— Завтра поговорим, — ответил он. — Я тебя сам найду. По телефону обсуждать больше ничего не надо.
***
Утром пришли правки Наиля по бумагам фонда, но не успел я в них погрузиться, как позвонила Танюха. Хотел отбить, но все же ответил, мало ли что случилось у подруги.
— Серег, можешь говорить? — устало спросила она.
— Могу, но на громкой связи, — сказал я. — Бреюсь.
— Ясно. Ну, ты брейся, а я расскажу. Короче, Серега, я насчет каникул. Мы со Степкой, наверное, попозже приедем. Я же ничего не успеваю с этим проектом.
— С каким проектом, Тань? — удивился я.
— Ну, для твоего флигеля. Хотела к приезду хоть что-нибудь приличное подготовить, а у меня еще учебное задание по курсу не сдано. Там типа комнату надо оформить. Вчера цвета подбирала, сегодня открыла рисунок — хоть все выбрасывай. Как будто три разных человека делали и каждый другого ненавидел, блин.
— Так никто и не ждет от тебя готового проекта, — ответил я и чертыхнулся, чуть порезавшись. — Приезжайте, как собирались. Посмотришь помещения, обмеришь, тогда и будем обсуждать, что с ними делать.
— Тебе легко говорить, — недовольно буркнула Танюха. — Я же хочу нормально вам там все сделать, а не приехать с пустыми руками и глазами хлопать.
— Ты мою квартиру и родительскую вообще-то круто переделала, — напомнил я.
— Да дело даже не в твоем санатории, — призналась она. — Я просто заманалась, Серег. Уборки, дом, Степкины уроки, еще эти курсы. Вроде сама хотела учиться, а теперь и от этого устала. Сажусь кино посмотреть — думаю, что могла бы за это время задание доделать. Начинаю делать задание — злюсь, что даже кино спокойно посмотреть не могу.
Я вспомнил, как она радовалась, когда рассказывала мне про курсы. Теперь, получается, училась через силу. Очевидно, потому что сначала был эффект новизны и кураж, надежды на новую жизнь, а тут выяснилось, что нужно пахать не меньше, чем на клининге, только еще и головой думать. Вот и раскисла — дофамин выгорел, а результата пока не видно.
— Слушай, Танюх, я тут у одного психолога читал про хроническую серьезность, — задумчиво сказал я. — Это он так назвал привычку из всего извлекать пользу. Такие люди считают, что даже отдыхать нужно правильно, чтобы завтра лучше поработать. А если занятие ни к чему не ведет, уже стыдно тратить на него время.
— О, значит, мне уже диагноз поставили? — мрачно проворчала Танюха.
— Нет, это просто выражение из статьи, — ответил я. — Но себя я там узнал. И совет мне понравился: делать иногда то, что хочется, даже самое бесполезное. Порисовать, например, и никому не показывать. Не сдавать преподавателю, не искать заказчика. Выучить песню. Почитать каких-нибудь бумагомарак типа Сугралинова с Фонд А… В общем, делать что-то, просто потому что нравится.
— Мне сейчас даже цветочки рисовать неохота, — вздохнула она. — Я в них сразу композицию начну проверять. Типа кривая, не кривая… Тьфу ты.
— Тогда и не рисуй, — согласился я. — Фильм досмотри. Ты же не обязана каждую свободную минуту чему-нибудь учиться.
— Ладно, — после паузы оживилась Танюха. — А хочешь, я тебе кабинет нарисую? Чтоб ты оттуда сбежал и меня больше работать не звал.
— Вот это уже интересно, — улыбнулся я. — Давай. Что у меня будет?
— Диван в виде огромной женской туфли, — злорадно сообщила она. — Розовый. Сядешь в него, ноги из носка будут торчать. И сам в халате. Красавец!
Я представил себя в этом сооружении и рассмеялся.
— Тогда вместо стола поставь мне барабан, — предложил я. — Буду палочками стучать, когда мне бумаги на подпись принесут.
