Читать «Лекарка генерала-дракона. Истинная из-за Грани» — Мила Северина онлайн
Страница 2 из 2
* * *
Двойня.
Я лежала потом одна, натянув рубашку, положив обе ладони на живот, и считала. Не могла не считать. Это сильнее меня.
Двойня — это риск преждевременных родов. Почти у половины. Двойня — это анемия, потому что двое тянут из матери всё. Двойня — это отёки, давление, преэклампсия, которую в моём мире ловили по анализам и аппаратам, а здесь не поймаешь ничем. Двойня — это второй ребёнок, который после первого может лечь как угодно. Поперёк. Ягодицами. Ногами. Двойня — это кровотечение после родов, потому что матка, растянутая за двоих, не хочет сокращаться.
В моём мире на такой случай есть операционная за стеной. Есть кесарево. Есть анестезиолог, который ругается, но делает. Есть кровь в банке.
Здесь есть я.
А я не могу прооперировать сама себя.
— Ты считаешь, — сказал Рейнар от двери.
Я открыла глаза. Он стоял, привалившись к косяку, огромный, в рабочей рубахе с закатанными рукавами, с пятнами смолы на руках. Строил что-то во дворе с Боргом. Он теперь всё время что-то строил. Лестницу с перилами в нашу башню. Перила вдоль стены. Ещё одни перила. Ларс сказал, что к Солнцевороту Хальвард будет весь в перилах, как приют для немощных старух.
— Ясна сказала? — спросила я.
— Ясна сказала, что слышала два сердца, а потом заплакала и убежала к Ларсу. — Он подошёл. Сел на край кровати. Кровать застонала. — Зверь говорил тебе ещё летом.
— Зверь не повитуха.
— Зверь лучше повитухи. — Он положил ладонь мне на живот, поверх моих рук. Тёплую, тяжёлую. Всю ладонь, от запястья до кончиков пальцев. Живот под ней казался меньше. — Ты считаешь. Я вижу. У тебя между бровей вот такая складка, когда ты считаешь. Что ты считаешь, Анна?
Я хотела сказать: ничего. Хотела отшутиться. Мы оба знали, что так будет проще.
— Всё, что может пойти не так, — сказала я.
Он помолчал.
— Много?
— Много.
— Больше, чем после перевала? — Он чуть улыбнулся. — Когда ты вынимала из меня стекло щипчиками для бровей?
— Тогда я была снаружи, — сказала я. — А теперь я внутри.
Он не ответил. Только наклонился. И прижался лбом к моему животу. Осторожно. Как прижимаются к двери, за которой спят.
— Слушайте, — сказал он животу. Тихо, серьёзно. Тем голосом, которым говорил с Советом. — Это ваш отец. Вы меня ещё не знаете. Но я вас знаю. Вы мне снитесь. — Он помолчал. — Ведите себя хорошо. Не толкайтесь. Не ложитесь поперёк. Слушайтесь мать. Она страшнее меня.
Внутри толкнулось. Справа. Сильно, коротко. Как маленький кулак в дверь.
Рейнар поднял голову. Глаза у него были огромные.
— Это он мне ответил?
— Или она, — сказала я.
— Или она, — повторил он. И вдруг засмеялся. Тихо, беззвучно, плечами. И снова прижался лбом. — Хорошо. Пусть она. Пусть она мне отвечает. Только пусть не ложится поперёк.
Я гладила его по волосам. Чёрным, жёстким, с первыми серебряными нитками на висках, которых весной ещё не было.
И почти не считала.
* * *
К обеду я спустилась на кухню. По новой лестнице. Держась за новые перила. Рейнар шёл сзади, на две ступени ниже, растопырив руки, как будто я была стеклянным кувшином, а он ловил.
— Я хожу по лестницам тридцать четыре года, — сказала я через плечо.
— Двадцать два, — сказал Рейнар.
— Тридцать четыре. Я считаю свои.
— Тело — двадцать два.
— Тело ходило по лестницам двадцать два года и ни разу с них не упало.
— Оно ни разу не носило двоих.
Я остановилась. Повернулась. Он остановился тоже, на две ступени ниже, и наши лица оказались вровень.
— Рейнар Хальвард, — сказала я. — Если ты ещё раз пойдёшь за мной по лестнице с растопыренными руками, я рожу прямо здесь. Назло.
Он посмотрел на меня. Очень серьёзно.
— Здесь неудобно, — сказал он. — Ступени узкие. Иди уже. Я ловлю.
