Читать «Завет Петра 9. Падение Левиафана» — Денис Старый онлайн
Страница 2 из 3
***
Кавалерийскую лавину вел Игнат. Он, как никто другой, понимал, насколько важно было ворваться в цитадель именно сейчас, пока всё висит на волоске. Но еще лучше он понимал, что нельзя привести на своих плечах весь османский лагерь.
Если поддаться эмоциям, если преждевременно пустить лошадей в галоп, турецкий лагерь у переправы мгновенно всполошится. Поэтому сначала тысячный отряд русских всадников, облаченных в османскую форму, шел мерным, невозмутимым шагом.
Игнат, ехавший в авангарде, даже степенно кивнул какому-то встречному турецкому офицеру, привычным жестом провел ладонями по лицу и воздел руки к небу, беззвучно славя Аллаха. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Кураж...
И только тогда, когда хвост их огромной колонны миновал последние шатры турецкого лагеря, оторвавшись от них шагов на сто, Игнат выхватил клинок.
— В галоп! Марш!
Маскировка была сброшена. Тысячный отряд, словно единый стальной организм, резко свернул с Аккерманского тракта и, набирая скорость, устремился прямо к центральным воротам Исакчи.
Издали зрелище у ворот вызывало оторопь — почему в проеме копошится такая плотная, неподвижная масса людей? Но по мере приближения становилось ясно: там, в каменном мешке, кипела такая неистовая, первобытная резня, какой эта война, пожалуй, еще не знала.
Игнат вскинул голову. На надвратной башне трепетал флаг. Красный. Сердце екнуло. Если бы там реял русский триколор, это означало бы, что крепость полностью пала. Красный стяг был условным сигналом Чеботаря: «Мы внутри, но держимся из последних сил. Бой продолжается».
А бились они не просто за старые стены. Они бились за стратегический нерв османской армии — единственную на пятьсот верст вокруг переправу. За новейший понтонный мост, возведенный по чертежам французских инженеров, способный выдержать вес тяжелой осадной артиллерии, которая как раз готовилась форсировать Дунай.
До ворот оставалось двести метров. Дробь копыт слилась в сплошной, оглушительный гул надвигающегося землетрясения.
Русские диверсанты, насмерть стоявшие в проеме ворот, услышали этот гул. По рядам пронесся условный крик. И вдруг, словно по волшебству, русские бойцы мгновенно разорвали дистанцию и брызнули в разные стороны, вжимаясь в стены и открывая широкий проход.
Окровавленные, тяжело дышащие османы у ворот на секунду замерли в недоумении, лишившись противника. А в следующую секунду они подняли глаза и увидели, как прямо на них, в распахнутую пасть ворот, на полном скаку влетает стальная конная лавина.
Русские диверсанты хлынули из ворот, по команде расступаясь в стороны. За ними, словно выдавливаемая из узкого горнила масса, вывалились турки — обессиленные, израненные, залитые чужой и своей кровью. В той жуткой толчее многие получали смертельные ножевые ранения, но даже не падали на землю — давка была такой, что мертвецы стояли в строю вместе с живыми. Некоторые задыхались в тесноте, так и не успев поднять оружие.
Вырвавшись на простор, османы поначалу даже не поняли, какая угроза нависла над ними. Выстраивающаяся в боевые порядки русская конница казалась им миражом. Турки просто закрывали глаза и жадно дышали. Кашляли, глотали воздух, пропитанный пороховой гарью и тошнотворным запахом свежей крови, но дышали.
То же самое делали и русские бойцы, но они успели отскочить с линии атаки. Многие в изнеможении падали на пожухлую траву давно пересохшего рва, тяжело переводя дух.
А в следующую секунду передовой клин кавалерии врезался в толпу. Игнат, выставив вперед копье, с ходу насадил на него первого турка, оставляя древко в теле опешившего врага, во взгляде которого промелькнуло чуть ли не облегчение от скорого избавления.
Сейчас даже не люди прорубали дорогу в цитадель — тяжелые кавалерийские кони своим живым тараном сшибали, втаптывали в каменные плиты тех защитников, что еще оставались в проеме ворот.
Внутри крепости выстрелы слились в сплошной треск. Чеботарь отдал жесткий приказ: отсекать свинцом любого, кто попытается приблизиться к вратам, даже несмотря на то, что внутри цитадели его бойцы всё еще отбивались от несломленных турок.
— Ба-бах! — две пушки на стене, захваченные ударным плутонгом, изрыгнули снопы пламени.
Турецкие сипахи, скакавшие следом за конницей Игната, наконец осознали, что угодили в смертельную ловушку. Они попытались развернуть коней, но сделать это на полном скаку было почти невозможно. Свинцовый град шрапнели ударил им в спины и бока, безжалостно выкашивая ряды.
Будь у Игната возможность свободно маневрировать, он бы развернул пару сотен сабель и ударил по растерявшимся, понесшим потери сипахам. Но у ворот уже образовалась чудовищная пробка. Протиснуться внутрь всем скопом, всеми девятьюстами двадцатью пятью всадниками, было физически невозможно.
Тем временем крепость начала сдаваться. Как только первые две сотни русских кавалеристов лавиной растеклись по внутреннему двору, остатки гарнизона поняли: это не подкрепление. Это конец.
Самые отчаянные турки, готовые бросаться на пули с голыми руками, уже лежали мертвыми у ворот или были точечно выбиты снайперами. Оставшиеся в живых — в основном необстрелянный молодняк и те, чей дух был окончательно сломлен бойней — тряслись от страха, бросая оружие к ногам победителей. Они были не чета своим павшим товарищам.
Но командиры понимали: это лишь начало сражения. Да, самая кровавая часть штурма позади. Теперь оставалось огнем и сталью отогнать турок от переправы. А затем — беспрепятственно пройти на тот берег, разрушая всё за собой, обрубая мосты и уходя в глубокий османский тыл.