— Точно! — обрадовалась Танюха. — А палочки тебе к рукавам на резинках приделаем, чтоб не потерял. Как Степке варежки.
В трубке зашуршала бумага. Я тоже взял ручку и на обратной стороне старой распечатки попытался изобразить себя в туфле. Сначала нарисовал сиденье, потом собственную голову, а ноги пришлось разместить сбоку: под барабаном для них места не осталось. Сфотографировав рисунок, я отправил его Танюхе.
— Господи, Серега! — захохотала она. — Это ты их из уха выпустил?
— Нарисуй мне ноги где положено, — смеясь, попросил я. — Боюсь, еще одной попытки мой пациент не переживет.
— Вот теперь мне легче стало, — фыркнула Танюха. — Хоть кто-то рисует хуже меня.
Вскоре она прислала свою картинку. На листке сидел пухлый мужик в розовой туфле и колотил в барабан. Халат она ему нарисовала короткий, ноги волосатые, зато обе были на своих местах. Туфля занимала почти всю комнату.
— А ведь у тебя хорошо карикатуры получаются, — заметил я. — Можно было бы для нашего…
— Так! — возмущенно перебила Танюха. — Ничего я из этой картинки для вашего санатория делать не буду. Сам только что сказал!
— Виноват, — смеясь, признал я. — Сохраню картинку себе. Буду знать, какой диван мне нельзя покупать.
Она тоже засмеялась, уже без прежнего раздражения.
— Ладно, Серег, спасибо. Я хоть от этих своих цветов отвлеклась. Пойду кино досмотрю. А учебный рисунок вечером доделаю, не так уж там все и плохо.
— И приезжайте, — напомнил я. — Я вас жду.
— Да приедем мы, приедем, — уже весело отозвалась Танюха. — Ты там только себе кабинет без меня не переделывай!
Когда мы закончили разговор, пришло сообщение от Владимира: он уже ждал у подъезда.
Его черный икс пятый стоял во дворе. Владимир сидел сзади. Я устроился рядом и отдал ему флешку Паши; он убрал ее, не глядя, и достал свой телефон.
— Фонду еще не отвечал? — спросил он вместо приветствия.
— Нет, — ответил я. — Юрист прислал правки, я собирался сегодня с ними поторговаться.
— С кем ты там сидел? — спросил он.
— Ремизов Аркадий Семенович, из фонда, — ответил я. — С его стороны юрист и врач, со мной Терновский Борис Аркадьевич.
Владимир постучал пальцами по подлокотнику, потом хмыкнул:
— Тогда тем более послушай. Это запись с телефона Михайленко. Удалось восстановить только фрагмент.
Он включил запись и положил телефон на подлокотник между нами.
Говорили двое: Лысоткин — громко и истерично, а Михайленко — тихо и зло. Оба были мертвы, и слушать их ссору было странно.
— Рома, это никакой не архив, а черте что! Хрень какая-то! — взвизгнул Лысоткин. — Это обрывки какие-то! С этим никакого результата не будет!
— Я тебе отдал все, что было у него на компьютере и в кабинете, — ответил Михайленко. — Больше нет.
— Значит, было не все, — возмутился Лысоткин. — Я же наверх доложу, что программа встала! А из-за кого она встала, ему тоже будет интересно, ты это понимаешь, Рома?
— Докладывай кому хочешь, мне по… — прошипел Михайленко. — Понятно же, что все остальное Епиходов держал в голове. А ведь я тебе говорил об этом еще до операции: рано, старик не все записал, не все суммировал… А ты, дурачок, сразу же потащил это Ремизову! Естественно, он взбеленился и сказал, что ждать больше не намерен!
— Ты только Аркадия Семеновича сюда не приплетай, — понизив голос, проскрежетал Лысоткин. — Он ждет результата и спрашивать будет с меня! С меня, а не с тебя! А мне с кого спрашивать? Найди бумаги, Рома, Христом-богом молю!
