— Восемнадцатого января, — ответил я, прикинув даты, а заодно свои финансовые возможности.
— Ну вот! — обрадованно сказала она. — Они пускай себе типа уезжают, а мы тогда эти обои поклеим у них в квартире. В коридоре!
— Слушай, ну ты же знаешь моих родителей, Танюш. Мать в обморок упадет от одной мысли, что в квартире без нее хозяйничают. Скажет, что все не так сделали.
— А я с ней уже типа договорилась, — бесхитростно сообщила мне Танюха, выдавая полностью то, что коварный сговор произошел за моей спиной.
Но я был этому только рад, поэтому рассмеялся и сказал:
— Хорошо. Ты потом скажи, сколько надо докинуть, чтобы докупить все остальное.
— Да ты понимаешь, — замялась Танюха. — Мы еще линолеум хотели там типа перестелить, если ты не против, конечно же. И в комнате тоже поклеить…
— Не против, — твердо сказал я, чтобы пресечь дальнейшие торги.
— Ну ладно, тогда я тебе через два дня скажу типа общую сумму! — обрадованно выдохнула Танюха.
— Хорошо, хорошо, — согласился я. — А как у тебя дела?
— А у меня все нормально, — сказала Танюха и заявила: — Ну все, ладно, пока-пока! А то у меня зажарка вон подгорает.
И сразу же отключилась.
«Зажарка», — неодобрительно подумал я. Сколько раз ей объяснял, что никакой зажарки ни в суп, ни в борщ класть не надо, а она все свое. Ну ничего, не мытьем, так катаньем, а от этих зажарок я ее отучу.
Я улыбнулся, потянулся, встал и пошел готовить гречку. Налил воду, поставил кипятиться и вытащил пакет с крупой. Она оказалась с черными камушками, и я принялся кропотливо ее перебирать. Решил сварить впрок примерно стакан — пусть на завтра тоже будет. Приду с работы и просто немножко поджарю на сковородке с яйцом, я такое люблю. Решив этот простой бесхитростный вопрос, я собрался было в душ, но тут пришло уведомление о новом письме.
Открыв ноутбук, я сначала все же ответил Нине Шишкиной, что встретиться с инвесторами по моим патентам могу на неделе в любое время, а дальше пусть сама решает, где и когда организовать это рандеву.
Потом изучил новое входящее письмо. Удивился, думал, спам, но оказалось, от Райки.
Читая, я улыбался: ошибок там было море, но радость перла из каждой строчки. Вот что она писала:
«Уважаемый Сергей Николаевич!
Извините, что я вам пишу так быстро, но ждать не смогла, и хоть тетя Нина говорит, что я голову вам морочу, но я подумала, что, может быть, вам будет интересно узнать, как у меня дела. Я знаю, что тетя Нина вам все рассказывает, и Александра Ивановна, и Диана, и все остальные.
Но я хотела тоже рассказать, как на меня этот порошок действует. Когда я выпила первый стаканчик этого порошка, то ничего я не почувствовала, но, честно вам скажу, я Самарцеву даже не говорила, короче, я сделала вид, что все нормально. Просто, когда я выпила вторую часть порошка, мне было капец очень плохо, меня сильно трясло, но это было ночью. Выпила я днем, в одиннадцать утра, а стало мне плохо аж ночью. Еще у меня была рвота, но я попила воды, и мне стало легче. Самарцев не заметил. И еще я поняла, что когда я выпила этого порошка и хожу по комнате, то мне нормально. Так-то, плохо, конечно, и капец тошнит, но как бы нормально. Лучше, чем если я лежу. Может быть, вам, как врачу, это будет интересно».
В этом месте я хмыкнул. Молодец, Райка, главное уловила.
Тут есть что копать, и Самарцеву надо отписаться сегодня же.
А дальше Райка писала:
«И вот, Сергей Николаевич, я скажу вам так: к спиртному меня теперь совершенно не тянет. Хотя, говоря по правде, я не знаю как, потому что я даже к нему близко не подхожу. Я честно боюсь, что если я подойду, понюхаю — то забухаю. Поэтому я хитрая такая и вообще не подхожу. Но зато мне уже не надо себя привязывать за руку к батарее. Я просто спокойно живу, как жила в детстве. Можете меня поздравить.
А еще я сдала зачет, и мне выдали свидетельство санитарки. Теперь у меня есть важный документ.
А там еще был такой дядечка лысенький, Петр Александрович. Так вот он сказал, что я старательная и что я через год могу пойти на повышение и даже стать сестрой-хозяйкой. И я решила, что почему бы это не сделать. Александра Ивановна сказала, что если я не буду пить, то потом можно будет договориться с Полиной Фроловой, чтобы она еще немного побыла с Борькой, а я чтобы поехала учиться на медсестру.
И я так обрадовалась, я два дня вообще не спала, потому что я хоть и старая, но она говорит, что сейчас модно иметь несколько образований и заканчивать новые институты в старости. Но мне еще сорока нету, поэтому она сказала, что я не сильно старая.
И еще Александра Ивановна сказала, что, если я буду стараться, они мне дадут хорошую характеристику и целевое направление, чтобы я поступила в медицинский колледж. Она говорит, что надо ехать в Йошкар-Олу, где училась Венера, и Венера тоже так говорит. Но я хочу в Казань. Мне Диана сказала, что в Казани намного больше возможностей. Нет, вы не подумайте, я не собираюсь там оставаться. Я вернусь, у меня здесь Борька, и надо Борьку поднимать на ноги. Но Диана сказала, что там есть возможность, когда ты учишься в колледже, еще можно пойти на курсы массажистов или иглоукалывания. И я очень хочу.