Они уже изрядно наследили, и на том берегу их наверняка будут ждать. Но собрать с ходу пятитысячный корпус, способный уничтожить мобильный русский отряд — насчитывающий теперь, пусть и за вычетом тридцати шести погибших, более двух с половиной тысяч бойцов с инновационным вооружением — туркам вряд ли удастся.
Правда, для этого требовалось одно — действовать стремительно. Нужно было уходить как можно дальше от захваченной переправы и растворяться на вражеской территории. Оставаться здесь, на этом стратегическом бутылочном горлышке, было равносильно самоубийству: к понтонам, пусть разрозненно, но непрерывным потоком неизбежно будут стягиваться всё новые и новые османские полки, идущие маршем на подмогу Великому визирю под Перекоп.
Каждая минута промедления у Дуная грозила тем, что диверсионный отряд просто захлебнется в этой бесконечной волне вражеских подкреплений. Медлить было нельзя ни секунды.
Глава 4
Исакчи.
12 июля 1726 года.
— Подпускай их ближе… Не торопись. Пусть втянутся в горловину, — негромко, сквозь стиснутые зубы процедил Корней Чеботарь, не отрывая тяжелого взгляда от раскинувшейся внизу долины.
У подножия высоты, ощетинившись тусклым железом штыков и ятаганов, неотвратимо накатывала турецкая пехота. Часть аскеров двигалась в правильном линейном строю, безжалостно чеканя шаг под глухой, ритмичный бой барабанов, а другие валили густой, темной, фанатичной толпой.
Корней, как и замершие у каменного парапета измученные ночным боем побратимы, решительно не мог взять в толк: на что вообще надеется враг? Турецкие полковники чурбаджи уже не могли не знать, что за высокими стенами Исакчи сейчас засело около тысячи русских. Отчаянных рубак, которые только что вырезали гарнизон, захватили эту твердыню и теперь готовы были лечь костьми, но не отдать отвоеванный камень.
Да, на данный момент у османов имелось численное превосходство, но в этих природных тисках оно было ничтожным, отнюдь не критическим. Две тысячи пехотинцев против тысячи обозленных защитников стен — это верная смерть для атакующих, если у них нет тяжелой осадной артиллерии. А ее у турок не было.
Те хлипкие полевые пушки, что они сейчас волокли на себе по грязи, казались злой насмешкой: их калибр не позволил бы даже добросить чугунные ядра до верхних ярусов крепости, не то что пробить брешь в вековой кладке.
Зачем вообще тянут? Только что если решили подвести артиллерию прямо к воротам и беспрепятственно именно по воротам. Наивно. Но, с другой стороны, мало ли какие именно сведения удалось раздобыть туркам о том, какие силы сейчас засели в крепости.
И никто не отменял беспощадных законов рельефа. Крепость хищно господствовала над переправой, нависая над узким, зажатым участком суши — единственным местом, где можно было хоть как-то развернуть боевые порядки. Верста вправо, верста влево — и начинались гибельные, непролазные прибрежные болота. Смердящие гнилостными испарениями камышовые крепи, готовые мгновенно поглотить любого, кто оступится. Соваться туда было безумием, а пытаться воевать в той топи — изощренным самоубийством.
Потому османам, загнанным в эту природную кишку, не оставалось ничего иного, кроме вязкой, самоубийственной лобовой атаки.
Корней хмурился, вдыхая пороховую гарь, пропитавшую мундиры. Он нарочито переоделся в мундир полковника Полка Почетного караула. Пусть враг узреет! Пусть трепетать со временем станут все недруги России при виде таких мундиров.
Наверняка вражеские командиры тешили себя иллюзиями, что внутри цитадели всё еще идет сопротивление, что в казармах забаррикадировались отважные турецкие воины, сковывая русских боем. Или расчет строился на том, что захватчики просто не успеют освоить трофейные арсеналы. Пока новые защитники будут в растерянности от полученных трофеев, можно ворваться в Исакчи.
Чеботарь пристально наблюдал, как людская масса втягивается в зону верного поражения. Над лесом фесок мерно покачивались десятки тяжелых деревянных лестниц. Значит, идут не вслепую, готовятся к жестокой резне на зубцах.
— Командир… — стоящий рядом Игнат нервно погладил замок своего ружья, не отрывая взгляда от надвигающейся волны. — А ведь я, окажись на их месте, тоже погнал бы людей на приступ с ходу, даже не считаясь с потерями. Ты на турок как на глупцов-то не смотри. У них обстоятельства такие, что иначе нельзя: либо сейчас выбивать нас отсюда большой кровью, либо намертво терять переправу. Ты заметь: войска-то они переправили, а вот главные обозы остались на том берегу! И если мы удержимся, вся эта орда, что на нас сейчас прет, останется без провианта и пороха. Им деваться некуда... — размышлял вслух Игнат.
— Всё, давай, ступай уже на свой участок. И не подведи меня, — холодно отрезал Корней, прерывая рассуждения. — С трофейными пушками смотрите в оба! Их, конечно, проверили, но литье дрянное, возможны скрытые глазу трещины. Металл хлипкий — полуторный заряд забивать строжайше запрещаю! Порвет стволы к чертям, своих же покалечим. Потому и подпускаем вплотную супостата. Всё, Игнат, иди действуй!
Чеботарь отмахнулся и, разложив биноклю, продолжил хладнокровно, словно хищник перед броском, изучать медленное, будто нерешительное наступление османских таборов.
Шестьсот шагов. Пятьсот... Напряжение на бастионах сгустилось до такой степени, что, казалось, звенел сам воздух. У Корнея дрогнули пальцы — он едва не сорвался, чтобы дать приказ затаившимся стрелкам-штуцерникам начать методично выбивать турецких офицеров. Но усилием воли заставил себя ждать. Нужно подпустить еще ближе. На верный пушечный выстрел.