— Нечего находить, Казик, — усталым голосом отозвался Михайленко. — Он все с собой в крематорий унес.
Дальше пошел шум, который быстро оборвался…
Впрочем, все мне было понятно. Ремизов — тот, кто меня заказал, посчитав, что все нужное из меня вытащил упырь Лысоткин.
То, что я прав в своих догадках, подтвердила Система:
Зафиксировано выполнение условия.
Условие 2: выполнено. Установлено лицо, инициировавшее смерть носителя до переноса сознания.
Прогресс идентификации: выполнено условий 2 / 3.
Условие 3: недоступно.
Да уж… Вчера я сидел за одним столом с человеком, который приказал меня убить, и собирался согласиться на его предложение.
Владимир, словно поняв мои чувства, налил в крышку термоса немного травяного настоя и протянул мне. «Природа веществ» показала отвар пустырника, и я залпом выпил настой. Горячая жидкость побежала по пищеводу, ухнула в желудок, отдавая легкой горечью. Отличное успокоительное.
— Вы уже знали, что это Ремизов, когда я звонил? — спросил я.
— Запись к тому времени уже слышал, — кивнул Владимир. — А что зовут тебя от него, понял, когда ты сказал про направление Лысоткина. Я не хотел, чтобы ты подписывал договор, не услышав этот разговор. Отговаривать не буду, но ты должен понимать, с какими людьми будешь работать. Я тебя предупреждал — это даже не волки, это драконы. Они проглотят и не заметят, им человек — пыль. Да и я против них — букашка. Влез в это, потому что дал себе зарок помочь тебе чем смогу. Считай, помог.
Слушая его, я безэмоционально все еще прикидывал, что успею сделать в институте за первый год. И мне было стыдно за это желание. Хотелось, чтобы после записи стало легко отказаться, но я и сейчас не видел, где еще смогу получить такую возможность. Да, люди там плохие, но цели-то великие! Продлить жизнь на десятилетия — чем не цель?
Да и Борьке Терновскому я никак не смогу объяснить, почему отказываюсь, и для него останусь тем, кто испугался условий. Я прожил первую жизнь ради этой работы и умер, не дописав ее. Ложась на операцию, я думал, что все допишу после выписки…
Сейчас есть уникальный шанс закончить начатое.
Мысль о том, чтобы взять у них институт и не отдавать результата, пришла и ушла. Как они берут то, чего им не отдают, я узнал на себе.
То есть отдать придется. А вот попадет ли это к людям? Ко всему человечеству?
Вряд ли. Засекретят, запрут под семью замками, а меня кончат, как отработанный материал.
Значит, откажусь.
Вот только сесть с Ремизовым за один стол второй раз я уже не мог.
— Что ты им ответишь? — после паузы спросил Владимир.
— Что не договорились, — ответил я.
— Понимаю, — проговорил Владимир. — Про запись только никому не говори, не хочу, чтобы ты из-за нее попал под удар.
— И все же оставьте мне копию, Владимир Николаевич, — попросил я.
Он достал из подлокотника другую флешку и отдал мне.
— Спасибо, — сказал я, крепко и благодарно пожал ему руку и вышел.
Когда я уже отходил, окошко со стороны пассажирского сиденья съехало вниз.
— Удачи, Сергей, — кивнул мне Владимир.
Поднявшись, я нашел в телефоне контакт Чернецкой и позвонил.
Глава 3
— Слушаю, — раздался в трубке суховатый неприятный голос Чернецкой.
— Добрый день, — сказал я. — Епиходов беспокоит.
— Да, Сергей Николаевич, я вас слушаю, — напряженно сказала она, явно предчувствуя мой ответ.
От этого стало немного не по себе, но я все-таки заставил себя сделать это:
— Передайте, пожалуйста, Аркадию Семеновичу, что продолжать дальше переговоры я не буду.