А еще она мне посоветовала, что лучше бы я пошла на косметолога, потому что у меня легкая рука, и я когда маски девочкам делаю, то очень хорошо получается. Она сказала, что если у меня будет медицинское образование медсестры и я стану косметологом, то меня возьмут с руками-ногами в любое место. И в санатории у нас косметологи разные нужны. И я бы могла тоже быть. Я, конечно, не знаю, это страшно, быть косметологом, но массаж делать я могу, у меня руки крепкие, и спасибо вам большое, что вы в меня тогда поверили. И когда я была такая скотина, вы все равно в меня верили и надеялись, что с меня что-то будет.
Борька мой хорошо учится и готовится идти в первый класс, но он уже все буквы знает, он уже читать умеет. И самое смешное, что он сам записался в школьную библиотеку. Но за это все спасибо Элен, она договорилась, и он берет там книжки. Я, когда ходила к Полине убираться и к Борьке, я увидела, какую книжку он читает. Только не смейтесь — про Робинзона Крузо, большую толстую книжку, и мне тогда так стало стыдно, что у меня такой умный сын и он так тянется, а я его чуть не погубила. И вот причина, почему я хочу тоже получить образование, чтобы моему сыну, который станет министром — а мы все верим, что он станет министром, — чтобы ему не было стыдно, что у него мать какая-то поломойка и алкоголичка.
И вот еще я хотела вас попросить, Сергей Николаевич, хоть вы для меня уже столько сделали, что я по гроб жизни вам обязана, но маленькая-маленькая просьбочка. Прошу вас, кланяюсь и прям на коленях прошу… в общем, тетя Нина сказала, что Борьку надо окрестить, что негоже, что ему уже столько лет, а он некрещеный. Она отправила Чепайкина, он договорился с батюшкой, и батюшка сказал, что его скоро окрестят. Но нужны крестный и крестная. Крестной матерью будет Полина Фролова, потому что она очень много для нас с Борькой сделала, ну, вы сами знаете. А вот крестным отцом мы с Борькой молитвенно просим стать вас.
Дорогой Сергей Николаевич, станьте Борьке крестным отцом! Прошу вас очень, не отказывайте нам, но, если вы откажете, мы тоже поймем, и все равно мы будем вам по гроб жизни благодарны.
С уважением, Раиса и Борька»
После этой ее просьбы я завис. Настолько неожиданно, что я попросту растерялся. Нет-нет, обрадовался я искренне: и Борька пацан хороший, да и Райка, хоть и пропащая была, человек в общем-то неплохой, и почему бы им не помочь, не поддержать, в том числе и духовно, особенно Борьку. Но крестный отец — вот это было для меня что-то запредельное.
Затем мысли скакнули на другое: а имею ли я право стать крестным, если, по сути, попал в чужое тело? В христианстве разве это не называют одержимостью бесами? А вдруг, не займи я это тело, дух Сергея так и остался бы тут? А вдруг это я убийца? А вдруг это из-за меня прежний Серега ушел?
Хотя, если рассудить трезво, не уйди прежний Серега сам, он бы это тело за полгода добил и помер где-нибудь на помойке. Поэтому я отбросил все глупые мысли и принялся писать ответ:
«Здравствуй, Раиса.
Рад получить от тебя хорошие новости. Ты пишешь, что на ногах тебе легче, чем лежа, — очень прошу, сообщи об этом Самарцеву. Причем расскажи подробно. Это важная информация, которая поможет нам дальше работать с другими пациентами. Пусть он все запишет в журнал, причем не откладывая. Сделай это прямо сейчас, когда прочитаешь письмо.
Теперь про учебу на медсестру. Во-первых, поздравляю: ты теперь дипломированная санитарка. Это очень хорошо и почетно. Будешь работать и, пожалуйста, не забывай про амбулаторию в Чукше. А во-вторых, мысль сама по себе правильная и здравая, только в Казань тебе ехать не надо. Лучше поехать в Йошкар-Олу, и Александра Ивановна с Венерой говорят правильно. Колледжи и в Казани, и в Йошкар-Оле хороши, образование дают нормальное и там, и там: я работал и с Дианой, и с Венерой и не могу сказать, кто из них лучше, кто хуже. А дополнительные курсы по массажу или косметологии мы тебе организуем, после того как ты получишь медицинское образование.
Скажу тебе по большому секрету: когда санаторий заработает на сто процентов, я хочу устроить такие курсы для персонала прямо на месте. То есть буду приглашать преподавателей к нам, чтобы люди учились без отрыва от работы, и тогда тебе вообще никуда ехать не придется. Кроме того, ты закончишь медучилище и сама поймешь, какое направление тебе больше нравится. Сейчас выбирать рано, поэтому не спеши и поступай в Йошкар-Олу. Там живет брат Венеры, и я думаю, что с ним можно будет договориться, ты станешь иногда заходить к ним — постираться, посидеть по-человечески. Ведь вы односельчане, а это большое дело. А в Казани ты будешь совсем одна, без поддержки. Да и на выходные к сыну из Йошкар-Олы ездить ближе. Поэтому подумай хорошенько, время еще есть. Но в этом году, считаю, поступать тебе не надо: сначала надо вернуть Борьку домой и закрыть опеку, а уж потом думать про учебу. Хотя это только мой совет, решать все равно тебе.
Что же касается твоей просьбы стать крестным для Борьки — с большим удовольствием. Так что узнай у батюшки, когда будут крестины, и сообщи мне заранее, чтобы я подогнал под них свои планы, и я обязательно приеду. Вернуться в Морки рассчитываю где-то в конце месяца, поэтому было бы хорошо, если бы все совпало.
С уважением, Сергей Епиходов».
Не успел я отправить письмо, как позвонила тетя Нина. Я про себя усмехнулся: сегодня у меня прям «вечер вопросов и ответов».
— Сережа! — как всегда взволнованно закричала она. — Как дела у тебя? А у нас тут все хорошо! Сегодня на ужин я делала шанежки и про тебя думала, потому что ты их любишь. А Валера бегал и перевернул крынку с молоком, и сам все это молоко выпил, а теперь дрыхнет, гад такой. И суслик!
