Фонд А., Данияр Сугралинов
Двадцать два несчастья. Книга 17
Глава 1
В Москву я уехал наутро после звонка Терновского, особо ни с кем не прощаясь, так как собирался буквально через пару дней вернуться. Что там особенного? Всего-то встретиться, выслушать да и все на этом, потому что бросать санаторий, мое детище, я совершенно не собирался. По крайней мере, сразу.
Уже у машины меня перехватила Таисия, правда, ненадолго: ее ждали ванны, а строгая Диана опозданий не прощала никому, а уж тем более телезвезде.
— Эх ты, Сережа… — грустно улыбаясь, покачала головой Таисия. — Я к тебе из Москвы, а ты от меня — в Москву. Кто же так делает?
— Самому неловко… — сказал я и не нашелся, что добавить, поэтому просто обнял ее.
Она прижалась ко мне, отстранилась и пожелала:
— Ни пуха!
И побежала на процедуры. А я, когда выходил, заметил подъезжающую «Газель»: прибыли художники Алисы. Надеюсь, успею вернуться к открытию выставки.
Дорога заняла весь день: сначала машиной до Казани, потом ожидание рейса и самолет до Москвы, так что только в десятом часу вечера я добрался до Таганки и открыл своим ключом квартиру Алены Петровны, вдовы Вадима Бехтерева, моего товарища и соавтора в прошлой жизни.
С моего приезда после Нового года квартира все так же стояла пустая. Алена Петровна, активно окунувшись в жизнь санатория, пока возвращаться не торопилась.
Приняв душ, я завалился спать.
А следующим утром подошел к воротам особняка в переулке за Пречистенкой. Там меня уже ждал нетерпеливо вышагивающий взад-вперед Борька Терновский.
— Епиходов! — сварливо сказал он вместо приветствия и взял меня под локоть. — Я тебя знаю, ты в своих Морках уже корни пустил, поэтому давай-ка договоримся на берегу. Что бы они тебе ни предложили, сразу не отказывайся, понял? Выслушай, покивай, возьми бумаги. Отказаться успеешь потом, по телефону.
Невзирая на ворчливый тон, видно было, что он рад меня видеть.
— А если сразу решу согласиться? — спросил я.
— Только после того, как я прочитаю все, что у них в бумагах будет написано, — отрезал он. — Я тебе научный руководитель или кто? Меня, между прочим, так и позвали: приходите с вашим аспирантом. И вот что я тебе скажу, Сергей: за такое я в твои годы отдал бы руку без колебаний!
— Только руку? Меня как раз и смущает, что дают так много, Борис Альбертович, — сказал я. — Посмотрим, что попросят взамен.
Он хмыкнул, и мы вошли.
Нас провели на второй этаж, в переговорную с длинным столом. У дальнего края сидела девушка с ноутбуком, ближе к нам — женщина с «Молескином», а у окна стояли двое мужчин лет шестидесяти-семидесяти.
Одного из них я узнал со спины, по узким плечам и длинной шее над свободно сидящим костюмом: на дне рождения Таисии он точно так же простоял весь вечер у окна. Как Таисия выяснила у своего агентства только на этой неделе, провели его туда как представителя фонда. Того самого, который и прислал нам с Терновским приглашение на встречу.
Этот сухой мужчина обернулся и представился:
— Ремизов Аркадий Семенович. Здравствуйте, Борис Альбертович. Сергей Николаевич, спасибо, что приехали. Это официальная встреча, протокол ведет моя помощница. Со мной Матвей Львович Долматов, он возглавляет медицинский совет программы, и Вера Павловна Чернецкая, она у нас отвечает за финансирование и договоры.
Прислушавшись к его голосу, я окончательно утвердился в мысли, что это он звонил мне, когда я был на свадьбе Елисея.
Ремизов Аркадий Семенович, 57 лет
11-й уровень социальной значимости.
Отношение к носителю: Заинтересованность.
Сокрытое: Расчет.
Биологический возраст: 61 год.