План Чеботаря был жесток в своей простоте: сначала угостить плотные ряды убийственным ливнем картечи, собрать кровавую жатву. И только потом, когда в возникшей сумятице уцелевшие турецкие офицеры начнут кричать, метаться, всячески себя обнаруживая и пытаясь собрать ошалевшие солдатские группы — вот тогда ударить по командирам из нарезных стволов, обезглавливая врага и сея абсолютную, животную панику.
Нужно было сокрушить, обескровить и растоптать как можно больше турок прямо здесь, у самого подножия древних стен. Весь этот кровавый спектакль разыгрывался ради одной цели: чтобы второй русский отряд, который, на удивление, так и не был обнаружен османами и таился сейчас в непролазных топях в трех-четырех верстах севернее, имел все возможности ударить в спину врагу. Ударить не для того, чтобы вести изнурительный равный бой, а чтобы просто и безжалостно громить охваченную паникой, бегущую массу.
То, что больше половины огромного отряда Корнея Чеботаря осталась невидимой для вражеских глаз, было не просто слепой солдатской удачей. Это был холодный, математически выверенный расчет на психологию противника. Никому из надменных турецких пашей и в страшном сне не могло привидеться, что колоссальный русский отряд — по своей огневой мощи практически равный полноценной дивизии — способен словно призрачная армия возникнуть в их глубоком тылу.
Для османов это было столь же немыслимо, как проснуться поутру и обнаружить русскую императорскую гвардию, разбивающую бивуаки прямо под стенами Константинополя. А раз в голове такое не укладывается, то ни к чему и вести дальнюю разведку, ни к чему утруждать себя изнурительной караульной службой. Можно расслабиться и пить кофе, свято веря, что настоящий театр боевых действий находится как минимум в трех неделях тяжелого пути.
Смертельная иллюзия, за которую им предстояло заплатить сполна.
— Огонь! — резко, словно ударив хлыстом, дал отмашку Чеботарь.
Бастионы Исакчи содрогнулись. Первые трофейные орудия, теперь развернутые жерлами на своих бывших хозяев, рыкнули густым пламенем и отправили в короткий, смертоносный полет отборную французскую картечь.
Корней прекрасно знал, как сурово темнеет лицом государь император при одном лишь упоминании Франции. Париж вел против России свою подлую, изощренную, двуличную игру. В глаза дипломаты источали елейные речи, заверяя Петербург чуть ли не в вечной дружбе, а на залитых кровью полях сражений именно французские нарезные карабины пробивали груди русских солдат.
Именно качественная, отлитая на французских мануфактурах картечь рвала в клочья животы кавалерийским коням и калечила их всадников.
Потому-то в отряде Чеботаря к туркам относились без какой-то испепеляющей личной злобы. Османы были просто естественным врагом, а их уничтожение — тяжелой, грязной солдатской работой, которую нужно было выполнить на совесть. А вот французы — дело иное. Их ненавидели люто, и многие бойцы в отряде жаждали заполучить в плен хотя бы одного заморского военного «советника», чтобы заглянуть ему в глаза перед расплатой.
Свинцовый смерч с чудовищным, влажным хрустом врезался в наступающие порядки. Расстояние было настолько малым, а скученность турецкой пехоты столь убийственно плотной, что тяжелые свинцовые шарики картечи насквозь прошивали по два человеческих тела, застревая лишь в третьем.
Если бы в ту суровую эпоху уже существовало такое понятие как «мясорубка», оно бы идеально и без прикрас описало то, что творилось под стенами. Густые, почти черные брызги крови веером разлетались над истоптанной землей, оседая на серых камнях. Люди падали сотнями, сбиваясь в жуткие, стонущие кучи, словно невидимая исполинская коса в одно мгновение лишила их опоры под ногами.
— Огонь! — еще две пушки выплюнули клубы сизого дыма, отправляя в толпу новую порцию картечи.
— Стрелкам — вольная охота! — скомандовал Корней Чеботарь. В его голосе, сквозь грохот боя, проскользнула даже некоторая ленца — спокойствие бывалого командира, с холодным удовлетворением осознающего, что нити победы уже намертво зажаты в его кулаке.
Конечно, османы совершили грандиозную, непростительную ошибку. Ослепленные яростью и гордыней, они не взяли крепость в правильную осаду, побоялись сразу доложить своему высокому командованию о потере переправы и, самое главное, при штурме русских позиций не стали дожидаться подхода тяжелой осадной артиллерии.
Понадеявшись нахрапом, словно заразившись пресловутым «русским авось», взять каменную твердыню было невозможно, особенно когда ожесточенные защитники заранее изготовились к бою, а все тяжелые врата были наглухо заперты.
Но турки упрямо шли. Переступая через бьющихся в агонии товарищей, скользя по залитой кровью траве, они не считались с катастрофическими потерями. Передовые шеренги уже прорвались вплотную к крепостным стенам и начали с остервенением приставлять к ним тяжелые деревянные лестницы. Уцелевшие турецкие офицеры, обезумев от отчаяния, обнажив сабли, гнали солдат прямо на убой.
Такую унизительную пощечину — позволить дерзко, прямо из-под носа увести стратегически важную крепость, контролирующую переправу через Дунай — можно было смыть либо большой кровью, либо остаться с позором на всю оставшуюся жизнь.
Что скажет великий визирь или сам владыка Блистательной Порты, когда узнает страшную правду? Что рядом с крепостью спокойно стояли два турецких полка, пускай и не полностью переправившиеся, но в большей своей массе боеспособные, и при этом они просто проводили растерянным взглядом идущих на прорыв русских кавалеристов! Они ничего не сделали. Они даже приветственно раскланивались с переодетым врагом! И то, что турецкие офицеры в тот момент даже представить себе не могли, что мимо них марширует неприятель, было теперь крайне слабым, жалким оправданием, не спасающим от шелкового шнурка.