— Почему? Что случилось? Что повлияло на ваше решение? Договор? Да вы поймите, проект договора предварительный, это просто драфт, черновой черновик, — торопливо, взахлеб начала торговаться она. — Все замечания юриста можно и нужно учесть. Спорные пункты мы перепишем. Зачем вы так беспокоитесь?
— Понимаете, изучив проект соглашения, я принял решение отказаться от предложения фонда…
— Но я же вам говорю, мы все переделаем, как вы хотите! Найдем любой компромисс. Давайте встретимся и переговорим нормально?
— Нет, извините, но дело уже не в договоре.
— Давайте вы обсудите этот вопрос с Ремизовым лично?
— Нет, я не буду лично ни с кем ничего обсуждать, — отрезал я. — Вам сообщаю свое решение, а вы передайте. Спасибо и до свидания.
Я отключился и сидел еще несколько минут, тупо пялясь на телефон. Комок тревоги на душе разрастался огромными толчками. Я посмотрел на свою руку — она слегка подрагивала. Система обеспокоенно взвыла о приливе адреналина, и тогда я продышался.
Звонить Терновскому сразу у меня не хватило духу, и до самого вечера я то брал телефон, то снова его откладывал. Наконец я встал и сделал себе крепкий чай. Обычно в это время суток я стараюсь избегать тонизирующих напитков, но сейчас у меня было такое состояние, что нужно было вздребезнуться. Вздрогнув, в три глотка осушил чашку, не обращая внимания ни на вкус, ни на то, что пью почти кипяток. Затем, словно прыгнул в холодную воду, набрал Борьку, осознавая, что сейчас мне предстоит очень и очень трудный разговор.
— А, Сергей! — как обычно, в своей манере радостно заверещал в трубку Терновский. — Тут тебе Маруся привет передает! Знаешь, я не выдержал и все рассказал, так что она тоже хочет принимать участие в программе фонда. Мы же с тобой сможем выделить ей какую-то небольшую темку, пусть занимается, например…
И он взахлеб начал рассказывать.
— Подождите-подождите, Борис Альбертович, — перебил его я.
Видимо, в моем голосе было что-то такое, что Терновский насторожился.
— Что такое? — спросил он уже совсем другим тоном.
— Нам нужно поговорить, — сказал я и добавил: — Это срочно.
— Ну так говори, — возмутился он. — Че ты тянешь?
— Это нетелефонный разговор, Борис Альбертович. Лучше с глазу на глаз.
Я перед этим разговором подумал, что, если встретиться где-то в тихом месте, может получиться неудачно, привлечет слишком много внимания. Зная Борьку, тот сразу начнет орать, такое нам не нужно. А вот в баре громким спором никого не удивишь. Поэтому предложил:
— Знаете бар «Аленушка»? Может, там?
— На Таганке, что ли? — недовольно спросил Борька.
— Да. Вы сможете сейчас туда подъехать? Как раз и поговорим.
— Ну ты меня заманал, Епиходов. Ладно, — свирепо буркнул он. — Если бы не этот важный вопрос, я бы даже задницу с дивана не поднял. В кои-то веки выдался свободный вечерок, что можно отдохнуть и со своей девушкой пообщаться, и тут надо в метель переться через всю Москву черт знает куда. Ладно, — недовольно проворчал он, но уже чуть менее свирепо, — через час буду.
И отключился.
Этот час я провел, честно говоря, в мучительных размышлениях. Мерил шагами небольшую квартирку Алены Петровны и размышлял, как правильно поступить. Ведь по сути, я сейчас могу получить целый институт под себя, мощнейшую лабораторию, безграничное финансирование и возможность завершить все те исследования, которые не успел довести до финала в прошлой жизни. Но ради этого нужно отдать свои наработки тем, кто однажды уже убил меня. Для меня пойти на такое… словно переступить через себя.
Час пролетел быстро. Я торопливо оделся и спустился во двор. Я специально выбрал бар, который находился недалеко от квартиры Алены Петровны, потому что у меня не было машины, а дожидаться такси в такую метель… Терновский же нормально водит, ничего страшного, доедет.