Удивительно. У него был одиннадцатый уровень — как у Таисии, которую знает вся страна. Вот только этого человека на ее празднике не узнал никто!
Долматов шагнул ко мне первым и крепко пожал руку. Невысокий, полный, в очках, которые сползали на нос.
— Очень рад, Сергей Николаевич, — сказал он. — О вашем разборе, ха-ха, на ученом совете мне рассказали в таких подробностях, что я, считайте, там лично присутствовал! Как лихо вы тогда разгромили этого черта Лысоткина!
Высокая Чернецкая, с седой прядью в тяжелых темно-русых волосах, сдержанно кивнула мне, не вставая, и положила ручку рядом с блокнотом.
— Все скучное сегодня на мне, — сухо сказала она. — Договоры и деньги. Но это потом.
Мы сели: Терновский рядом со мной, Долматов с Чернецкой напротив. Ремизов устроился сбоку, чтобы видеть всех. Перед каждым стоял стакан с водой. Свой я проверил «Природой веществ» — вода оказалась обычной, без примесей.
— По итогам нашего разговора мы подготовим материалы для Геннадия Аркадьевича Бережкова, — сказал Ремизов. — Он курирует программу наверху и докладывает лично… — Он указал пальцем в потолок. — Короче говоря, решение о назначении будет приниматься с его участием. Сегодня его нет, и это правильно: сначала мы должны понять друг друга.
Имя Бережкова мне ничего не сказало, зато Терновский рядом перестал двигаться и, кажется, даже дышать, и этого мне вполне хватило, чтобы сделать первые выводы.
— Не буду растекаться мыслью по древу, — продолжил Ремизов. — После известных событий в институте, где работал Лысоткин, у программы не осталось научного руководителя, которого можно показать людям. Профессор Лысоткин был научным лицом программы. Больше он таковым не будет. Нам нужен человек с результатом в области анти-эйджа, с именем и с репутацией. И, что важно, такой человек у нас есть, и он сидит за этим столом.
О том, что Лысоткина уже нет в живых, он не сказал ни слова, и я промолчал тоже.
— Слушаю вас, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал также бесстрастно.
— Наш фонд предлагает вам институт, Сергей Николаевич, — сказал Ремизов. — Отдельную структуру при программе, со своей клинической базой на двести коек. Лабораторный корпус уже стоит под крышей со всем необходимым оборудованием. Штат наберете сами, по своему списку. Финансирование получите на пять лет вперед, одной строкой, без ежегодных заявок.
— Без заявок? — переспросил Терновский.
— Полностью без заявок, Борис Альбертович, — ответил Ремизов. — Деньги на пять лет будут на счете института с первого дня. Вы будете работать, а не ходить по кабинетам за реактивами.
Терновский шумно вдохнул, ведь о такой сказке он даже мечтать никогда не смел.
— Чей это будет институт? — спросил я. — Юридически.
— Учреждение программы, учредитель — фонд, — ответила Чернецкая вместо Ремизова. — Договор по финансированию веду я.
— А протоколы исследований кто будет утверждать? — спросил я.
— Медицинский совет, — ответил Долматов. — То есть я и еще четыре человека. Познакомитесь с ними, когда будет что утверждать. Этический комитет при институте будет свой.
— А лаборатория? — вмешался Терновский. — Своя, с аккредитацией, или опять хороводы с подрядчиками, которые то пробирки теряют, то сроки бесконечно переносят?
— Лаборатория обязательно будет своя, причем полностью автономная, — ответил Долматов. — Корпус стоит, вот только оснащения в нем пока нет. Список оборудования, Борис Альбертович, составите сами, если Сергей Николаевич вам это поручит.
Даже так… Они ставят меня выше Терновского, а тот и глазом не моргнул. Вместо этого Борька прям-таки засветился. Так-так…
— Что насчет публикаций? — спросил я. — Можно ли делать это открыто, в журналах, а не только в отчетах фонду? Выступать на научных конференциях с докладами по работе?