Под стенами творилось форменное избиение. Пока что — избиение в одни ворота. Штуцерники демонстрировали запредельную, немыслимую скорость перезарядки своего нарезного оружия, сливаясь с винтовками в единый смертоносный механизм. А почерневшие от пороховой копоти артиллеристы, не жалея ни себя, ни раскаленных стволов, без сомнения, взяли бы золото на любом чемпионате по скорости заряжания орудий, если бы кому-то пришло в голову устроить подобные соревнования посреди жестокой войны.
Но слепой фанатизм турок делал свое дело. Вот уже первый турецкий пехотинец, перекошенный яростью, взобрался на каменный парапет. Один из русских бойцов, не дрогнув, хладнокровно разрядил в грудь этого отчаянного смельчака тяжелый пистолет. Турок рухнул вниз, с истошным воплем увлекая за собой еще двоих сотоварищей, карабкавшихся по скользким перекладинам. Но следом, словно обезумевшие муравьи, лезли уже другие.
— Гранаты в дело! — сорванным голосом закричал Чеботарь, с холодком осознавая, что его приказ несколько запоздал.
На двух участках крепостной стены уже вовсю кипела лютая, беспощадная рукопашная схватка. Звенела сталь, хрустели кости, лилась кровь. Русские бойцы были к этому готовы, хотя сам Корней до последнего считал маловероятным, что туркам под таким плотным огнем всё же удастся залезть наверх. Он отмахивался от этих мыслей: мол, исключительно для проформы пускай готовят тесаки и штыки к такому сценарию. Ошибся.
Уже не менее сотни янычар с воем врубились в ряды защитников на узком карнизе крепости, когда турецкий арьергард далеко внизу наконец-то заметил надвигающуюся прямо на них гибель. С севера из топей вынырнул скрытый резерв русских. Боевые фургоны с установленными на них картечницами шли впереди, хищно ощетинившись стволами. Сразу за ними, быстро и слаженно выстраиваясь в боевые порядки по мере того, как находилось твердое, свободное от грязи, кустов и камышей пространство, монолитным шагом шла пехота.
Это была классическая, безжалостная пехотная линия. Чего бойцы отряда Чеботаря действительно не умели делать — так это сложно маневрировать прямо во время сражения, перестраиваясь в косые линии на прусский манер. Но в этом узком горле подобная филигранность и не требовалась. От этой лобовой, прущей напролом мощи веяло такой неотвратимостью, что у турок практически не оставалось времени хоть что-либо ей противопоставить. Тем более что и без того немногочисленная османская артиллерия была развернута стволами к крепости, а самые боеспособные солдаты и офицеры сейчас либо гибли под стенами, либо лезли на них, либо уже насмерть рубились наверху.
И вот сухо захлопали выстрелы стрелков ударившего в тыл отряда. Штуцерники начали методично, как в тире, бить по густым скоплениям турок с дистанции в триста шагов. Турецкие командиры в панике попытались было выстроить ответную линию хотя бы по несколько десятков человек, чтобы иметь хоть какую-то возможность дать организованный залп. Но в царящем хаосе это получалось откровенно плохо. Строй рассыпался, не успев сформироваться.
— Поднажмите, братья! Сбросим их! — раздался над стеной надрывный крик Чеботаря, несвойственный его натуре, но определенно уместный эмоциональной манере русского солдата в горячке боя.
Этот душевный порыв был воспринят бойцами как сигнал собрать все свои оставшиеся силы, всю накопившуюся злость, упрямство и навыки. Началось безжалостное контрнаступление на бастионах.
Слаженно, работая группами по десять человек, используя прежде всего две ударные штурмовые группы, наглухо прикрывавшиеся тяжелыми стальными щитами, русские начали непреодолимым тараном оттеснять турок.
Они прижимали их друг к другу на узком, залитом кровью участке стены, лишая пространства для замаха саблей. В спрессованную толпу врага полетели чугунные гранаты. Они летели с шипением фитилей даже туда, где не было особо плотного скопления турецких солдат — бросали так, чтобы добиться максимального парализующего эффекта, утвердить безоговорочное, раздавливающее доминирование русских бойцов. Рвалось так, что закладывало уши.
Скоро весть о том, что арьергард и турецкий лагерь подверглись сокрушительному нападению с тыла, словно лесной пожар перекинулась к передовым отрядам. Из турецких солдат словно бы разом вытянули стальной стержень. Они еще продолжали по инерции биться, но казалось, будто им вмиг перестало хватать и боевых навыков, и самого желания жить и побеждать.
А вскоре началось и вовсе немыслимое: те османские бойцы, которые всё еще оставались на стене, охваченные животным ужасом, стали пытаться прикрыться своими же сотоварищами. Они подло подставляли побратимов вперед себя, лишь бы именно те получили безжалостный удар штыком в живот или горячую пулю в грудь. Выигрывали время, свои жизни, поглащенные инстинктами самосохранения.
— Сдавайтесь! На колени! — яростно кричали те русские солдаты, которые знали хотя бы эту фразу на ломаном турецком языке.
И сломленные турки, роняя окровавленные сабли из дрожащих рук, начали бросать оружие...
В это же время внизу разверзся ад. — Тра-та-та-та-та! — оглушительно, сливаясь в единый рев, ударили с тыла многоствольные установки. Лихо развернутые фургоны отстрелялись всеми своими зарядами, выкашивая остатки сопротивления, и тут же откатились назад, выполняя сотни раз отработанный на плацу маневр. Русская пехотная линия плавно расступилась перед дымящимися фургонами, пропуская их за свои спины для перезарядки, и мгновенно сомкнулась вновь, щетинясь штыками для финального броска.
— Пли!
Громыхнул слитный, оглушающий залп — это первая шеренга русской пехоты вскинула тяжелые фузеи, выплеснув в ошарашенного врага сплошную стену свинца. Не успел рассеяться густой сизый дым, как сквозь него бесстрастно шагнула вторая шеренга. Короткая команда, сухой лязг курков — и прогремел второй, добивающий залп, окончательно сметая ошметки турецкого строя.