Борька вошел в бар, когда я уже занял столик и заказал чайник зеленого чая. Я и так уже сегодня переборщил с кофеином и танинами, но все равно надо было как-то поддержать разбалансированную энергетику.
— Ну что там? — раздеваясь на ходу, буркнул Терновский.
В это время в баре почти никого не было. Возможно, метель помешала людям куда-то выйти из дома, все находились в теплых квартирах, и только бедные доставщики разъезжали на своих самокатах, дрожа от мороза. В баре сидели несколько мужиков на другом конце зала и о чем-то спорили под пиво. Бармен вяло ковырялся в телефоне. Пахло кофе и темным пивом.
— Говори. — Борька швырнул пуховик рядом на кресло и плюхнулся передо мной за столик.
— Чай будете? — сказал я, наливая ему в чашку зеленый чай.
— Да подожди ты! — фыркнул он. — Ты меня из дома сюда выдернул чаи гонять? Что там такое?
Вздохнув, я смиренно и кратко рассказал о звонке Чернецкой.
— Да ты что творишь?! — взбеленился Борька так, что аж глаза у него побелели. — Ты что наделал, придурок? Ты хоть представляешь, что творишь? Тебе предлагают институт с собственной клинической базой! Я, мля, профессор, доктор наук! Я всю жизнь проработал в этой чертовой нейрохирургии, и мне не то что институт, кафедру никто не предлагал! Мне даже говенную лабораторию, и то пришлось выбивать со скрипом! Если бы не покойный Епиходов, хрен бы я был заведующим этой лабораторией! Ты это хоть понимаешь? — вызверился он.
Я это прекрасно понимал, потому что сам лично выбивал для него это место.
— А у тебя будет полноценная лаборатория, а то и несколько. Ты понимаешь, какие масштабные исследования можно там проводить? — Он, прищурившись, посмотрел на меня. — Но самое главное — финансирование! Пять лет в тебя будут вливать столько бабла, что охренеешь тратить! Ты понимаешь это? — В запале он схватил чашку с чаем и залпом выпил, даже не глядя.
Я просто кивнул.
— Фу, какая гадость, — поморщился он, отставляя чашку. — Ты понимаешь, придурок, что тебе не придется ежегодно ходить и униженно вымаливать эти деньги? Не надо будет писать отчеты. Никто к тебе не будет придалбываться, мол, куда дел эти копейки и почему взял рН-метр такой-то марки, а не той, которая дешевле. Ты это понимаешь?
Я снова кивнул, стараясь ничего не говорить. Надо было, чтобы Борька излил всю злость и проверещался, а то взорвется.
— Ты же можешь собрать любую команду, какую только захочешь. Твою ж мать! — хлопнул по столу кулаком Борька так, что его опустевшая чашка укоризненно подпрыгнула, и к нам подбежал непонятно откуда взявшийся встревоженный официант.
Терновский отправил его восвояси и продолжил:
— А я ведь уже Ваньке и Коляну сказал. Они уже мылятся идти к нам работать. Колька вообще должен был во Франкфурт-на-Майне уезжать, в Германию! Я его еле отговорил, он уже там отказался. А теперь как быть? Ты хоть понимаешь, сколько из-за тебя людей теперь пострадает? — вскинул на меня ошалелый взгляд Борька. — Ты зачем, придурок, вот так с плеча рубишь? Звони давай этой бабе и говори, что был не в себе, боялся, и сейчас передумал. Извинись перед ней. Хотя нет! Давай лучше я позвоню!
Он попытался схватить мой телефон, но я успел отодвинуть его на край стола.
— Подождите, Борис Альбертович, — тихо сказал я. — Тут много факторов, о которых вы не знаете.
— Да ты понимаешь, кретин, что у тебя будет возможность заполучить любых пациентов с любыми диагнозами в любой повторности! Это какая статистическая выборка будет! — Борька схватился за голову и мучительно застонал.