Тетя Нина завелась на добрых полчаса, а я слушал ее и тихо млел. Хорошо, когда у твоих все хорошо и ничего не стряслось. Вскоре тетя Нина перекинулась на гневное обсуждение бестолковой козы Афродиты, и тут я услышал в трубке какой-то шум.
Наконец тетя Нина сердито сказала:
— Сережа, тут Александра Ивановна у меня трубку вырывает. Ничего не поделаешь, начальство, так что поговори пока с ней. Только недолго, я тебе про эту гадскую Афродиту еще не все дорассказала…
Ответить я ничего не успел, потому что в трубке послышался встревоженный голос Александры Ивановны.
— Сергей Николаевич! — обеспокоенно сказала она. — А я-то думаю, что такое: звоню, звоню вам, а линия занята. А это тетя Нина вас забалтывает. В общем, тут такое дело, вы уж меня простите, видимо, я совсем старая стала, забыла вам сказать, точнее напомнить. У нас же сегодня опять «Клуб здоровья». И все уже собрались в зале и ждут вас по видеосвязи, я им так пообещала. А вам, дура старая, сказать забыла. Что теперь делать?
Глава 4
— Что делать, что делать, — проворчал я, придвигая к себе ноутбук. — Включайте видеосвязь, Александра Ивановна. Раз люди собрались, не по домам же их разгонять.
— Ой, Сережа, золотой вы человек! — обрадовалась она и тут же закричала куда-то в сторону: — Елисей! Елисей, набирай Сергея Николаевича, он согласился!
Я успел застегнуть рубашку поверх домашней футболки и пригладить пятерней волосы, а вот с ужином опять не сложилось, потому что кастрюля с перебранной гречкой так и осталась стоять на плите. Ладно, подумал я, устрою себе сегодня интервальное голодание.
Ноутбук пиликнул, я ответил на вызов, и на экране развернулся актовый зал нашего санатория. Точнее, сначала в кадр влез потолок с новой люстрой, потом чья-то клетчатая рубашка, потом ярко-красное ухо Елисея, и только затем картинка встала на место: ряды стульев, знакомые лица, Елисей со своим ноутбуком у стола, а за его спиной стояла Венера, которая радостно махала мне рукой.
— Серег, привет, — сказал Елисей, заглянув в кадр. Он был отчаянно счастливый и жизнерадостно улыбался. — Прикинь, тут даже колонки нашлись, причем нормальные такие, я сейчас включу их, так что тебя все услышат. Кстати, слышал, что там произошло с уродской гнидой Лысоткиным, как ты его там на совете разнес. Красавец! Ладно, все, давай, люди долго тебя ждали.
Он отошел, а я услышал взвывшие колонки, когда он их подключил.
— Добрый вечер, Морки! — сказал я.
— Звука нет! — закричали из зала. — Сергей Николаич, вы говорите, а звука нет!
— Это у вас там нажать надо, — солидно сказал кто-то невидимый. — Вон тот значок, где перечеркнуто.
Я ткнул на перечеркнутый микрофон, поздоровался, и зал загудел в ответ. Народу набилось прилично, никак не меньше полусотни: моркинцы сидели в куртках нараспашку, степенно, рядами, а наши санаторские стояли вдоль стен. У дверей я разглядел Райку — она сияла и обеими руками держалась за швабру. Полы в зале, кстати, блестели.
— Сережа, вы уж простите меня, дуру старую, — виновато заговорила Александра Ивановна, усаживаясь сбоку от Елисея. — Я же людям к девяти назначила, всем сказала, обзвонила. Одному вам сообщить забыла. Час с лишним сидим, я уж думала, распускать придется.
— И правильно, что не распустили, Александра Ивановна. — Я подвинул ноутбук так, чтобы свет от торшера не бил в камеру. — Только уговор прежний. Я не буду читать лекций, просто отвечу на вопросы. У кого что болит, тот и спрашивает. Кто первый?
Первым, конечно, оказался Анатолий. Он поднялся со второго ряда, одернул свитер, солидно откашлялся и подошел поближе к микрофону компьютера.
— Николаич, у меня продолжение к прошлому разу, — громко начал он. — Помнишь, ты мне тогда давление намерил при всем народе? Я после того клуба в ЦРБ ходил, перемеривал, пока не поверил. Ну и заодно кровь сдал. Так вот, нашли у меня этот, холестерин. Семь и два, говорят. И выписали таблетки, статины называются. А мужики говорят: не пей, Толян, от них печень отваливается. Вот я и спрашиваю: пить или не пить?
— Если б водку прописали, поди, не спрашивал бы, — ехидно сказала со своего места Оксана.
Первым хохотнул Генка, за ним подхватили остальные, а Анатолий отмахнулся от жены и продолжал смотреть в камеру. Очевидно, с надеждой, что я разрешу таблетки не пить.
— Хороший вопрос, Анатолий, — сказал я. — Давай по порядку. Первое. Твои семь и два — это не болезнь, а просто цифра, понимаешь? Врач смотрит не на один этот показатель, а на всего человека сразу: какое давление, курит или нет, сколько лет, кто в родне от чего умирал. Вот скажи, у тебя в родне сердечники были?
— Дядька, — поправил Анатолий. — Инфаркт в пятьдесят девять.
— Тем более. Считается все вместе, и когда риск высокий, таблетки назначают не от цифры твоего холестерина, а чтобы ты до инфаркта не дожил… — Я осекся и поправился: — Чтобы инфаркт до тебя не добрался. Оговорился, прошу прощения, время позднее.
— Да мы поняли, Николаич! — крикнули из зала. — Ты дальше давай, про печень!