Непрерывно, с убийственной точностью продолжали работать меткие стрелки со штуцерами. Некоторые из них, в горячке боя, проявив чудеса ловкости, умудрились вскарабкаться прямо на крыши дымящихся боевых фургонов, чтобы иметь отличный обзор и без помех бить поверх голов своих товарищей, стоявших в жесткой пехотной линии.
— Бросай оружие! На колени! — грозно и многоголосо неслось теперь уже и с глубокого тыла турецких порядков. Эти крики раздавались прямо из самого центра огромного палаточного лагеря, который ударивший в спину русский отряд захватил с ходу, яростным штыковым ударом, не оставив врагу ни единого шанса на организацию обороны.
Окруженные, истекающие кровью, деморализованные османы ломались. Звон падающих на камни ятаганов и ружей сливался со стонами раненых.
А в это самое время за Дунаем, на противоположном берегу, за этой апокалиптической картиной наблюдала буквально горстка турецких солдат — лишь малочисленная рота охранения да сами обозники. И пусть здесь, в устье возле Исакчи, могучий Дунай имел чуть менее стремительное течение, а расстояние от берега до берега на этом самом узком участке составляло менее версты, разглядеть детали бойни было решительно невозможно.
Густая, удушливая пелена порохового дыма намертво скрыла подножие крепости. С того берега доносился лишь глухой, непрерывный грохот канонады, сквозь серую мглу вспыхивали багровые всполохи разрывов, но что именно там происходит, турки, оставленные при обозе, понять не могли. И вряд ли могли вообразить масштаб случившейся катастрофы. Приказ у них был один: стоять намертво и ждать отмашки на дальнейшее продвижение. Огромный обоз должен был пойти следом за ударными полками только на следующий день.
Бой стих. Густое эхо последних выстрелов растворилось над свинцовой водой реки.
— Поздравляю вас с победой, братья... — глухо, сорванным, невыносимо усталым голосом произнес Корней Чеботарь, опираясь на ствол дымящегося ружья.
Но никто на залитых кровью бастионах не кричал «ура», не кидал в воздух фуражки. Радости не было. Страшная цена была уплачена за этот триумф. Потери убитыми и тяжелоранеными перевалили за полторы сотни человек. Это были самые чудовищные, единовременные потери и для этого отряда, привыкшего бить врага малой кровью, и для самих командиров. Лица солдат, покрытые пороховой копотью и чужой кровью, были суровы и скорбны. Но это всё равно была Победа. Блестящая, немыслимая, сокрушительная.
— Понимаю, други мои, — Чеботарь обвел потяжелевшим взглядом выживших, — что мы все глубоко скорбим по павшим. Что молим Господа нашего о скорейшем выздоровлении искалеченных. Но нам должно не только жить дальше с этой болью. Нам нужно действовать.
Корней выдержал паузу, вытер тыльной стороной ладони закопченный лоб и, превозмогая смертельную усталость, вымученно, но твердо улыбнулся:
— Думать надо вот о чем: как мы теперь будем переправляться на тот берег и как сподручнее захватить этот колоссальный обоз двух уничтоженных полков? Вы только представьте, други мои, сколько отменного добра, оружия и пороха там скопилось! Сколько всего мы сможем разом передать повстанцам, что проливают кровь против турецкого ига на Балканах!
— Найти бы еще их, повстанцев этих... В горах ищи-свищи, — хмуро проворчал Игнат, проявив свой извечный солдатский скептицизм. Он сидел на перевернутом ящике, перевязывая пробитую по касательной руку.
— А на этот счет, Игнат, государь император дал совершенно отдельные, четкие указания, — глаза Чеботаря блеснули холодным, цепким умом разведчика. — Есть уже на местах нужные люди. Эмиссар Стрельцов нынче при сербах тайно находится, и другие доверенные лица там же работают. Найдем. Связные надежные у нас имеются. Так что ты не тушуйся. Задача-то у нас сейчас предельно ясная: переправиться и взять свое. Оружие и припасы передать — это да, это святое. Но главное — наше воинское дело до конца сделать.
Чеботарь обернулся к реке, за которой беспечно стояли турецкие обозы, и на этот раз на его иссеченном лице появилась уже не мучительная, а по-настоящему хищная, предвкушающая улыбка.
Глава 5
Петербург.
14 июля 1726 год.
Лето 1726 года выдалось в Петербурге сырое, ветряное, даже для столицы России оно было непредсказуемым. Днем чуть ли не снег, вечером духота, дождь... дождь... туман... Природа явно чудила.
Может на радость профессору, академику Георгу Бернарду Бильфингеру, первому профессиональному метеорологу в России. Он, как приехал, так тут же, особенно после разговора с государем, развил бурную деятельность.
Теперь каждый день, каждый час, фиксируется погода, как и прямо сейчас, когда в узкое слюдяное окно верхнего этажа академического дома на Васильевском острове билась косая балтийская морось.
Здесь, в полумраке комнаты, пахнущей сургучом, полированной латунью и спиртом, царил абсолютный, математический порядок. Как и должно быть у педантичного человека. А еще и русский царь навязывает прям порядок в бумагах, его люди настаивают на том, как нужно вести документооборот, как отчитываться о проделанной работе.
— Даже потрудились издать трактаты и уставы ведения бумаг, – не прекращая фиксироваться изменения погоды в свой кросбух, бормотал академик.
Он посмотрел на своего сегодняшнего помощника и скривился.
— Ефим, нога твоя через камысло, – выругался профессор.
— Правильно говорить коромысло, господин академик, – поправил наставника Ефим Никонов.
— Боже, – профессор Бильфингер картинно вскинул руки к верху, словно бы действительно обращался к Богу. – Ну почему тут ты, а не Михаэль?
— Потому что, господин академик, Михайло Ломоносов, прямо сейчас занят важными делами, – нагло сказал Никонов.
— Наглец! А у меня не важные дела? Еще слово против и ставлю тебе “двойку”, – напугал профессор своего сегодняшнего адъюнкта.
