сопливый и орал.
В коптильне перестали стучать кости.
— Ты говорил, меня на Рыночном нашли, — сказал Никс. Голос у него сел.
— На Рыночном я тебя нашёл через год. Ты у меня из-под стола ушёл яблоки воровать. В четыре года, заметь. Я тогда понял, что деньги потрачены не зря.
— Почему ты раньше…
— А ты раньше в Гельт не ездил, — спицы шли ровно. — Спросишь там кривого. Если жив, он должен помнить, у кого тебя взял. Я не спрашивал, мне было ни к чему: я покупал руки, а не родословную. А тебе, может, пригодится. Пятьдесят восемь. Ступай, сбиваешь.
На Рыбном спуске было темно и скользко. Внизу, у воды, качались фонари на баржах. Никс шёл впереди, быстро, и я не догонял: человеку, которому только что назвали его цену, надо дать пройти шагов сто одному.
У моста он остановился сам.
— Две арки, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы мне арку в неделю платите. Это я, значит, за полмесяца себя окупил.
— За две недели. Я проверю по книге.
— Проверьте, — он помолчал. — Я не буду спрашивать кривого.
— Не спрашивай.
— А вы бы спросили?
Я подумал про лестницу в собственном доме. Про ключ с двойной бородкой, который три месяца носил в жилете, а теперь он ехал в кармане чужой юбки, и мне от этого было спокойнее.
— Я бы сперва посчитал, во что обойдётся ответ, — сказал я.
— И во что?
— Не знаю. Потому и не спрашивал бы.
— Ну вот, — сказал Никс. — А ещё старший.
Бор ждал нас в приёмной, у камина, с кружкой. Плащ на гвозде был мокрый: он тоже вернулся недавно.
— В Плёсе такой есть, — сказал он. — Переписчик Тарн, Мучной ряд, у вдовы Хаас. Восемнадцать лет, тихий, платит в срок, по праздникам пишет прошения даром. Жены нет, детей нет, гостей не бывает. Комнату его обыскивали дважды: в Четвёртом месяце и в Седьмом. Вдова думала, воры, да ничего не взято. Шкатулки при обысках в комнате не было: он её держал в весовой, у мерного отца, под большими весами.
— Храм не обыскивают.
— Вот и он так рассудил. Дальше. Книга нарядов за восемьдесят шестой в околотке цела. Пятого Двенадцатого, чёрный ход Весовой палаты, сопровождение одного лица до угла Рыбного. Подписано мной. Я и забыл, что расписывался.
— А третье?
— Откуда знаешь, что есть третье?
— Ты кружку держишь, а не пьёшь.
Он поставил её на полку.
— Напротив, у ворот нотариуса, с полудня стоит человек. То стоит, то ходит до угла и обратно. Сукно серое, — Бор показал пальцем себе на ворот. — По вороту жёлтое. Я таких в Ортене не видел лет восемнадцать.
Глава 3
Тридцать арок я отнёс в Палату Сводов первого числа, с утра, пока не передумал.
Передумать было легко. Столбики на моём столе простояли две ночи, и я успел к ним привыкнуть: семьдесят арок, каких в этом доме не водилось с тех пор, как тут распоряжался брат. Двадцать лежали отдельно, на расходы. Из пятидесяти я отсчитал три столбика, ссыпал в кошель и пошёл на Арочную, чувствуя на поясе каждый шаг.
Человек в сером стоял у ворот нотариуса. Я прошёл мимо, не глядя. Бор велел: не трогай, пока стоит, мы хотя бы знаем, где он.
Палата Сводов занимает на площади дом с колоннами, лицом к Третьей арке, чтобы та не забывала, чья она. Сводные приставы сидят во втором этаже, в длинной комнате, перегороженной шкафами. Хельгу Доу я нашёл за третьим шкафом. Она была без шляпы, в том же чёрном платье, и ела хлеб с луком над раскрытым делом, подставив под крошки ладонь.
— Вельд, — Доу стряхнула крошки с ладони. — Вас не вызывали.