— После регистрации результата — как везде, — сказал Ремизов. — До регистрации — по согласованию с советом.
— Регистрации чего? — уточнил я. — Заявки, препарата, отчета?
— Того, что мы с вами назовем результатом в соглашении, — обтекаемо ответил Ремизов. — Но соглашения еще нет, поэтому разговор преждевременный.
Ответа в этом не было. Открытым оставалось главное: смогу ли я напечатать статью, когда заявка подана, или публикацию будут держать до конца испытаний, то есть годами, а может и навсегда?
— Кого мы будем лечить? — спросил я то, что волновало меня больше лаборатории.
— Для исследования — тех, кого отберет протокол, — ответил Долматов и отвел взгляд. — А про лечение рано говорить, Сергей Николаевич, пока нечем лечить. Сначала проверим, есть ли чем.
Пока они отвечали, я уже раскладывал людей по группам. Выходило так: в мое исследование войдет человек четыреста… В Морках у меня этого не будет и через десять лет, потому что там у меня двадцать стариков из моркинского пансионата и ни одной своей пробирки. Утрирую, конечно, но суть ясна. Поймав себя на том, что уже мысленно строю исследование, я все равно не остановился, потому что то, что мне предлагали, — это совсем другой уровень. На таком результата добиться будет в сотни раз проще, чем…
— Вы, Сергей Николаевич, ученик академика Епиходова, — сказал Ремизов, сбивая меня с мысли. — Мы предлагаем вам довести до конца то, что он не успел.
Не успел — это было правдой. Я действительно не успел, потому что в прошлой жизни поверил не тем людям, и слушать о себе в прошедшем времени было тяжело. Но задело другое: если эти люди и есть инициаторы заговора Лысоткина, Михайленко и Ирины, хотелось заорать им в лицо: какого хрена вы не пришли со своим институтом сразу ко мне?
Тем временем, приняв мою задумчивость за сомнения, в дело вступил Долматов. Однако он не стал заманивать плюшками, а заговорил о том, что больше волновало их самих.
— Прежде чем говорить о назначении, — сняв очки, сказал он, — я хотел бы понять, что именно вы получили, Сергей Николаевич, от академика Епиходова. Не в терминах телеэфира, а в тех, которые я смогу проверить.
Вот теперь я посмотрел через Систему и на него.
Долматов Матвей Львович, 70 лет
13-й уровень социальной значимости.
Отношение к носителю: Исследовательский интерес.
Биологический возраст: 76 лет.
Долматов устроил мне защиту прямо за этим столом: как велось наблюдение, что взяли за первичный показатель…
Я рассказал о моркинском доме престарелых, после чего начал объяснять:
— Показателем мы взяли не самочувствие, а фенотипический возраст по девяти обычным показателям крови…
— Знаю эту формулу, — нетерпеливо перебил Долматов. — Ее выводили на американцах. Но наши старики не американцы.
— Поэтому абсолютному числу мы и не верим, Матвей Львович, — ответил я. — Смотрим только, как изменился один и тот же человек: точка до, точка после. И оцениваем состояние по объективным показателям, а не по жалобам. Впрочем, жалобы мы тоже записываем, просто не учитываем на данном этапе.
— Почему не учитываете? — вмешался Ремизов.
— Потому что… Вот пример: есть у нас в Морках такой Арсений Лукич Чепайкин. Здоров, как бык. А все по врачам бегал, жаловался. Так что жалобы — не самый верный показатель реального здоровья.
Ремизов кивнув, а Долматов потребовал:
— Тогда пришлите исходные анализы и записи о лечении. Мне нужно знать, что еще менялось у этих людей. В том числе какие лекарства им назначали и отменяли.
— Подготовим обезличенные данные, — ответил я. — Порядок передачи согласуем отдельно.
— И вернемся к работам академика, — сказал он. — Наблюдать за стариками можно и в Морках. Для чего вам нужна лаборатория?
Он это спросил так, словно это я к ним напрашивался.