Система оценивания учебы в Академии Наук была введена государем. Сперва, как и многие новшества, конечно, было непривычно, непонятно. Но теперь уже иные профессоры не могли и подумать, как это без оценок.
А двойка – это первый шаг к тому, чтобы быть отчисленным за неуспеваемость. Отчисление резко понижает статус самого обучающегося. Не быть ему уже царевым инженером. Слесарем, работником на верфях – пожалуйста и недоучку никто не оставит в покое, так как кое что в него все же вложено.
Ну а что касается Никонова, то он был человек очень способный, может где-то и уникальный, хотя есть и другие, тот же Ломоносов. Ефим Никонов даже за полтора года выучил немецкий язык и уже почти что голландский. Так что проблем с общением с немцем-профессором не было.
Проблема крылась в другом. Никонов был уже, если можно так выразиться, “на коне”, осваивал финансирование на свои изобретения. Это же он изобрел подводную лодку, которая при демонстрации царю утонула. Потом работал простым работником на верфи, где его скорее подначивали, а порой так и откровенно били. Характер у Ефима был таков, что не мог он что-то оно и тоже делать постоянно. Все стремился к лучшему.
Шанс Никонов получил чуть больше года назад. Но тут уже не создавать, изобретать приходилось, а учиться. Академическое образование стало условием для того, чтобы хоть какие проекты Никонова рассматривались Производственной Комиссией во главе с Авраамом Петровичем Ганнибалом.
Адъюнкты обучались понедельно у всех академиков. Пока так, до выбора специализации. Академики же должны за это время передать свой практический опыт русским ученикам.
— Вот так, и пиши, Ефим, чтобы больше я тебя не ругал, – когда, подумав, Никонов принялся быстро писать карандашом в своем кросбухе, сказал академик.
Профессор Георг Бернгард Бильфингер, кутаясь в тяжелый шерстяной плащ поверх домашнего камзола, поправил на переносице очки, заглянул, что там пишет Никонов, и склонился над своим главным сокровищем.
Перед ним, закрепленная на массивной дубовой доске, возвышалась «погодная машина» — сложнейшая для своего времени система приборов, делавшая петербургскую обсерваторию лучшей и самой передовой в мире. Ни в Париже, ни в Лондоне еще не пытались свести хаос стихии в столь стройную систему уравнений.
— Его величество великий человек! – пробормотал профессор.
Многие идеи, которые считались другими блажью, слишком новаторскими, в России воплощали в жизнь. Да, тут очень слабо развита стекольная промышленность, хотя под Москвой и заработала мануфактура, но пока она скорее специализируется на производстве оптики. А вот термометры взять можно было только с заказов шведам, которые только что стали возможны, либо в германских землях.
Но Бильфингер справился. Он сразу ехал в Россию со своими наработками. Академик Вольф еще помог, учитель нынешнего академика, но уже Российской Академии Наук.
В центре композиции тускло поблескивала метровая стеклянная трубка Торричелли. Бильфингер затаил дыхание, всматриваясь в серебристый столбик тяжелой ртути. Ходили слухи, что ртутные термометры начнут в России производить. На докладе в Академии об этом сказал генерал Ганнибал, обращаясь к ученым, составляя заявку, кому и сколько. Бильфингер заказа сразу тридцать. Ждет...
— Падает, — прошептал немец, делая пометку гусиным пером в толстом пухлом журнале. — Двадцать восемь дюймов и три линии... Резкое падение за последние два часа.
Потом он посметрел на своего ученика.
— Ефим, ты записал?
— Как есть, господин наставник, – отвечал тот.
Академик проверил. Этому ученику он не доверял. Хотел даже просить, чтобы Ломоносову позволили уже выбрать специализацию и чтобы он вел этого русского гения, который, как оказалось, разделяет в целом подход к химии и физики профессора Вольфа. Но, похоже, что Михаила Васильевича Ломоносова словно бы готовят специально для чего-то.
Так что отринув мысли, академик вновь занялся работой, ну и наставничеством. Новаторство Бильфингера заключалось не просто в фиксации температуры или давления. Ученый муж Академии наук впервые в истории попытался заглянуть в будущее, связав воедино невидимые нити атмосферы.
Справа от барометра висел флорентийский термометр, заполненный подкрашенным красным винным спиртом, а слева покачивалась удивительная конструкция — гигрометр, в котором натянутая струна из овечьей жилы чутко реагировала на малейшее изменение влажности, приводя в движение тонкую медную стрелку.
В дверь постучали.
— Наконец-то! – закатив глаза, вновь театрально проявляя свое недовольство, а на самом деле, подражая манере общения своего наставника академика Вольфа, сказал Бильфингера. – Ну чего, Ефим застыл? Иди и принимай данные. Сегодня опоздали на полчаса. Безобразие.
Бильфингер, не без помощи Президента Академии Наук, наладил беспрецедентную сеть наблюдений: каждое утро курьеры с Кронштадта и из устья Невы доставляли ему записки с точным направлением и силой ветра на побережье.
Ученый подошел к огромной карте Ингерманландии, расстеленной на столе. Он педантично воткнул булавку с красной головкой в район Финского залива.
— Ртуть падает. Влажность, согласно дрожащей стрелке гигрометра, стремительно растет, а в комнате сухо. Твои выводы, Ефим, – сказал Бильфингер после анализа принесенных данных и сверки с показаниями приборов.
Ефим Никонов почесал затылок. Жест больше похожий, как глупый человек “чесал репу”. Но Ефим быстро выдал:
— Ветер с залива, судя по утренней депеше, сменился на зюйд-вест.
— Знаю, что ты не дурак. Но отчего-то учится у меня не хочешь. Ответ верный, Ефим, – сказал профессор.
Но как Никонов додумался? Это в голове Бильфингера, привыкшей к строгой логике Лейбница, разрозненные факты вдруг сложились в единую картину. И спросить, как же к подобным выводам пришел и ученик, для профессора было сродни признания своей никчемности.