— Штраф. Тридцать арок, самовольное вмешательство, срок до конца года.
— Сегодня первое Одиннадцатого.
— Я знаю.
Она отложила хлеб. Посмотрела на кошель, потом на меня, с подозрением, которое у неё заменяло удивление.
— Я двадцать лет на этой службе. Штрафы мне носят в последний день, перед закрытием, и торгуются. За шесть последних лет вы первый, кто пришёл за два месяца до срока. Что случилось?
— Уезжаю. Могу не успеть обернуться.
— Куда?
— На восток. По делам конторы.
— На восток, — повторила она и стала считать золото. Считала она, как всё делала: без спешки, сдвигая монеты пальцем по одной. — Двадцать девять. Тридцать. Принято. Расписку вам, разумеется.
— Разумеется.
Пока она писала, я разглядывал шкаф. На корешках стояли названия мест: «Керн, Нижний. Цистерна», «Сальма. Опора», «Вязель. Мыза Орвик». Последнее было новое, корешок ещё белый.
— Ваши два дела советник Орм вернул, — Доу не подняла головы. — Оба. С резолюцией «заключение пристава не основано на статье». Я переписала заключение, сославшись на три статьи, и отправила в надзор, через его голову. Теперь мы с советником не здороваемся. Это экономит время.
— А надзор?
— Надзор думает. Он думает медленно, но бумагу не теряет, — она промокнула расписку. — И раз уж вы едете на восток. Я тоже еду. В Двенадцатом, первой неделей.
Я постарался, чтобы лицо у меня осталось как было.
— Соляная палата затребовала сводного пристава для описи. У них там намечена распашка какого-то места, а под местом, по их же сведениям, кладка. По уставу без нашей печати древнее не распахивают, даже если оно ничьё, — она протянула мне расписку. — Место в предписании не названо. Там прочерк. Я спросила в канцелярии, что значит прочерк. Мне ответили, что он значит прочерк.
— И вы едете описывать прочерк.
— Я еду туда, куда пошлют, Вельд. Мне за это платят сорок арок в год, и из них я ещё ни разу не заплатила штрафа, — она взялась за хлеб. — Если мы там встретимся, я вас не знаю. Если вы там что-нибудь тронете руками, я вас знаю очень хорошо. Третье дело в мой портфель не влезет, придётся заводить второй.
Расписку я сложил и убрал в жилет. Архив мой подрос до семи единиц.
На лестнице я остановился и постоял, держась за перила. Кладка. Под городом, которого нет. Мне этого никто не обещал, и в формулировке у меня стояли шкатулка и голова, а не камни. Но я уже знал, как это бывает: едешь за чужим мужем, а находишь дверцу в стене и собственную руку на бронзе.
Правая ладонь под тряпицей зачесалась. Заживала.
* * *
Мерщик ждал меня на крыльце.
Он стоял под самой вывеской, облезлой, с лестницей маляра у стены, и читал записку, которую Никс прибил к двери месяц назад и которую я снял. Гвоздь остался. Он читал гвоздь.
— Реддик, — гость приподнял шляпу. — Ульф Реддик, мерщик Соляной палаты, третий округ. Я был у вас двенадцатого, девятнадцатого и двадцать шестого. Вы отсутствовали.
— Я видел. Вы оставили приписку.
— Я оставил три. Первые две кто-то соскоблил.
Ему было лет сорок. Длинный, тощий, с шеей, которой не хватало воротника, в синем казённом сюртуке с белым кантом. На поясе у него висел плоский кожаный футляр, и по тому, как он придерживал его локтем, я понял, что там счёты. Лицо у него было не злое. Такие лица бывают у людей, которые нашли ошибку в чужом столбике и не могут уйти, пока её не исправят.
— Недоимка внесена, — я полез в жилет. — Четыре арки шесть створок. Позавчера. У меня расписка.