— Про печень — миф, — веско сказал я. — Точнее, так. Печень эти таблетки задевают настолько редко, что врачи давно перестали проверять ее у всех подряд. Сдал анализ разок для порядка, а дальше живешь спокойно. Печень, Анатолий, не отваливается молча. Если что-то пойдет не так, это будет видно по анализу. Тогда врач сменит дозировку или препарат, но повторяю, за все время моей практики я никогда не видел, чтобы от статинов у кого-то пострадала печень.
— А Петруха говорит, у него от них ноги крутило, — не сдавался Анатолий. — Бросил, говорит, и прошло.
— И такое бывает, — согласился я. — Только вот какая штука. Когда для исследований собрали таких, как Петруха, и стали давать им то настоящую таблетку, то пустышку, не говоря, где какая, ноги у них крутило одинаково и от того, и от другого. Голова у нас, Анатолий, сильнее эффекта от таблетки: он наслушался ужастиков — вот и крутит. Если мышцы всерьез заболели, об этом врачу говорят, и он, опять же, меняет таблетку или дозу. А бросать втихую — это худшее из всего, что ты можешь сделать для себя. Хуже, чем вообще не начинать.
— Это почему же? — не понял Анатолий.
— А потому что сосуды твои привыкают к защите, а ты ее убираешь и никому не говоришь. Врач думает, что ты защищен, ты думаешь, что ты умный, а инфаркт тем временем незаметно подкрадывается. — Я помолчал и добавил: — Пей статины, Анатолий. И на контроль сходи, когда назначено, а не когда Ксюша погонит.
— Погоню, — клятвенно пообещала Оксана, и в зале прошелестели смешки.
Анатолий сел, что-то бурча себе в бороду, но, судя по довольному лицу, уже принял мои доводы. Следом поднялась Лариса Степановна Макматова — я, честно говоря, даже удивился, потому что наша медсестра обычно сама раздает советы направо и налево, а тут начала мяться и теребить пуговицу на кофте.
— Сергей Николаевич, я не про себя спросить хочу, — чуть замявшись, заявила она. — Я про подругу. Подруге моей пятьдесят два года, и с ней что-то неладное творится. То ее жаром обдает среди зимы, то сердце колотится на ровном месте, то она ночь не спит и утром на всех кидается. И плачет, главное, без причины. Она уж думала, что с ума сходит. Что ей делать, подруге моей?
По залу пробежал смешок, и громче всех хмыкнула тетя Нина. Уж ее-то ехидный голос я узнаю из тысячи.
А Виктор, муж Ларисы Степановны, повернулся к жене.
— Чего ты сказала? Про кого? — громко переспросил он.
— Про подругу! — отчеканила ему в здоровое ухо Лариса Степановна. — Сиди, Витя.
— Вопрос серьезный, — сказал я.
Смешки улеглись.
— Передайте подруге, Лариса Степановна, самое главное: она не сходит с ума. Это гормоны. Возраст подошел, организм перестраивается, и жар, и сердцебиение, и бессонница, и слезы — все это одна и та же перестройка. Она не придумывает и не распустилась, у нее все по-настоящему.
— А само пройдет? — тихо спросила Лариса Степановна.
— У кого-то проходит за год-два, а у кого-то тянется годами. И вот тут второе: терпеть не обязательно. Раньше считалось: все бабы терпели, и ты терпи. А сейчас с этим вполне эффективно работают врачи, и работают хорошо. Есть гормональное лечение, и для женщины, которой пятьдесят два и у которой перестройка только началась, оно как раз вовремя: там есть свое окно, первые годы, пока не стукнуло шестьдесят. Дальше уже сложнее. Только назначает лечение врач после осмотра, а не соседка и не интернет.
— А без таблеток никак? — с надеждой спросила она.
— Без таблеток тоже есть чем помочь, только честно скажу: сон, ходьба, гантельки, творог — это все больше для костей, для веса и настроения. Кости в эту пору сыплются первыми, и вот их беречь надо обязательно. А сам жар гимнастикой, к сожалению, не потушишь. Если приливы ломают жизнь, нужно идти к врачу, к женскому эндокринологу. И еще одно запомните, это важно: если у женщины все уже закончилось, год-два тишины, и вдруг снова кровит — вот с этим не ждут ни дня. Ни в коем случае не ждать, что само пройдет! Сразу идти и проверяться. Срочно! Чаще всего там ерунда, но проверить обязательно.
В зале стало тихо. Лариса Степановна кивнула и сказала:
— Я передам подруге.
— Передайте, — сказал я. — И скажите ей, что она молодец, что спросила.
Виктор снова повернулся к жене, и Лариса Степановна, наклонившись, что-то долго говорила ему на ухо. Что именно, я не слышал, но Виктор вдруг взял ее за руку и больше не отпускал.
— Следующий! — объявила Александра Ивановна. — Да не толпитесь вы, всех спрошу… Вот из Чукши товарищ.
К камере вышел кряжистый мужик лет сорока с чем-то на вид. Я его раза два в Чукше видел. Система, к сожалению, по видеосвязи не работала. Мужик потоптался и стянул шапку.
— Изерге я, тракторист из Чукши, — представился он. — Меня в декабре прострелило, спасу нет. Свозили на снимок, а там грыжа. Врачиха сказала, что, мол, не поднимай ничего тяжелее ведра и лежи. А как мне лежать, доктор, если у меня хозяйство, трактор? Мне что теперь, инвалидность оформлять?
— Погодите с инвалидностью, Изерге, — сказал я. — Сначала я вас удивлю. Спорим, что, если сейчас всех, кто в этом зале сидит и у кого ничего не болит, отправить на такой же снимок, у половины найдут точно такую же грыжу? Я вам это гарантирую, потому что спина после сорока на снимке у всех, скажем так, изношенная. Это возраст, но не катастрофа! Лечат не картинку, а человека. Болит у вас сейчас?
— Сейчас чуток отпустило, — признался Изерге. — Побаливает, если крутанусь. А так ниче.