* * *
На кухне было жарко, как в бане, и пахло пирогами. Тильда стояла у печи, огромная, в белом фартуке до пят, и вынимала противни голыми руками. Я давно перестала ей говорить, что так нельзя. Тильда не обжигалась. Тильда была сильнее огня.
У стола сидели Ника и Тимоти. Над одной книгой. Ника водила пальцем по строчке и читала вслух, медленно, по слогам. Тимоти сидел рядом, подперев щёку, и поправлял. С видом страдающего учителя.
— «Дра-кон… взле-тел… над… го-ра-ми»…
— Над горами, — сказал Тим. — Не «го-ра-ми». Горами. Слитно. Это одно слово.
— Я и говорю одно, — огрызнулась Ника.
— Ты говоришь три.
— А ты на Угле до сих пор боком сидишь.
— Я не боком!
— Боком. Йорген сказал.
Тимоти покраснел до ушей. Ника перевернула страницу с победным видом.
Под столом, у ног Ники, лежал Бублик. Огромный, серый, похожий на брошенную шубу. Он лежал так с весны. Всё лето он ходил за Никой по пятам — на конюшню, на стену, в Брод на рынок, к реке. Спал на ней по ночам. Когда Ника уезжала с Тимоти кататься, Бублик садился у ворот и ждал. Тильда говорила, что кот её пасёт.
— Ника уезжает через неделю, — сказала Тильда, не оборачиваясь от печи. — Вы знаете, миледи, что он сделает, когда она уедет?
— Что?
— Залезет к ней в сумку, — сказала Тильда мрачно. — Как к Лиси весной. Я его знаю. Он предатель.
Бублик открыл один жёлтый глаз. Посмотрел на Тильду. Закрыл.
— Не залезет, — сказала я. — Мы будем проверять сумки.
— Он залезет в другую сумку, — сказала Тильда.
* * *
Ника пришла ко мне вечером.
Я сидела в кабинете Рейнара, в его большом кресле у окна, с ногами на скамеечке, — Ясна велела держать ноги повыше, — и разбирала письма. Ника постояла в дверях. Потом вошла. Села на ковёр у моих ног. Как села бы в Котловине на пороге.
— Миледи, — сказала она. — А можно я не поеду?
Я отложила письмо.
— Тебя мама ждёт.
— Я знаю. — Ника смотрела в пол. — Я её хочу видеть. Очень. Я ей писала. Сама. Тим проверял, там всего две ошибки было. — Она помолчала. — Но я хочу и тут. Я хочу учиться. У вас. У Ясны. Я в Броде роды видела, Марфа пустила. Я не испугалась. Почти. — Она подняла на меня глаза. Острые, серьёзные. — В Лирне я опять буду в Котловине.
— В Лирне ты будешь в Доме милосердия, — сказала я. — С мамой. С Тео. С Лиси… — Я осеклась. Лиси возвращалась с нами домой. — С Тео, — повторила я. — Тео будет тебя учить.
— Тео смешной.
— Тео очень хороший лекарь.
— Я знаю. Но он смешной. Он об косяки бьётся, когда леди Изольда входит.
Я засмеялась. Ника — нет.
— Миледи, — сказала она тихо. — А вы ведь после Лирны не домой полетите. Я слышала. Вы с милордом говорили. Вы на остров полетите. На Серый.
Я помолчала.
— Подслушивала?
— Я под столом сидела, — сказала Ника, как будто это всё объясняло. — Там тепло. Возьмите меня. Я пригожусь. Я везде пролезу. Я свистеть умею.
— Нет, Ника.
— Почему?
— Потому что я не знаю, что там, — сказала я честно. — А когда я не знаю, что там, я не беру туда детей.
Ника смотрела на меня долго. Потом кивнула. Не согласилась — просто приняла. Как принимают погоду.
— Тогда возвращайтесь, — сказала она. — Обе.
— Обе?
Ника показала подбородком на мой живот.
— Там девчонка, — сказала она уверенно. — Одна точно. Я знаю. Девчонки всегда сильнее толкаются.
* * *
Письмо от Изольды пришло на следующий день. С королевским гонцом, вместе с письмом короля к Рейнару. Король звал Рейнара на Совет в Лирну — по делам Восточной марки. Это мы ждали.
Изольдино письмо было толстым. Три листа, исписанных мелким, острым, наклонным почерком. Почерком человека, которого долго учили писать красиво, а потом он научился писать быстро.
«Леди Хальвард.