— Чтобы проверить механизм, которым академик и его научные соратники объясняли изменения организма при старении, — осторожно ответил я. — В их материалах есть задел для такой работы. Если он подтвердится, можно будет искать способ на этот механизм воздействовать.
— Вы об этом статью готовите? — спросил Долматов.
— Да, — не дав мне ответить, влез Терновский. — Мы как раз ее готовим. Но вам я сначала предложил бы поговорить с Сергеем отдельно, и не в такой формальной обстановке. Часов пять, с доской и маркерами для наглядности.
Долматов посмотрел на часы.
— Сегодня не получится, — сказал он с сожалением. — Но завтра утром я буду свободен.
Я едва не согласился. Впервые за все утро речь пошла о том, ради чего стоило сюда ехать. Пришлось напомнить себе, что я сижу рядом с человеком, который работал в одной программе с Лысоткиным.
— Давайте сначала решим, чем я могу с вами делиться, — сказал я. — Потому что в этой работе я не единственный автор.
— Конечно, — ответил Долматов. — Позвоните мне, когда сможете обсудить с нами эти материалы.
— Кстати, а что там за препарат из телевизионного сюжета? — спросила Чернецкая. — Он войдет в программу?
— Вы о корейском пептиде? — уточнил я. — Нет конечно. Его исследуют по другому поводу, к работам академика он абсолютно не относится.
— Я спрашиваю, потому что нам понадобится полный перечень ваших разработок, — пояснила она. — Нужно понимать, какие из них вы готовы передать институту, а какие хотите оставить за пределами программы и кто еще может на них претендовать.
Вот это уже был вопрос по ее части, и я взглянул на Чернецкую через Систему.
Чернецкая Вера Павловна, 64 года
12-й уровень социальной значимости.
Отношение к носителю: Заинтересованность.
Сокрытое: Расчет.
Биологический возраст: 67 лет.
— С перечнем помогу, — заверил я. — Только научный архив мне доверили для работы. Права распоряжаться им по своему усмотрению у меня нет.
— Кто может дать согласие на его использование? — спросила она.
— Сначала мы с моей командой должны разобраться с каждым материалом, — ответил я. — Там и данные академика, и наша нынешняя работа. Выдать все это за единоличную собственность я не могу. Есть соавторы, есть наследники академика.
— Без документов мы все равно ничего принимать не будем, — сказала Чернецкая. — Но для фонда это вопрос принципиальный. Если программа вкладывает деньги в ваше направление, она должна получить права на результат.
— На какой? — спросил я. — На то, что еще предстоит сделать в институте, или на все, что мы принесем с собой?
— Мы предложим условия по обоим пунктам, — ответила она. — Вы их увидите в проекте.
На минуту мне представилось, как мы с Борькой работаем в собственной лаборатории, где за каждой пробиркой не надо идти с протянутой рукой. Черт… Хорошо же они зашли!
— Сергей Николаевич, — сказал Ремизов, — есть что-то, что мешает вам принять наше предложение? Кроме условий, которые мы еще не успели обсудить.
Прежде чем ответить, я включил эмпатический модуль.
Сканирование завершено.
Объект: Ремизов Аркадий Семенович, 57 лет.
Доминирующие состояния:
— Напряженная сосредоточенность (74%).
— Нетерпение (58%).
Внешне он ничем своего нетерпения не выдавал и спокойно ждал моего ответа. Я попробовал ощутить его глубже, тем способом, которому научился у Пелагеи.
Активирован талант «Глубинная эмпатия».
Воспринято переживание: нетерпение.
На несколько мгновений мне самому захотелось поторопить разговор, добиться ответа сейчас. Я отвел взгляд, чтобы отделаться от чужого чувства. Ремизову явно хотелось уехать с решением, но почему он так спешил, я не знал. Передавать ему что-либо в ответ не стал, потому что успокаивать этого человека было рано.
— Видите ли, Аркадий Семенович, у меня санаторий, — ответил я. — А там сотрудники, которых я сам позвал работать, и пациенты, за которых я отвечаю. Прежде чем брать на себя еще что-то, я должен понять, как буду совмещать работу здесь и в Морках.