— Тридцатого числа, вашим служащим, в третьем колоколе. Я принимал лично, — он расстегнул футляр. Счёты были маленькие, костяные, на двенадцать проволок. — Однако недоимка числилась за вами с четвёртого Десятого. Двадцать шесть дней просрочки. Пеня составляет одну петлю в день с каждой арки. Четыре арки с четвертью, округляя в пользу плательщика, до четырёх… — костяшки щёлкнули. — Восемь створок и восемь петель.
— Восемь створок.
— И восемь петель. Я могу показать расчёт.
— Не надо. Никс!
Никс высунулся из двери, увидел синий сюртук и исчез. Через минуту он вынес деньги, отсчитанные до петли. Реддик пересчитал, выписал квитанцию на бланке с печатью, подул на чернила.
— Далее, — Реддик спрятал квитанцию. — Вчера в лавке Бреккера на Соляном рынке госпожа Рейн, проживающая по этому адресу, приобрела мерной соли на шесть арок. Сто двадцать щепотей. При приостановленном дипломе исчислителя закупка свыше одной арки требует декларации о назначении. Декларации в лавке не оставлено.
— Она совладелица посреднической конторы. Соль для нужд конторы.
— Это и следует написать. Я принёс бланк.
Реддик действительно принёс бланк. Я позвал Адель. Она вышла в новых очках, которые оптик, вопреки обещанию, закончил на день раньше, прочла бланк дважды, спросила, что значит «назначение, не связанное с изменением свойств места», получила ответ, что это значит «не ломать стен», заявила: «Тогда я не могу подписать, я не знаю заранее», и Реддик, к моему изумлению, кивнул и вычеркнул строку.
— Честный ответ, — Реддик одобрительно хмыкнул. — Редкость. Впишите: «по обстоятельствам».
Пока она вписывала, он смотрел мне на жилет. Из кармана торчал угол расписки, ещё не убранный как следует, с красной печатью Палаты Сводов.
— Тридцать арок, — Реддик кивнул на мой жилет. — Сегодня утром. Я видел вас на площади, я шёл в канцелярию.
— Это не по вашему ведомству.
— Безусловно. Но контора, которая месяц не могла внести четыре арки, тридцатого числа платит недоимку, в тот же день покупает соли на шесть, а первого несёт тридцать в Палату Сводов. Сорок арок за два дня, — костяшки щёлкнули сами, под его пальцами, как у другого щёлкают чётки. — Я не спрашиваю откуда. Я не имею права спрашивать. Я только отмечаю, что цифры изменились, а когда цифры меняются, я хожу чаще.
— Ходите, — я развёл руками. — Нас не будет недель шесть.
— Вот как. И куда же?
— На восток.
Он поглядел через улицу. Человек в сером стоял у ворот нотариуса и разглядывал свои ногти.
— На востоке у нашей Палаты много интересов, — Реддик задумчиво постучал по футляру. — Желаю вам доброй дороги, господин Вельд. Берите расписки. Вы, я слышал, берёте. Это очень правильная привычка, она облегчает учёт.
Он поклонился Адель, застегнул футляр и ушёл, длинный, как циркуль. У ворот нотариуса он не остановился. Но серый посмотрел ему вслед, и я это запомнил.
* * *
К Хоббе мы с Адель попали в пятом колоколе.
Набережная Стекольщиков была мокрая, жёлтая от листьев. Колотушка у двери ударила дважды. В лавке пахло воском и жжёной бумагой, и я сперва не понял, отчего в ней шумно.
Тикало.
Часов у Хоббе было восемь: каминные, стенные, башенный механизм без циферблата, двое карманных под стеклом. Месяц назад все восемь стояли, и он говорил о них, как говорят о лежачих больных. Теперь у дальней стены ходил маятник корабельных, в медном кожухе, и ходил он ровно и громко.
— С двадцать третьего, — бросил Хоббе вместо приветствия. — С рассвета. Варр клянётся, что не заводил. Я ему верю: он боится их больше, чем меня.
Он был в бархатной домашней куртке, розовый, круглый, и держал в руке каминные щипцы. Посреди лавки, на сукне, стояла медная жаровня. Над жаровней стояла Эльза Морн.