Деловое сначала. Дом милосердия в порядке. Больных сорок два, ни одного от корчи. Сестёр тридцать девять. Расходы за лето — в отчёте, приложен. Мыло — в пределах разумного. Целитель Вальм с этим не согласен.
Теперь не деловое.
Я всё лето читала книжку отца. Девятую. Ту, что взяли на суде. Король вернул её мне после суда — сказал, что это моё наследство. Смешно. Других у меня нет.
Я читала её не так, как читали на суде. На суде читали последние страницы. Я читала с начала. Книжка ведётся двенадцать лет. Отец пишет мало. Буквы, цифры, два-три слова. Почти всё я поняла. Кроме одного.
„О.“.
„О.“ встречается каждый месяц. Двенадцать лет. Без пропусков. Вот так:
„О. — восток, сорок — получено 200“.
И раз в полгода:
„О. — стекло, арсенал — дано 900“.
Каждый месяц — двести золотых. Сто сорок четыре раза. Двадцать восемь тысяч восемьсот. Это больше, чем горелое зерно. Это больше всего, что есть в книжке.
Я не понимала, что такое „восток, сорок“. Пока не нашла на одной странице, сбоку, мелко, его почерком: „остров — кор. в ночь на новолуние“.
Остров. Корабль. Новолуние.
„О.“ — это Обитель. Или настоятель Обители. Его зовут Ольм. Я узнавала.
Каждый месяц с Серого острова на восток уходят сорок. И отец получает за это двести золотых. И раз в полгода платит девятьсот за стекло, которое уходит в арсенал.
Я не знаю, что такое „сорок“. Сорок чего. Я думаю, что знаю. Я не хочу это писать.
От смотрителя Строга вам было письмо на Летнее Пламя? Мне Тео сказал, вы ему писали, что было. Больше не было? Мне кажется, вам стоит это знать.
Магистериум в конце лета выбрал нового Первого магистра. Гедеона Варра. Старик. Тихий. Пахнет лавандой. У отца в книжке есть „Г. В.“ — трижды, двенадцать лет назад, — „дано 500“. Я не знаю, тот ли это Г. В. Я никогда ничего не знаю наверняка. Я только считаю.
Тео передаёт поклон. Тео просил написать, что он вам кланяется „низко и благодарно“. Я не стала. Это глупо звучит.
Лиси считает дни до вашего прилёта. Ника пусть привезёт свою кошку. Шучу. Кот ваш. Не привозите.
И. (урождённая В.)»
* * *
Я перечитала письмо три раза. Потом отдала Рейнару. Он читал стоя, у окна, и я видела, как каменеет его лицо. Как на скулах проступают желваки. Как в глазах разгорается золото — медленно, тяжело.
— Сорок, — сказал он наконец.
— Сорок, — сказала я.
— Каждый месяц.
— Двенадцать лет. Это то, что в книжке. А книжка девятая. Восемь он сжёг.
Рейнар молчал.
— Строг писал: их сотни, — сказала я. — В нижних залах. Сотни, Рейнар. А если сорок каждый месяц уходят — то сколько их было? Сколько их прошло через этот остров за сто лет?
— Строг больше не писал, — сказал Рейнар.
— Пять недель.
— Ты ему отвечала.
— Дважды. С гонцом Совета до Сольвика. Оттуда — рыбаки. — Я помолчала. — Ни ответа. Ни слова. Строг всегда отвечает, Рейнар. Даже когда отвечать нечего. Он пишет: «Получил. Строг». Два слова. Он такой.
Рейнар положил письмо на стол. Аккуратно, как кладут что-то, что может вспыхнуть.
— Через неделю летим в Лирну, — сказал он. — Отвезём Нику. Заберём Лиси. Я на Совет к королю. А потом…
— А потом на остров.
— А потом я на остров, — сказал он. — Ты останешься в Лирне. В Доме милосердия. С Тео, с Лиси, с Изольдой. Там стены, там стража, там…
— Рейнар.
— Анна, ты на пятом месяце. С двойней. Ты сама сказала: всё, что может пойти не так. Много. Больше, чем после перевала.
— Я сказала.
— Тогда…
— Ты тоже сказал, — перебила я. — На Летнее Пламя. У реки. Я сказала, что хочу на Серый остров. Я ждала, что ты скажешь: нельзя. А ты сказал…
Он закрыл глаза.
— «Летим вместе», — сказал он.
— «Летим вместе».
— Я тогда не знал, что их двое.
— Знал, — сказала я. — Зверь пел троим. Ты сам мне сказал в то же утро.