— Вот и славно. Тогда слушайте. Лежать неделями при спине — самое вредное, что придумали в прошлом веке. То же самое я говорил Арсению Лукичу Чепайкину, только про колени, а сейчас повторю вам: спина кормится движением. Ходите, работайте, только с умом. Если поднимаете что-то, приседайте и поднимайте ногами, а не спиной, груз держите ближе к животу, ну и поднимайте аккуратно, не рывком. Прострелит опять, так вы пару дней щадите, а потом снова расхаживайтесь, потому что прострел — это чаще всего мышца, а мышца так или иначе отходит.
— А грыжа-то как же? — не унимался Изерге.
— А грыжа ваша, скорее всего, так и будет, пока не придумает наука что-то более щадящее, чем операция. Например, научатся когда-нибудь уколом ее подсушивать, чтобы не давила на нерв, или сам диск заново выращивать — такие работы уже вовсю идут. Скажу больше, в США идет уже третья фаза процедуры регенерации диска клетками. Если коротко, в диск вводятся клетки-предшественники, способные восстанавливать его структуру. Результаты по этому исследованию ожидаются после 2027 года. А пока запомните простую вещь, Изерге. Если ноги ходят, ничего не немеет, сила не пропадает, ночью внезапно температура не поднимается, и жить вам эта грыжа особенно не мешает, так и нечего ее трогать. Пусть себе красуется на снимке.
— Понял, — сказал Изерге и вдруг повернулся к камере спиной, задирая телогрейку. — А вот тут, гляньте, где болело-то…
— Изерге, я вас не вижу, вы спиной камеру закрыли! — засмеялся я. — Не вижу, но верю. Садитесь и… ничего не поднимайте с земли рывком, договорились?
Зал грохнул, Изерге сконфуженно натянул шапку и сел. А к камере уже пробиралась старушка в белом платке — та самая, что на первом собрании «Клуба здоровья» спрашивала про свой молчащий камень в желчном. Я ее узнал и обрадовался: значит, ходит и ей не хуже.
— Сергей Николаич, у меня вопрос житейский, — начала тараторить она, поправляя платок. — У нас соседка на святках упала у колонки. Шейка бедра, увезли, лежит. А ей всего-то семьдесят два. И я теперь хожу и боюсь: сегодня она, завтра я. Ты мне скажи, милок: есть какая таблетка от падения?
— От падения таблетки нет, — сказал я. — А вот защита есть, целых три. Первая — кости. Вам, бабушка, положено раз в несколько лет проходить одно исследование, когда просвечивают кости и смотрят, крепкие ли. Называется денситометрия, в Йошкар-Оле делают, Александра Ивановна поможет с направлением. Если кости рыхлые, это хорошо лечится. И ешьте белок: мясо, творог, яйца. В вашем возрасте белка нужно больше, чем молодым, а едят его старики обычно меньше. И кальций. Мел грызть не надо, а вот творог, кефир — желательно каждый день.
— А витамин этот, дэ? — вспомнила старушка. — Дочка из города привезла банку, велела пить.
— А вот с банкой не торопитесь. Витамин этот нужен не всем, а тем, у кого его по анализу не хватает. Здоровому человеку лишняя банка ни костей не укрепит, ни от перелома не спасет — это уже проверено на десятках тысяч людей. Сдайте анализ и, если врач скажет пить, пейте. Сама по себе банка с витаминами не защитит вас от переломов. Вторая защита куда сильнее: сила и равновесие. Вот вам упражнение, самое простое на свете: стойте на одной ноге, когда у плиты возитесь, только за стол держитесь. Каждый день, по минутке на каждую ногу. Хорошая тренировка для координации, баланса и мышц. И со стула вставайте без рук, вот прямо с сегодняшнего вечера начните. Кто устоял на одной ноге у плиты, тот и на льду удержится.
— А третья защита? — спросила старушка. Судя по сосредоточенному лицу, она мысленно уже стояла на одной ноге у плиты.
— А третья — ваш собственный дом. Удивительно, но статистика не врет. Падают старики чаще всего не на улице, а дома, споткнувшись о задравшийся ковер, о провод, о порожек… Пройдите по дому и уберите все, обо что можно споткнуться. И песочка у крыльца не жалейте.
— Это мы устроим! — заявила из зала тетя Нина. — Чепайкин завтра же пройдет по дворам, где лед у крыльца, у него теперь моцион, ему Сережа ходить велел!
— Меня-то спросили? — крякнул Чепайкин, но по голосу было ясно, что завтра он пройдет по всем дворам.
— А камень мой молчит, Сергей Николаич, — довольно доложила старушка уже на пути к месту. — Как вы и сказали, так и молчит.
— И пусть молчит дальше, — улыбнулся я.
Следом поднялся сухонький дед с окладистой бородой, которого я раньше не видел. Он вышел к камере со своей табуреткой и уселся напротив.
— Эчан меня зовут, я с пасеки, за Чукшой мои ульи стоят, — представился дед. — Доктор, я мед ем всю жизнь, каждый день, и всем советую. Мед! Он же от всего! И от простуды, и для желудка, и для крови. Я его по банке в день умять могу. А еще люблю свежий мед со стакана пить. А снохе моей в городе врач сказал: у вас, говорит, сахар пополз, преддиабет, меду поменьше. Это как же так? Мед — и вдруг поменьше? Он же не сахар, он же природный!
— Дед Эчан, я вас сейчас огорчу, только вы с табуретки не упадите, — сказал я. — Мед — это и есть сахар. Самый настоящий, только с хорошей репутацией. Пчелы, конечно, старались, и витаминов там на донышке есть, но для организма ложка меда и ложка сахара — почти одно и то же. Поэтому весь вопрос в количестве. Пара ложек к чаю — на здоровье, я и сам люблю. А банка в день… это все равно что банку сахара съесть. Прямая дорога к диабету.