Атмосферное давление не просто так рухнуло вниз. Там, над свинцовыми волнами Балтики, зарождался колоссальный шторм, который гнал перед собой массу тяжелого, влажного воздуха. И он ударит по Петербургу ровно через три часа.
Бильфингер стремительно подошел к двери и дернул за шнур колокольчика. На пороге тут же возник заспанный денщик.
— Передай флагами и светом с крыши в Адмиралтейство! И пошли вестового, на всякий случай, — скомандовал профессор, торопливо запечатывая записку сургучом. — Передай дежурному офицеру: пусть немедленно бьют в колокола и поднимают сигнальные флаги! Шквальный ветер с залива, возможен подъем воды! Ждать к полудню.
Денщик недоверчиво покосился на окно — там лишь мирно накрапывал мелкий осенний дождик, а ветер почти стих. Но спорить с «академиком» не посмел и умчался прочь.
— Ох, что будет, если не так... Сейчас корабли станут гнать к берегу, готовиться, по городу разнесут, чтобы все по домам шли, артели и мануфактуры работать перестанут... – причитал Ефим.
— Ты же сам видел, что идет шторм, – профессор с прищуром посмотрел на ученика. – Или не видел?
— Да понял я уже все. Но чудно... предсказывать, что будет. Нужно бы в церкву сходить, а то...
Бильфингер только махнул рукой. От церкви обещали защищать. Да и власть русского царя такая сильная, что невозможно представить, как кто-то идет против его слова.
Так что академик вернулся к своему барометру. Он был доволен собой, похож на алхимика, который наконец-то нашел философский камень, только вместо золота он научился добывать время.
Ровно в шесть часов по полудни, когда профессор пил свой горячий сбитень, а Никонов отправился вместо верфи, где должен был подрабатывать, домой, Нева вдруг потемнела и вскипела белыми барашками. Деревья на набережной жалобно заскрипели, пригибаясь к земле. В окна ударил такой силы шквал, что стекла зазвенели, готовые брызнуть осколками. Город накрыла буря.
Но благодаря сообщениям Бильфингера, в порту уже были убраны паруса, корабли надежно пришвартованы к пристаням на дополнительные канаты, а тяжелые ставни казенных складов наглухо заперты.
Немецкий ученый стоял у окна, глядя на бушующую стихию, и торжествующе улыбался. Природа Петербурга была дикой и необузданной, но сегодня человеческий разум, вооруженный стеклом, ртутью и математикой, впервые оказался на шаг впереди нее.
— Человек сильнее тебя! Я тебя вычислил! – словно бы с бушующем ветром говорил академик.
***
— Шторм предрекли! – задумчиво сказал Нартов.
Михаил Васильевич Ломоносов посмотрел на своего начальника.
— Мы работаем, Михайло! Цех кирпичный. Ничего с ним не станется. И на высоте мы, не затопит, – сказал начальник мастерской.
— Профессор Бильфингер – голова! – восхитился Ломоносов.
— А ты, недоросль, давай-ка к работе, – сказал Нартов, словно бы ревновал лучшего из адъюнктов.
И пусть лето прохладное, дождливое, пусть бушеет ураган, но истинное пекло царило не на улице. Оно билось, ревело и дышало сажей под высокими сводами Императорской мастеровой. Не в той, что напротив Зимнего дворца
Здесь, в полумраке, рассекаемом снопами оранжевых искр, рождался левиафан.
Андрей Константинович Нартов, личный токарь и механик государя, вытер закопченным рукавом пот, заливавший глаза.
— Вот она – истинная красота, дела рук человека! А не то что там гадания разные, – сказал Нартов.
Перед ним громоздилось нечто невообразимое. Сплетение начищенной меди, чугунных тяг, могучих клепаных котлов и огромного, в два человеческих роста, балансира. «Огненная машина» — так называл ее сам император Петр Алексеевич.
— Сюда смотри, Михайло!
Нартов опустил взгляд на раскатанные по дубовому верстаку ватманы. Чертежи были испещрены торопливым, угловатым почерком государя. Но Андрей Константинович, знавший Петра с юности, мог бы поклясться на Евангелии: эти формулы, эти безупречные разрезы клапанов и цилиндров чертил не тот Петр, что рубил мачты на верфях.
В последние годы в царя словно вселился иной дух — зрящий сквозь столетия. Чертежи пугали своей невозможной, математической гармонией. Там, где европейские механики Ньюкомен и Севери шли вслепую, чертежи императора предлагали изящное, пугающе совершенное решение: закрытый цилиндр, отдельный конденсатор пара и хитроумную систему золотников.
— Не лезет, Андрей Константинович! Хоть ты тресни, не лезет вал в подшипник!
Голос гулким басом прокатился под сводами. Нартов обернулся. Ломоносов, помня чертеж досконально, не смотрел вновь на него. Он у подножия чугунного цилиндра, по пояс голый, блестящий от пота, как ожившая бронзовая статуя, уже орудовал тяжеленным гаечным ключом. Шестнадцатилетний архангельский отрок. Михайло Ломоносов. Надежда русской науки.
Государь выдернул этого медвежонка с поморских берегов, словно почувствовав в нем родственную, неукротимую стихию. И Нартов, поначалу скептически отнесшийся к «дикому» юноше, теперь не мог нарадоваться. В этом широколобом парне с пудовыми кулаками скрывался ум такой пугающей остроты, что старому механику порой становилось не по себе.
— Остынь, Михайло, — хрипло бросил Нартов, подходя к цилиндру. — Не бери дуром. Это тебе не сети тянуть. Здесь допуск — в волос толщиной. Государь в чертеже указал зазор в десятую долю дюйма.
— Да какой тут зазор, дядька! — Ломоносов в сердцах швырнул ключ на каменный пол. Звон ударил по ушам. Юноша ткнул толстым, измазанным в сурике пальцем в блестящий бок поршня. — Ты на металл глянь! Это же не чугун, это губка! Мы вчерась в котел давление дали — всего две атмосферы по манометру, как в записях государевых, а из стенок пар пошел! Металл дышит! Пористый он!