— Сергей Николаевич, первый год вы здесь и ночевать будете, о совмещении и речи быть не может, — возразил Долматов чуть резче, чем надо было.
Терновский кивнул. В этом я и сам не мог им возразить.
— Часть работы можно оставить в Морках, — предложила Чернецкая. — Включить санаторий в программу, вложиться в него. Тогда вам не придется разрываться между двумя проектами.
— А принимать решения там кто будет? — спросил я.
— Это зависит от размера вложений и формы участия фонда, — пожала плечами она. — Для начала нам нужно увидеть документы общества и поговорить со вторым участником.
— С Евой Александровной поговорю сам, — сказал я. — Но санаторий как часть сделки сегодня обсуждать не буду. Если я приму ваше предложение, санаторий не перейдет к фонду вместе со мной.
— Мы никого и ничего не покупаем, Сергей Николаевич, — сказал Ремизов. — Я предлагаю вам работу, для которой вы подходите лучше других. А с санаторием нужно найти решение, которое позволит вам полностью уйти в исследования. Подумайте сами, предложите его нам.
Чернецкая сделала пометку.
— Запишите еще два вопроса для договора, — попросил я. — Права на прежние работы мы согласуем отдельно, со всеми, кого это касается. И публикации: я должен знать сроки, когда смогу отправить статью в журнал. Ждать окончания всей программы я не готов. Сами понимаете — в высокорейтинговых журналах очередь до трех лет порой доходит, а если на повторную доработку вернут — еще больше. Ждать же и по вашим срокам столько — вся актуальность исследований утратится.
— Сроки предложим конкретные, не беспокойтесь об этом, — кивнула она. — Но до подачи заявки на патент публикацию нам придется задержать, иначе мы сами себе все испортим.
— Это меня устраивает, если речь идет о конкретной заявке, — ответил я. — А если, к примеру, статья не понравится своим выводом?
— Тогда согласовывать будете со мной, — сказал Долматов. — Но запрещать отрицательный результат я не собираюсь. Мне он важен не меньше положительного, иначе мы потратим ваши пять лет впустую.
Я посмотрел на Чернецкую. Она дописала строку и кивнула.
— Отразим ваши замечания в проекте, — сказала она.
— Вот и хорошо, — подвел итог Ремизов. — К вечеру получите бумаги. Прочитайте, посоветуйтесь. Мы готовы встречаться столько, сколько потребуется, но и вы, пожалуйста, не затягивайте.
Прощаясь, Долматов оставил мне свою визитку.
— По научной части звоните сразу мне, — сказал он. — Чтобы не собирать каждый раз всех пятерых.
Помощница за ноутбуком подняла голову.
— Шестерых, — добавил он, улыбнувшись. — Извините.
Глава 2
У ворот Терновский по-хозяйски взял меня под руку и решительно увел в сторону от охраны.
— Ты что, Епиходов? — тихо спросил он, зыркнув по сторонам. — Все еще собираешься вернуться в Морки и забыть, что здесь было?
— Вернуться собираюсь, — ответил я. — А вот забыть не получится. Дайте хоть подумать, Борис Альбертович.
— Не дам, — сказал он. — Потому что ты уже начал отказываться.
— Я лишь запросил договор, — возразил я.
— А до этого завел разговор о том, как ты все это будешь совмещать! — возмутился Терновский. — Епиходов, люди всю жизнь ждут такой возможности. Я даже мечтать о таком не смею! А ты тут сидишь и прикидываешь, как бы тебе сохранить этот свой «Клуб здоровья» для четырех колхозников! Тебе больше заняться нечем?
— Так вы за меня уже все решили? — спросил я.
— Решил, что тебя надо сюда привезти и усадить перед ними, — ответил он. — А дальше ты и без меня справляешься. Только про санаторий подумай всерьез. Ты можешь оставить там хороших врачей, иногда ездить к сложным пациентам. Неужели это хуже, чем до конца жизни все делать самому?