Она была в том же сером платье. Под горлом, на чёрной ленте, висела гирька. Браслета на левой руке не было.
— Господин Вельд. Госпожа Рейн. Вы вовремя, мне как раз нужны свидетели не из числа служащих этой лавки.
— Мы назначили на Двенадцатый месяц, — пожаловался Хоббе. — Не позднее Двенадцатого. Она пришла первого Одиннадцатого и сказала, что «не позднее» включает в себя «сегодня».
— Включает, — Эльза даже не обернулась.
Векселей было шесть. Она брала их у Варра по одному, читала от шапки до подписи, называла вслух номинал и клала в жаровню сама. Хоббе только подавал щипцы. Бумага сворачивалась, чернела, и на каждом листе в последнюю секунду проступала подпись: «Ю. Морн», с длинным хвостом у «Ю».
— Двадцать арок, Третий месяц девяносто шестого. Двадцать, Шестой. Пятнадцать…
На шестом она помедлила. Шестой был выписан Барту и переуступлен; под подписью мужа стояла вторая, её собственная, с петлёй в «М», повёрнутой не в ту сторону.
— Одиннадцатый месяц девяносто пятого, — прочла она. — Подписано двумя лицами, из которых одно не подписывало.
И положила в огонь.
Когда догорело, она попросила у Варра перо и на обороте его обязательства написала: «Исполнено первого Одиннадцатого, при свидетелях Вельде и Рейн. Э. Морн». Сложила вчетверо.
— «Якорь» платит двадцатого, — Эльза повернулась ко мне. — Они прислали уведомление, с девятью петлями вычета, как я велела. Ваши тридцать арок я должна вам в тот же день.
— Нас не будет в городе.
— Тогда я оставлю их у нотариуса Тонка, под расписку, на ваше имя. Он возьмёт за хранение две створки. Вычесть из тридцати или приложить сверху?
— Приложить, — выпалил я, не подумав.
— Я так и полагала, — что-то тронуло угол её рта. — Сестра пишет, что третье колесо мелет. И что управляющий теперь обедает в доме. Она об этом пишет в самом конце, после цен на муку, чтобы я не подумала, будто это важно.
Она надела перчатки, штопанные на трёх пальцах. Перчатки были те же; штопка новая, в цвет.
Когда за ней закрылась дверь, Хоббе шумно выдохнул и поставил щипцы.
— Сто восемьдесят арок, — Хоббе вытер лоб. — Дымом. Я торгую тридцать лет и впервые сжёг товар сам, да ещё и подавал. Идёмте, госпожа Рейн. Ящик я обещал, а обещания у меня, как выяснилось, теперь исполняются досрочно.
Ящик был нижний, под лотком с пряжками. Адель села перед ним на пол, подобрав юбку, и больше мы её не слышали. Прориси лежали в нём стопками: тонкая бумага, натёртая графитом поверх бронзы, и на каждом листе один и тот же знак, а рядом насечки на крюке. Она раскладывала их по счёту насечек, как раскладывают карты.
— А вам, — Хоббе взял меня под локоть.— Я покажу вот что.
Он подвёл меня к часам. Не к корабельным. К каминным, в чёрном дереве, с пожелтевшим циферблатом. Они тоже шли. Я не заметил этого сразу, потому что они шли тихо.
— Эти я купил в девяносто втором. Вместе с бронзовой накладкой из Затонов, которую потом продал вашему брату. Они встали в тот же день, как накладка вошла в лавку. Стояли три года. А в девяносто пятом, в Восьмом месяце, пошли. Я решил: пружина. Вызвал мастера, мастер сказал, что пружина ни при чём, и взял с меня створку.
— А накладка?
— Накладку к тому времени увёз Гай. Куда, не сказал, — Хоббе понизил голос. — Я считал после Вязеля, господин Вельд. У меня восемь часов. Шесть стоят. Двое идут: одни с двадцать третьего числа, когда вы поставили щеколду. Другие с девяносто пятого, когда кто-то поставил что-то ещё. Я не спрашиваю кто.