— Да как же… — растерялся дед. — Я же пасечник. Мне же свое, чистое…
— Свое и чистое, — согласился я. — И пусть таким остается, просто ешьте ложками, а не банками. А снохе вашей передайте хорошую новость. Преддиабет — это еще не болезнь, это последнее предупреждение, его можно обратить. Меньше сладкого, особенно в напитках, в чае и в компотах, десять минут ходьбы после каждой еды — и риск, что предупреждение станет болезнью, срежется вдвое безо всяких лекарств. Ну и сахар проверять раз в год, раз уже пополз. Если же хочется чего-то более надежного, чтобы наверняка, я в прошлый раз рассказывал: сократить питание до двух-трех раз в день, никаких перекусов, а если подкрепить интервальным голоданием, то уже через месяц-два результаты придут в норму.
— Надо же, — растерянно протянул дед, поднимаясь и забирая табуретку. — Ладно, скажу. А банку, стало быть, растягивать…
— На месяц, — подсказал я. — Как раз до следующего клуба хватит.
Он ушел на место под смех зала, качая головой, и мне даже стало его немного жалко, ведь я только что покусился на дело всей его жизни. Впрочем, переживет. Здоровье важнее.
— Ну, кто еще? — спросила Александра Ивановна, оглядывая зал. — Смелее, Сергей Николаевич не кусается, он вон где, аж в самой Москве.
И тут со своего места у стены поднялась Тайра Терентьевна. Вот уж от кого я вопроса не ждал: за все время нашего знакомства она, по-моему, ни разу ни на что не пожаловалась.
— Сергей Николаевич, я спрошу, раз такое дело, — сконфуженно сказала она. — У меня в глазах мушки летают. Черненькие такие, вроде ниточек. Я молчала, думала — начну жаловаться, скажут: старая, слепнет, на пенсию пора. А они летают и летают. Я слепну, да?
— Давно?
— Так, почитай, уже лет двадцать.
— Двадцать лет, Тайра Терентьевна? — переспросил я. — Столько лет вы с этим ходите и молчите?
— Ну а кому говорить-то было? — пожала она плечами. — Сначала боялась, что уволят, потом санаторий стоял пустой, я да стены.
— Тогда слушайте, и пусть весь зал слышит, потому что мушки эти летают у каждого третьего после сорока. Сами по себе они безобидны: внутри глаза есть прозрачный студень, он с возрастом становится неоднородным, и его ниточки отбрасывают тень. Мозг к ним привыкает и перестает замечать. Двадцать лет с мушками — это как раз такой случай, потому что, если бы там было страшное, оно бы себя давно показало.
— Так я не слепну? — уточнила она.
— От мушек — нет. Ничего страшного с вами не происходит. Страшное выглядит иначе: если мушек вдруг высыпало сразу много, целый ливень, если в глазу засверкали вспышки, будто кто-то фотографирует, или с краю поля зрения поползла темная занавеска — вот с этим терпеть нельзя. Это может быть отслоение сетчатки, и там счет на часы. А просто мушки, старые знакомые, — пусть летают.
— Ливень, вспышки, темная занавеска, — повторила Тайра Терентьевна, загибая пальцы. — Запомнила.
— И еще одно, раз уж заговорили про глаза. Все, кому за шестьдесят: показывайтесь глазному врачу раз в год-два, даже если ничего не беспокоит. А у кого сахар повышенный — каждый год обязательно. И катаракту, если кому ставили такой диагноз, «дозревать» не надо оставлять. Сейчас ее оперируют тогда, когда она мешает жить, а не когда совсем стемнеет. Операция эта отработана так, что делают ее за считаные минуты. Я гречку дольше варю. Кстати, я сам недавно маму свою возил с катарактой, так там больше переживаний было.
— А что у вас с гречкой, Сергей Николаевич? — тут же спросила Александра Ивановна.
— А ничего, — ответил я, вздохнув. — В том и беда, что ничего. Стоит на плите с девяти вечера, перебранная.
Александра Ивановна хохотнула, Диана прыснула у стены, а тетя Нина всплеснула руками так, что Валера, дремавший у нее на коленях, вскинул голову.
— Так ты не ужинал, Джимми! — закричала она. — Люди добрые, он там с утра на ногах, по ученым советам ходит, а мы его вопросами мучаем! А ну, кто там еще с вопросами, — все на следующий раз! Сереженька, ты на себя в зеркало смотрел? С лица спал, скулы одни торчат! Кто тебя там кормит вообще?
— Тетя Нина, меня там…
— Никто его там не кормит! — сообщила она залу, поднимая Валеру на руки, и тот уставился в камеру нахальными глазами. — Вон, Валера, смотри, твой хозяин. Отощал в своей Москве. Я ему шанежек с оказией передам, Генка в пятницу в Казань поедет, а оттуда…
— Тетя Нина, шанежки до Москвы не доедут, — засмеялся я, но меня уже никто не слушал, потому что зал наперебой принялся решать, как меня кормить: бабка с молчащим камнем предлагала гуся, дед Эчан — мед, а Изерге зачем-то картошку, целый мешок.
Я сидел перед ноутбуком в пустой московской квартире Алены Петровны, смотрел, как полсотни человек за семьсот километров спорят о моем питании, и молчал, потому что говорить мне что-то мешало. Видимо, голод.
— Все, все, отпускаем доктора! — Александра Ивановна поднялась и захлопала в ладоши. — Следующий клуб через неделю, список вопросов я веду, кто не спросил — записывайтесь. Сергею Николаевичу спасибо!
Зал зааплодировал, потянулся к выходу, и я минуты три смотрел, как они прощаются, машут в камеру, надевают шапки. Райка у дверей вытирала шваброй талый снег и светилась так, что было видно даже через мой экран. Завтра, наверное, прочитает письмо.
Когда зал опустел, к ноутбуку Елисея подсел Самарцев.