Нартов помрачнел. Михайло попал в самую больную точку. Гениальная задумка разбивалась о суровую реальность. Машина требовала немыслимой для нынешних литейных дворов точности и чистоты металла.
— Отбраковка, — процедил сквозь зубы Андрей Константинович, проводя рукой по шершавой чугунной стенке.
— Отбраковка?! — раздался от дверей брезгливый, растягивающий слова голос.
Сказал так, как ребенок обиделся. Снова брак? Да когда же получится?
В мастерскую, брезгливо прикрывая надушенным батистовым платком нос от запаха серы и горелого масла, вошел обер-интендант Литейного ведомства, барон Генрих фон Корф. За его спиной жались двое писарей. На бароне был безукоризненный синий камзол, который казался насмешкой над прокопченными рубахами механиков.
— Вы опять изволите портить казенный материал, господин Нартов? — Корф остановился в трех шагах от машины, рассматривая ее как диковинное, но бесполезное чучело. — Я выделяю вам лучший уральский чугун. А вы, со своими нелепыми фантазиями об огненных мельницах, только жжете уголь.
Нартов сжал челюсти так, что желваки вздулись под кожей. Корфу Нартов не подчинялся. Но вот работать приходилось. Сложно работать. Барон был прижимистым, считал каждый пуд чугуна, словно бы отдавал на мастерскую не свиной металл, а золото. Говорили, что государю такой экономный подход нравится. Но Нартов был уверен, что врут.
Подчиняться не должен. Может даже и требовать с барона. Но сословность... ее то никто не отменял. Пусть Нартов и дворянин, но графа, как ходили слухи, что это будет, не заслужил. Скорее всего, именно это детище и может создать нового русского графа. Но для этого паровая махина должна заработать.
— Вы называете это лучшим чугуном, герр Корф? — Нартов шагнул к барону. И все же, когда дело касается работы, порой, в сердцах, начальник мастерской мог и забыться, что перед ним титулованный чиновник. — В этой отливке шлака больше, чем железа! Вы взяли из казны золото за очистку руды, а прислали мне черновой сляб! Цилиндр не держит пар!
— Вы забываетесь, Нартов! — взвизгнул Корф, бледнея. — Ваша машина — химера! Немецкие академики уже доказали, что пар не может толкать колесо с такой силой. То, что начеркал… то, что выдумал себе государь в горячке — это безумие. А вы и этот дикарь, — он брезгливо кивнул на Ломоносова, — просто криворукие плотники!
Воздух в мастерской, казалось, воспламенился.
Никто не успел моргнуть, как Ломоносов, с быстротой, немыслимой для его медвежьей комплекции, оказался рядом с бароном. Юноша не ударил его. Он просто наклонился к тяжелому чугунному обломку — бракованному вентилю, весившему пуда полтора, — поднял его одной рукой с пола и с грохотом обрушил на дубовый стол прямо перед носом интенданта. Стол жалобно хрустнул.
— Дикарь, говоришь? — тихо, с ледяной яростью в голосе, произнес Ломоносов. Его синие глаза пронзали Корфа насквозь. — А ну, посмотри сюда, ваша милость.
Михайло схватил тяжелый кузнечный молот и с размаху ударил по чугунному вентилю. Тот не просто раскололся — он брызнул в стороны крошевом, как гнилой орех.
— Нартов, угомони своего медведя! – обратился за помощью Корф.
Нрав свой Михайло уже успел проявить. А еще все знали, что государь, словно бы к своему сыну, относился к Ломоносову. А может и был тот сыном? Многие считали, могло ли так быть. Вот за такие подсчеты бывало Михайло, за честное имя матушки своей, носы и разбивал грамотеям.
— Видишь излом, барон? — Ломоносов схватил Корфа за кружева камзола и ткнул его носом к разбитому металлу. — Он серый! Тут углерода втрое против нормы, да пузыри воздушные! Ты не просто вор, барон. Ты — вредитель. Государь за такие шутки на дыбу вешает.
— Пусти! — завизжал Корф, вырываясь из железной хватки подростка. — Я буду жаловаться в Сенат! Вас сгноят в казематах!
— Жалуйся, — холодно отрезал Нартов, подходя ближе и кладя руку на плечо тяжело дышащему Ломоносову. — Только Сенату я покажу вот этот кусок шлака. И расчеты из государевой тетради. Ты что ли их назвал никчемными?
Барон побледнел. Такую крамолу, если на него повесят ее, можно и не отмыть. И эту слабину почувствовал и Нартов.
— Убирайся, Корф. И если к утру здесь не будет болванки чистого, отборного металла без раковин — я сам приду к тебе домой. С этим же молотом, – сказал он.
Барон, попятившись, едва не споткнулся о порог. Бросив полный ненависти взгляд на гигантскую машину, он выскочил за дверь, сопровождаемый бледными писарями.
В мастерской повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь гудением пламени в горне.
На самом деле, они просто никак не могут найти общий язык. Так бывает, что все радеют за хорошее, стремятся сделать свою работу, но она не идет, как следует. Корф скорее не прижимистый, он правильно ведет документы, выдает по нормам, не более. Разбирался бы сам лучше в металле, так и брака меньше было.
Решение было простое – приставить кого знающего металлы к барону и все наладилось. Но до простого решения тоже нужно было додуматься. А еще и уметь говорить о своих проблемах.
Корф ушел. Нартов тяжело опустился на табурет, закрыв лицо руками в мозолях.
— Ты прав, Михайло. Металл не выдержит. Даже если он пришлет чистый чугун, мы не отольем цилиндр с такой точностью. Песок в формах дает шероховатость. Пар будет уходить мимо поршня. Мы в тупике. Чертежи обогнали наше время на век. И не ведаю я как сие возможно.