Бармен перестал вытирать прилавок и посмотрел на нас с подозрением. Я кивнул ему, что, мол, все в порядке.
— И самое главное, — нервно побарабанил пальцами по столу Терновский, — у нас наконец появилась бы возможность проверить все гипотезы покойного Епиходова. На вот этих людях сделать полноценную исследовательскую выборку! А ты все это пустил коту под хвост! Ты же сам еще недавно втюхивал мне, что тебе нужны долгосрочные наблюдения. Ты же сам уговорил меня на эту методику!
Я кивнул. Ну а что делать? Помню, действительно его уговорил.
— Серега, ты пойми, это такой шанс. Это же не просто там работа и красивая табличка на двери. Это уникальная возможность сделать то, ради чего, собственно, ты и занимаешься наукой. Ты можешь спасти столько людей! Перевернуть планету вверх ногами! Нобелевку, бляха-муха, получить!
Я не спорил, потому что все это понимал, но сказал:
— Борис Альбертович, поймите, я не отказываюсь от науки. Я отказываюсь работать на этих людей.
— Да каких, б…, именно людей? Что, Ремизов тебе не понравился? Так ты с ним не жениться собираешься и детей крестить с ним не будешь. Пропишем условия, ограничим полномочия. Если хочешь, возьмем посредником — да ту же Маруську поставим посредником, или меня, или Коляна. Ты даже не будешь с ним сталкиваться. Права на прежние исследования все выведем за скобки. Для этого и существуют договоры. Твой Наиль в этом прекрасно шарит, сделает все как надо.
Я смотрел на него и понимал, что он продолжает воспринимать всю эту ситуацию как обычные переговоры, когда нужно добиться хороших для себя условий. И любые мои аргументы для Борьки сейчас не имеют значения. Он с меня не слезет, пока не узнает настоящую причину.
И я, хоть и давал обещание Владимиру, кратко, вполголоса рассказал Борьке о восстановленной записи с телефона Михайленко. Нет, не дословно, просто суть, о чем был разговор: как Михайленко и Лысоткин обсуждали архив академика Епиходова, как Лысоткин жаловался, что полученных материалов недостаточно для результата, а Михайленко потом объяснял ему, что все остальное академик держал в голове. И что Ремизов еще до операции пришел в ужасную ярость и больше не желал ждать.
Борька сидел потрясенный.
— Понимаете, Борис Альбертович, — тихо сказал я, — это же не просто разговор двух уродов, которые замахнулись на жизнь Епиходова. Это значит, что именно Ремизов был заинтересован в работах академика. И он прекрасно знал о присвоении его результатов Лысоткиным. Но тем не менее требовал получить все необходимое для программы. А вот когда Ремизову надоело ждать, академика решили устранить: посчитали, что все нужное Лысоткин из него уже вытащил. И устранили. А Маруся осталась сиротой, — сказал я.
Борька выдохнул и смотрел на меня несколько минут расширенными глазами, а затем сказал:
— Бляха-муха, мне надо выпить.
Он махнул рукой бармену. Когда тот подошел, сказал:
— Водки, пожалуйста, и что-нибудь закусить.
— Борис Альбертович, вы же за рулем, — попытался достучаться до его сознательности я.
— Да хрен с этой машиной, такси возьму, — отмахнулся он и схватился за голову.
Он долго молчал, размышлял, а потом посмотрел на меня больными глазами и спросил:
— Ты уверен?
— Более чем уверен, — глухо ответил я. — Мне об этом сказали такие люди, что нельзя просто… И вообще, я давал, можно сказать, подписку о неразглашении и говорю только вам. Маруся и все остальные узнать об этом не должны. Никогда.
Терновский кивнул, тупо глядя на чайник с остывающим чаем. Подошел официант и поставил запотевший графинчик с водкой и бутерброды с какой-то красной рыбой. Водку я по привычке проверил «Природой веществ»: обычная, без примесей.