— Николай Борисович, задержитесь на минуту, — попросил я. — Разговор по вашей части.
— Догадываюсь, — сказал он. — Про Богачеву?
— Про нее. Мне от нее письмо пришло сегодня. Пишет, что после второй дозы ей стало плохо не сразу, а ночью: трясло и рвало. Выпила утром, а накрыло, получается, к ночи. И главное, вот что выяснилось: на ногах ей легче, чем лежа. Ходит по комнате — терпимо, ложится — накрывает. Вам она этого не сказала, потому что побоялась, что отстраните.
Самарцев помолчал, и по его лицу я видел, что он уже прикидывает то же, что и я.
— Отсроченная реакция и зависимость от положения тела, — проговорил он наконец. — Интересно. Очень интересно. Сергей Николаевич, а ведь у той тройки алкашей я ничего такого не спрашивал. Лежали они или ходили — у меня в журнале этого нет.
— Вот именно. Поэтому с завтрашнего дня, Николай Борисович, прошу вас записывать в журнал не только дозу и симптомы, но и часы. Во сколько принял, во сколько накрыло, что делал в этот момент — лежал, ходил, сидел. И дозу Райке на ночь не давайте, пусть пьет с утра, чтобы худшее приходилось на день, когда она на ногах и под присмотром. Дробить ли дозу — решим, когда соберем больше данных. Райка сама к вам завтра придет и все расскажет, я ей велел. Вы уж ее не ругайте.
— Не буду, — проворчал Самарцев. — Ее и не поругаешь. Золото, а не сотрудник! Сегодня весь зал до блеска отдраила, между прочим. С обеда пыхтела. Все переживала, что ты увидишь по видео, что пол грязный, и расстроишься.
— Увидел, что пол чистый, — улыбнулся я. — Передайте ей, что увидел.
Мы попрощались, Самарцев потянулся к ноутбуку и отключился. Я откинулся на спинку стула и посидел немного в тишине. И тут перед глазами развернулось:
Получено очков социальной значимости за заботу о здоровье общины: 220.
На текущем уровне набрано: 4 580 / 11 000.
Надо же, удаленные консультации тоже считаются за благо обществу. А впрочем, какая разница?
С этими мыслями я вернулся к гречке.
И стоял над кастрюлей с ложкой наперевес, когда телефон коротко звякнул. Я, помешивая, открыл сообщение одной рукой.
Писала Нина Шишкина:
«Сергей, простите за то, что беспокою в поздний час. Инвесторы прилетели раньше, чем планировали, и очень торопятся. Встреча завтра в 10:00, офис на Пресне, адрес пришлю утром. Пожалуйста, подготовьтесь, так как они летели именно ради ваших патентов».
Я посмотрел на часы: половина первого ночи. Нет, нужно ложиться. Гречка подождет.
Уже засыпая, я подумал: и что же им так не терпится, что они прилетели раньше срока?
Интерлюдия 1. Роман Михайленко
Роман Александрович Михайленко вернулся домой сразу после ученого совета. Еле-еле поднялся по ступенькам, трясущимися руками отпер дверь, тяжело ввалился в квартиру и рухнул на пол прямо в прихожей. Сколько так сидел, бездумно пялясь в стенку, он не помнил.
Резко зазвонил телефон. Он очнулся, дрожащими руками схватил трубку, долго не мог попасть на зеленую кнопку «принять вызов» — звонили из ВЦИОМа по поводу каких-то очередных социологических опросов. Наконец, поняв, что от него нужно, он грубо послал и оборвал оператора на полуслове, затем тяжко поднялся, запер дверь и принялся метаться по квартире. Даже не разуваясь.
— Что делать? Что делать? — в отчаянии бормотал он. — Надо же что-то делать!
И первое, что сделал, — подскочил к бару, вытащил начатую бутылку «Курвуазье» десятилетней выдержки и прямо из горла сделал пару внушительных глотков. Приятное тепло мгновенно разлилось по напряженному телу, смывая острый страх и чуточку притупляя тревогу.
Закрепив успех еще двумя глотками, Михайленко открыл шкаф и из потайного ящика вытащил свои сбережения: пачки долларов и евро, которые, невзирая на научные регалии, продолжал хранить в наличке по бабушкиному методу, в носке. Открыл портфель и принялся как попало скидывать туда наличку.
Затем наступила очередь сейфа. Там Михайленко не держал ничего такого, разве что документы на все три квартиры, на машину, на дачу — они тоже отправились в портфель.
Потом он поддел отверткой край паркета — и целый щит, кусок пола шириной в четыре ладони, поднялся на скрытых петлях. Внутри обнаружилась стальная дверца напольного сейфа. Михайленко нажал на только ему известный рычажок, тоненько щелкнул замок, и дверца отошла. Он привычно сунул внутрь руку и принялся вытаскивать золотые слитки — мелкие, по пятьдесят и сто граммов, он нарочно брал такие, чтобы легко унести и продать по одному, — а потом ювелирные украшения. Михайленко никогда не скупал золотые цацки с камнями, брал только цепочки, браслеты, кольца, в основном обручальные. И сейчас начал судорожно все это скидывать туда же, в портфель. В какой-то момент рука дрогнула, и часть колец, весело подпрыгивая по полу, раскатилась в разные стороны. Михайленко, бормоча проклятия под нос и ползая на коленях, стал все это собирать. Два кольца не нашел, плюнул: черт с ними, жизнь дороже.
Затем метнулся за документами. Кроме обычного паспорта и заграничного, у него был на всякий случай еще один, про который вообще никто не знал.