— Шесть стоят.
— Шесть. По одним на каждую вещь, что прошла через мои руки из незапертых мест. Я не учёный. Я торговец. Но если вам когда-нибудь понадобится узнать, сколько ещё таких дверей притворено, приходите и считайте мои часы.
Адель у ящика подняла голову.
— Здесь прорись с девятью насечками, — Адель подняла лист к свету. — На обороте написано: «Гельт, нижний колодец. Прислал мастер Э. Сольм, 1081». Это вы писали?
— Я, — Хоббе обернулся. — Был такой солевар. Срисовал знак с бронзы у себя в колодце и спрашивал, что это и сколько стоит. Я предложил пять арок за саму вещь. Он ответил, что она не снимается: рука идёт мимо. Тогда я ещё не знал, что это значит. А почему вы спросили про Гельт?
Мы с Адель не посмотрели друг на друга. Это тоже ответ, и Хоббе тридцать лет читает такие ответы за прилавком.
— Понимаю, — Хоббе покивал. — Тогда дам совет, бесплатно. Сегодня у меня день убытков, одним больше. Каминные часы пошли в Восьмом месяце девяносто пятого. Если окажетесь в тех краях, спросите, что там случилось в Восьмом месяце девяносто пятого. И кто после этого остался недоволен.
* * *
Маляра звали Сиверт, и красил он второго числа, с рассвета, потому что с полудня обещали дождь.
Доску он снял, положил на козлы посреди улицы и для начала отскоблил. Под облезлой зеленью открылась другая зелень, потемнее, а под ней серое дерево. Буквы были врезаны неглубоко, по старинке, и врезал их не маляр: брат резал сам, ножом, это было видно по тому, как у него всякий раз уезжала вправо перекладина у «Н».
Тарн стоял над козлами, заложив руки за спину.
— Одиннадцать букв во втором слове, — говорил он. — Вы написали десять. Пересчитайте. Вторая «н» после «ж».
— Дед, я тридцать лет вывески пишу.
— Тем более обидно.
Сиверт пересчитал, шевеля кистью в воздухе, плюнул и поправил.
Внизу доски, под названием, мелко шла ещё одна строка, почти стёртая. Я знал, что там: «Г. Вельд». Сиверт поскрёб её ногтем.
— Тут как писать? Как было?
Я не ответил сразу. На улице к этому часу собралось довольно народу, чтобы вопрос услышали все: нотариус Тонк в окне, мясник Крамп на крыльце с тазом, Бор у нашей двери, Никс на ступеньке. Адель вышла из дома с тетрадью и остановилась, не дойдя до козел.
— Как было, не надо, — я покачал головой.
— А как?
— «Вельд и Рейн».
Адель посмотрела на меня поверх новых очков. Потом обратилась к маляру ровным голосом, каким диктуют условия опыта:
— По завещанию доли равные, порядок фамилий там не определён. Пишите по алфавиту: «Вельд, Рейн».
— И компания, — подал голос Никс со ступеньки.
— Какая компания?
— Ну а мы кто?
— За «и компанию» ещё три петли, — Сиверт почесал кистью за ухом. — Это девять букв, и место надо ужимать.
Я заплатил три петли. Бор проводил их глазами.
— Компания, — Бор хмыкнул. — Это, выходит и я.
— Ты, он и то, что в шкафу.
— То, что в шкафу, я бы на вывеску не выносил, — заметил из окна нотариус Тонк. Это были первые слова, которые я услышал от него за три месяца, если не считать «две створки за копию».
К третьему колоколу пришла Марта Грейн, с корзиной, с Лине и с младшей, Юной, которая сразу села на корточки перед козлами и стала смотреть, как сохнет краска. Марта оглядела мужнин лубок, перевязала по-своему, туже, сунула ему в карман луковицу, а вторую, подумав, мне.
— От простуды, — Марта застегнула мужу ворот. — Ты в прошлый раз вернул. Теперь не возвращай, съешь.