Терновский плеснул себе в стопку и хлопнул ее, даже не скривившись, а дальше сидел, продолжая тупо рассматривать чайник. Я пододвинул ему блюдо с бутербродами. Борька вздрогнул и перевел на меня рассеянный взгляд. Такое впечатление, что он только сейчас узнал меня — настолько его ошарашило то, что я сказал.
Он покачал головой, затем налил водки себе и мне и прошептал:
— Сереж, а почему ты не сказал мне раньше?
Я пожал плечами и тоже хлопнул водки, не почувствовав ни вкуса, ни горечи. Терновский забарабанил пальцами по столу:
— Зачем ты тогда вообще поехал на встречу, почему не сообщил о своих подозрениях до этих договоров? А вообще у тебя есть доказательства, которые можно предъявить? И знает ли об этом сам вот этот долбаный фонд?
— Понимаешь, Борис Альбертович, — сказал я, сам не заметив, что случайно перешел на ты, — у меня были подозрения, но без подтверждения. А поехал я потому, что хотел понять, кто именно стоит за предложением, чего они ждут от меня и насколько далеко готовы зайти.
— И?
— А теперь я знаю достаточно, чтобы не продолжать дальше эти переговоры. Копия записи у меня есть, но предъявлять ее я никому не собираюсь. Фонду я про нее ничего не говорил. А знает ли там кто-то, кроме самого Ремизова, о его роли в смерти академика, понятия не имею.
— Ну хорошо, хорошо, — загорячился Терновский. — Допустим, Ремизов действительно как-то замешан, но институт — это же не его личная собственность. Там уважаемый медицинский совет. Я наводил справки: мощные ученые, крутое финансирование, супер-пуперная лаборатория. Ты можешь работать вообще с другими людьми. Неужели из-за него одного мы должны отказаться?
— Да ты пойми, Борис Альбертович, — сказал я. — Ремизов — это не случайный человек, которого можно просто вычеркнуть из договора. Он представляет фонд, он участвует в принятии решений и имеет доступ к тем ресурсам, которые они предлагают. Даже если научная часть программы будет добросовестна, конечный результат окажется в руках тех, кто уже доказал, что они готовы убивать ради контроля над исследованием. И пофиг кого. Академик Епиходов — это первая смерть. Потом был Лысоткин. Затем Михайленко и Ирина Епиходова. Это что, все случайное совпадение? Аж четыре раза подряд? И это только то, что мы знаем…
Терновский обалдел, когда я ему это втолковал.
— Ты предлагаешь мне доверить им результаты работы, ради которой убили академика Епиходова, и надеяться, что в следующий раз они поступят с тобой и мной порядочно? — едко спросил я и добавил контрольный: — И с Марусей, раз уж ты и ее втянуть решил.
Борька опустил голову и закрыл лицо ладонями.
Посидели некоторое время молча. Я разлил остывший чай по чашкам, мы пили холодную бурду и молчали. Каждый думал о своем. Терновский сидел и обмозговывал всю эту ситуацию. Я, честно говоря, думать уже не мог — в голове была такая звенящая пустота, как у двоечника на контрольной работе по математике.
— Слушай, Сергей, — задумчиво сказал Терновский и поморщился. — А что, если не подписывать сейчас ничего, дождаться реакции фонда на замечания Наиля, а затем потребовать смены куратора, попробовать ограничить полномочия Ремизова и договориться о третьей стороне с независимым контролем?
— Нет, Борис Альбертович, — покачал головой я. — Я не приму даже такие условия. Ведь проблема не только в Ремизове. Фонд уже продемонстрировал отношение к чужим исследованиям. Архив академика должен был стать их собственностью, а все результаты они хотят контролировать сами, лично. И публикации наши все будут зависеть только от их разрешения, то есть это будет, по сути, подписка о неразглашении. Более того, в договоре обнаружилась попытка получить права на материалы, которые не принадлежат мне единолично. И это все на фоне истории с Лысоткиным.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