Когда-то давным-давно Михайленко вытащил его у придурка неудачника, с которым выпивал. Тот тоже был аспирантом, но потом спился, и его выгнали. А дальше парень покатился по наклонной. Все-таки работа санитаром в морге до добра не доводит. Михайленко с легкостью стащил у него паспорт, и с тех пор тот лежал без дела. На фотографии неудачник был похож на молодого Михайленко — на беглый взгляд сойдет: для гостиницы, кассы, там, где сверяют лицо, а не базы. А хватиться владельца некому: этот никуда — ни за границу, ни в ближнее зарубежье — не поедет. Сидит в своем чуланчике и носа не высовывает. Если давно не помер. Пусть лежит паспорт, мало ли.
Потом он вытащил старый кнопочный телефон «Нокиа», который хранился с незапамятных времен и все никак не ломался. Аккумулятор Михайленко пару лет назад поменял на свежий, и с тех пор аппарат изредка подзаряжал — на всякий случай. Вот случай и настал. Сунул туда сим-карту, купленную по тому же украденному паспорту. Михайленко исправно клал за нее небольшие деньги, наличными и только через банкомат, чтобы не вышли на него. Именно на этот номер завтра утром должен был отзвониться исполнитель. Сам позвонить ему Михайленко не мог при всем желании: связь предусматривалась только в одну сторону, так было безопаснее. Значит, и отменять нечего. Михайленко верил, что через кнопочные телефоны еще первых моделей отследить человека совершенно невозможно.
Покончив со всем этим, он вытащил две старинные антикварные книги по медицине, стыренные когда-то на музейной экскурсии, — это тоже пошло в портфель, который ощутимо потяжелел.
Затем Михайленко схватил рюкзак и принялся методично складывать туда самые необходимые вещи, начиная с пары трусов, футболок, запасных джинсов, теплого свитера, носков, а также двух банок тушенки и армейского ножа. Нет, Михайленко никогда не был в армии. Но когда-то его знакомый, который служил вэдэвэшником, вернулся из Афгана и проиграл ему этот нож в карты. Грозился отыграться или откупиться, но Михайленко трофей так и не вернул — самому пригодится.
После этого он достал старый пуховый спальник, который еще в студенческие времена приобрел вместе с другим альпинистским снаряжением. Спальник весил меньше двух килограммов; Михайленко скатал его потуже и приторочил под клапан рюкзака.
Когда со сборами было покончено и портфель с рюкзаком стояли рядышком, Михайленко принялся переодеваться. Надел термобелье, сверху спортивный лыжный костюм — хороший, мембранный, непродуваемый. Трекинговые носки, ботинки — такие, что выдержат любые испытания и любую погоду.
Уже полностью облачившись, схватил свой обычный телефон — «Нокиа» он берег для одного-единственного завтрашнего звонка — и набрал знакомый номер:
— Алло, — сказали на том конце.
— Иван, послушай! Это Роман. Ты в курсе, что сегодня в институте произошло?
— Не звони мне больше! — рявкнул Иван. — Ты скотина. Ты мне что говорил? Что обещал? «Затяни дело Епиходова, а я все устрою наилучшим образом?» И вот до чего ты допрыгался. Твое счастье, если Лысоткин сейчас даст дуба после инфаркта! А если отойдет? Ты хоть понимаешь, что сам под суд пойдешь и нас всех под монастырь подведешь? Тем более Караяннис что-то заподозрил и сейчас зыркает на меня волком!
— Да, я понимаю, но послушай… — заблеял было Михайленко, но в трубке послышались длинные сердитые гудки.
Ну вот и этот отвернулся. Телефон нотариуса Лещенко вообще был вне зоны доступа. На звонки Громыко ответила его жена, точнее, сожительница, которая пьяным голосом сказала, что мужа нет, он уехал в деревню к тете, и непонятно, когда вернется, и попросила больше не звонить.
Поблуждав по квартире, Михайленко готов был уже взвыть, но затем снова приложился к «Курвуазье». На третьем глотке его осенила прекрасная мысль, и он бросился звонить еще:
— Ирина! — закричал он в трубку. — Ириночка! Все пропало! Ты знаешь, что случилось на ученом совете с Лысоткиным?
— Конечно, знаю, — гневно процедила Ирина. — Стефания мне рассказала.
— И что будем делать?
— Откуда я знаю?
— Послушай, Ирина, давай собирайся, я вызову такси, через час буду у тебя, надо отсюда валить. А дальше мы придумаем, что делать…
— Ты что, совсем дурак? — фыркнула Ирина. — Я столько времени потратила на этого старого козла. И что ты хочешь, чтобы я квартиру его придурошной дочке оставила? Не бывать этому. Знаешь, сколько эта квартира стоит? А дача, а все остальное? Иди ты к черту, старый дурак!
— Ты сама подумай. — Михайленко повторил почти слово в слово то, что услышал от Ивана: — Если Лысоткин не крякнется, то сразу же выдаст весь расклад! И про твою роль тоже!
— А у меня нет и не было никакой роли! — рявкнула Ирина, а затем взвизгнула: — Никакой! Заруби это на своем длинном носу. А если меня прижмут, я тебя сразу сдам, ты меня понял?
— А завтрашнее? — понизив голос, спросил Михайленко. — Отменяем?
— Все в силе, — отрезала Ирина. — Теперь тем более. Пусть сначала твоего доктора при свидетелях в дурку увезут. А потом пусть рассказывает про нас что хочет — кто психа слушать будет?
Она бросила трубку.
Михайленко с досады завыл. Ему было обидно и страшно. А затем, размазывая слезы, он схватил портфель и рюкзак и выскочил из квартиры. Дверь за ним сама захлопнулась — возврата в его старую жизнь больше не было.
Михайленко бежал…
Глава 5
Адрес от Шишкиной пришел в девять утра, и без четверти десять я уже стоял в холле стеклянного бизнес-центра на Пресне, разглядывая доску с перечнем арендаторов. Инвестиционного фонда «Гелиос-Мед Капитал» не было. Впрочем, судя по свежим дыркам от шурупов, половину табличек тут недавно меняли, так что делать выводы я пока не спешил.