Лине принесла четыре листа, исписанных с обеих сторон. Адель увела её в кабинет, и через открытую дверь я слышал, как они говорят: одна быстро и сбивчиво, другая медленно, с остановками, в которые, я знал, она рисует.
— Потери растут не с длиной, — говорила Адель. — Смотри. Сто шагов контура, двести, четыреста. Если бы мера уходила в провод, было бы вдвое и вчетверо. А у тебя по опыту выходит больше. Значит, она уходит не в провод. Она уходит куда-то, и чем длиннее контур, тем больше таких мест он задевает.
— Каких мест?
— Этого я тебе пока не скажу. Я скажу, что посчитать. Вот шесть задач, на шесть недель. Вот ключ от кухонной двери. Раз в три дня приходи, открывай окна, книги бери с нижней полки, с верхней не бери. Наверх не поднимайся. Совсем. Даже если что-нибудь услышишь.
— А что я услышу?
— Скорее всего, ничего. Но если услышишь, запиши день и час.
Марта, стоявшая рядом со мной, повернула голову.
— Это что же она там услышит?
— Мышей, — я пожал плечами.
— У вас мыши на третьем этаже, а зверь в шкафу их не ловит?
— Зверь едет с нами.
Крамп на своём крыльце опустил таз. Лицо у него сделалось как у человека, которому простили долг.
— Шесть недель, — Крамп ни к кому не обращался. — Шесть недель ледник будет стоять запертый, и из него ничего не уйдёт. Я, может, даже окорок повешу.
Доску повесили в пятом колоколе, до дождя. Тёмная зелень, белые буквы, все одиннадцать во втором слове. Внизу: «Вельд, Рейн и компания». Слово «компания» Сиверту пришлось ужать, и оно вышло тесным, плечом к плечу.
Я постоял под ней. Отсюда она выглядела как вывеска.
Как она выглядит оттуда, откуда её, по словам одного человека, видно, я не знал.
* * *
Служащий Дома Кастелл пришёл, когда краска ещё пахла.
Серый кафтан до колен, серебряная пряжка в виде ключа бородкой вверх. Молодой, вежливый, с папкой. Служащий вручил мне карточку на плотной бумаге, с тиснёным обрезом, и остался стоять у порога, не переступая. Их там, видимо, учат: через порог не дают, даже визитных карточек. Он дождался, пока я выйду к нему сам.
«Госпожа Кастелл будет признательна господину Вельду, если он найдёт возможным посетить контору на набережной третьего числа сего месяца, в четвёртом колоколе».
— Третьего в четвёртом колоколе я буду в сорока вёрстах отсюда, — я вернул ему карточку. — Передайте госпоже Кастелл мою признательность за её признательность.
— Госпожа Рен предполагала такой ответ, — он раскрыл папку и прочёл с листа, без выражения: — «В таком случае передайте на словах. В Гельте пусть спросит про колодец. Его брат был там в девяносто пятом году. Его там помнят, и не все добром. Когда вернётся, приглашение остаётся в силе».
Он закрыл папку, поклонился и ушёл по правой стороне улицы. Серый с жёлтым кантом стоял на левой. Они друг на друга не взглянули.
Я вернулся в приёмную и сел.
— Мох знает, куда мы едем, — я загибал пальцы. — Берта знает. Заречные знают. Кордон знает. Кастелл знает. Мерщик догадывается. Пристав Доу узнает, как только сложит мой восток со своим прочерком. По-моему, в этом городе остался один человек, который не знает, что Бюро едет в Гельт: маляр. И то я не уверен.
— Маляру я проболтался, — признался Никс. — Он спрашивал, чего спешим.
— Никс.
— Створку?
— Створку.
— Запишите.
Я записал. Третий его штраф. Первые два он отдал из первого жалованья, не моргнув, и теперь, кажется, считал, что открыл у меня счёт.
* * *
Остаток дня ушёл на то, что в книге расходов занимает полстраницы, а в жизни шесть часов.