Вот с этим спорить было трудно. Я ведь и в Москве не собирался сам лечить двести человек. Нанял бы врачей, доверил бы им отделения, а в Морках почему-то без меня непременно все должно было остановиться.
— Поговорю с Евой, когда вернусь, — обтекаемо сказал я. — Но сначала хочу увидеть, во что нам обойдется этот институт.
— Мне перешли, как получишь бумаги, — потребовал Терновский. — И юристу своему, в копию поставь, Наилю, он у тебя толковый. Пусть сразу пишет, что его не устраивает, чтобы было с чем идти на следующую встречу.
Мы как раз вышли на Пречистенку. Борька уже прикидывал, кого можно позвать в лабораторию. Назвал двух человек, с которыми работал, потом третьего — того, по его словам, надо было переманивать уже сейчас, пока не уехал из страны. Я слушал и все сильнее жалел, что не могу порадоваться вместе с ним.
— Кстати, Борис Альбертович, а Бережков кто такой? — спросил я, когда он призадумался.
Терновский оглянулся на переулок.
— При таком кураторе деньги найдутся, — помедлив, ответил он. — С Геннадием Аркадьевичем я лично не знаком, но фамилию его слышал не раз от очень влиятельных людей. Ты бы видел, как меняется тон у начальства, когда ее произносят.
— Поэтому нам и предлагают бюджет на пять лет сразу? — спросил я.
— Дай-то бог, — сказал он и глаза его загорелись от энтузиазма. — Ты только представь, Сергей, ведь так можно будет наблюдать людей годами. Не искать их потом, когда появится новый грант, а вести без перерыва. Платить сотрудникам, чтобы они занимались полноценными исследованием, а не подработкой.
— Да, без этого мы многого не увидим, — согласился я. — Помните историю американского музыканта после аварии? Из Вандербильта публиковали, года три назад.
— Напомни, — попросил он.
— Ему было шестьдесят шесть, разбился на мотоцикле, получил травму головы, — начал я. — Потом слова подбирал с трудом, память барахлила. Но одновременно появилось то, чего раньше не было: слушает музыку и мысленно видит нотную запись. Появился абсолютный слух. И сочинять начал так, что по ночам не мог остановиться.
— Он и до этого был музыкантом? — спросил Терновский.
— Да, — ответил я. — Поэтому о чуде с человеком, который вчера нот не знал, речи нет. Тут интереснее, почему это случилось. Есть гипотеза, что мозг отсекает часть информации, которая нам обычно не нужна, считает ее лишней, а травма нарушила этот отбор.
— Знакомую мелодию ты и в другой тональности узнаешь, — сказал Терновский. — Тебе для этого не нужно определять каждую ноту.
— Вот именно, — согласился я. — А у него появилось и это. Только примерно через четыре месяца ночное сочинительство стихло. Позже он находил написанные тогда вещи и не помнил, как их сочинял.
— Абсолютный слух тоже пропал?
— В той публикации про это не говорилось, — пожал плечами я и поежился от морозного ветра. — Но, если бы его посмотрели только в начале, мы бы не узнали, что эта тяга к сочинительству со временем ослабнет. Записали бы, что после травмы стал композитором, и разошлись.
— Ну и зачем ты мне это рассказываешь? — спросил Борька, усмехнувшись. — Пять лет финансирования позволят такие вещи проследить, а ты все ищешь, как бы остаться в Морках. Хочешь проследить, что с человеком будет дальше, — бери лабораторию и работай.
Я не стал объяснять, что думал еще и о себе. К Системе я привык до неприличия: посмотреть на больного и сразу получить ответ казалось уже обычным делом. А если эта помощь однажды исчезнет? Свои медицинские знания я сохраню, но многое из того, что сейчас делаю в санатории, придется начинать заново. Учиться распознавать без плашек, проверять анализами, объяснять другим врачам, как повторить результат.
И этим стоило заняться сейчас, пока у меня были и Система, и возможность сравнивать ее подсказки с обычным обследованием.
На бульваре мы разошлись. Терновский вернулся к своей машине, даже не предложив, гад, подвезти меня, хоть начиналась метель, а я торопливо спустился в метро и поехал на Таганку.
К вечеру мне на электронную почту пришел проект соглашения. Я внимательно его изучил.
Институт по-прежнему выглядел заманчиво. Вот только в разделе о правах новые результаты стояли в одном перечне с прежними исследованиями, а среди материалов, которые я должен был передать фонду, отдельно упоминались мои работы как академика. Ни списка этих материалов, ни имен других правообладателей не было. Зато о моих правах было написано дословно так: «Исполнитель гарантирует, что все права на передаваемые материалы принадлежат ему».
Санаторий тоже нашелся — в приложении, среди будущих клинических баз. Напротив него стояла пометка «условия участия согласовать». По крайней мере, собственностью фонда его пока не объявили, и на том спасибо. Но то, что фонд уже тянет к нему свои загребущие ручки, мне не понравилось.
Я переслал документы Терновскому и Наилю, после чего позвонил последнему — попросил посмотреть хотя бы раздел о правах без отлагательств.
Вскоре Наиль перезвонил.
— Сергей Николаевич, с гарантией так не пойдет, — сказал он. — Мы ведь с вами уже разбирали, откуда взялся архив. Вы не можете объявить своим все, что у вас хранится.
— Я им это сегодня объяснил, — ответил я. — Чернецкая сказала, что предложит условия отдельно по прежним работам и по новым.
— Значит, отправим обратно с правками, — сказал Наиль. — Вынесу старые материалы в отдельный перечень. Вам нужно сначала согласовать, что институту вообще нужно и кто может это предоставить, и только потом обсуждать передачу.
— И по публикациям научных статей отдельно посмотри, Наиль Русланович, — попросил я. — Просто там дословно написано так: «Публикация результатов допускается с письменного согласия Фонда». Вот только срока, за который фонд должен ответить, нет.
— Посмотрю, — ответил Наиль. — А санаторий из приложения убрать?
Я еще раз открыл страницу с клиническими базами. Участие в исследованиях могло пригодиться и «Лесной сказке», но решать за Еву я не собирался.
— Пока убери, — сказал я. — Обсудим с Евой отдельно. И напиши, что мое согласие работать в институте не означает согласия общества на участие в программе.
— Хорошо, Сергей Николаевич, — ответил Наиль. — По остальным пунктам замечания подготовлю к утру.
— Спасибо, — сказал я. — Надеюсь, получится договориться.
— Тогда начнем с правок и наших замечаний, — сказал он. — Посмотрим, что они ответят.
Потом я написал Терновскому, что Наиль занимается договором, и отложил телефон. Теперь мне хотелось, чтобы все эти скользкие пункты оказались обычной работой юриста фонда: составил в пользу заказчика, прислал, ждет возражений. Тогда можно было бы исправить бумаги, договориться с Евой и взяться наконец за науку.
Но Ремизов сам сказал, что Лысоткин был лицом их программы. Те же люди, которые собирались работать с ним, теперь звали меня. Что они знали о происхождении его результатов? Сколько успели вложить? И чего ждали от человека, присвоившего чужие данные?
Ответ мог оказаться в телефонах Михайленко. Владимир обещал сообщить, когда специалисты вытащат что-нибудь внятное. С тех пор я ждал, но после сегодняшней встречи делать это молча уже не получалось.
Я снова взял телефон и набрал его номер.
— Владимир Николаевич, я в Москве, — сказал я, когда он ответил. — Был у тех, кто обещает институт.
— А что они тебе предложили? — спросил он.
— Возглавить научное направление, которым занимался Лысоткин, — ответил я. — Теперь требуют и материалы академика. Но я пока ответа не дал, изучаю документы.
— Ничего пока не подписывай, — велел Владимир.
— Есть что-то? — спросил я.