Рейнар открыл глаза. Посмотрел на меня. Долго. И я видела, как он борется. Как генерал Северной армии, который всю жизнь знал, что делать, — стоит у окна и не знает.
— Там люди, Рейнар, — сказала я тихо. — Такие, как я. Сотни. Без солнца. В ошейниках. Строг молчит пять недель. А я — лекарка. И я — такая, как они. Если не я, то кто?
Он долго молчал.
— Мы решим в Лирне, — сказал он наконец.
Это значило: да. Мы оба это знали.
* * *
Ночью я проснулась от того, что Рейнар сидел на кровати.
Не лежал. Сидел. Прямой, напряжённый, с поднятой головой. Как зверь, который услышал в лесу шорох.
— Что? — спросила я.
— Тихо.
Я прислушалась. Ничего. Ветер в бойницах. Река внизу, под скалой. Где-то во дворе — собака.
— Рейнар, что…
— Дракон, — сказал он. — Летит. С востока. Низко. — Он вдруг встал. Резко. — Он падает, Анна. Он падает.
Он был уже у двери, когда я услышала. Сначала далёкий звук. Не рёв — хрип. Как кашель огромных лёгких. Потом — хлопанье крыльев. Неровное, рваное, неправильное. Как будто одно крыло било, а другое не слушалось.
Потом удар.
Тяжёлый, глухой, такой, что дрогнули стёкла. Где-то за стеной, на Драконьей площадке у западной башни.
Затрубил рог.
Я натягивала платье, не попадая в рукава. Живот мешал. Я никогда не думала, что живот может мешать одеваться. Пять месяцев. Ещё четыре.
Когда я выбежала на стену — по ступеням, держась за перила, кляня перила и себя, — на Драконьей площадке уже горели факелы.
Там лежал дракон.
Золотой. Молодой, тонкий, длинношеий. Он лежал на боку, раскинув крылья, и тяжело, со свистом, дышал. А в когтях у него — я видела в свете факелов — был человек. Завёрнутый в плащ. Неподвижный.
Золотой дракон разжал когти. Медленно. Очень бережно. Человек скатился на камни.
А потом свет. Золотой. И на площадке, на коленях, вместо дракона — юноша. Голый, худой, светловолосый. Весь мокрый от пота. Он поднял голову.
Бьярни. Младший из братьев Таль.
— Лекарку, — прохрипел он. Увидел меня на ступенях. — Миледи. Миледи…
Я уже шла. Быстро. Так быстро, как позволял живот.
Человек на камнях был рыжий. Веснушчатый. С лицом, белым, как мел. Хьяльмар. Его глаза были закрыты. Плащ на левом бедре промок насквозь — тёмным. А из бедра, сквозь мокрую ткань, торчал обломок стрелы.
Рейнар был уже рядом. На коленях. Он откинул плащ. И я увидела, как его рука замерла в воздухе. Не дотронулась. Отдёрнулась.
— Стекло, — сказал Рейнар. Глухо. — Я чувствую отсюда. Зверь… глохнет.
— Целители не видят, — выдохнул Бьярни. Он стоял на коленях, его трясло. Гуннара тут не было, плаща тоже, и Гримсон, подоспевший откуда-то сбоку, накинул на него свой. — Нигде. Никто. Только вы, миледи. Я летел два дня. Он… он не мог обернуться. Со стеклом. Я нёс. Два дня.
Я опустилась на колени рядом с Хьяльмаром. Тяжело. Живот упёрся в бёдра. Взяла его руку. Холодная. Пульс — частый, слабый, нитевидный. Но есть.
— Кто? — спросил Рейнар. — Где?
— Соляной тракт, — сказал Бьярни. — Восточная марка. Мы смотрели обозы. По слову короля. — Он сглотнул. — Там шли телеги. С востока. С чёрным стеклом. Много. И с запада — на восток — шли люди. В цепях. Сорок. Мы считали. Хьяльмар спустился ниже. Посмотреть. Хотел видеть лица.
Он закрыл глаза.
— Их охраняли люди Борна, — сказал он. — Маркграфа. Они стреляли. Стеклом.
Хьяльмар вдруг пошевелился. Застонал. Открыл глаза. Мутные, невидящие. Посмотрел куда-то сквозь меня. Губы у него шевелились.
Я наклонилась.
— Они пели, — прошептал Хьяльмар. — В цепях. Пели. На чужом языке. Одна… одна женщина… пела…
Он закрыл глаза. И сквозь стиснутые зубы, хрипло, еле слышно, стал напевать мотив.
Пять нот. Шесть. Тихих. Медленных. Простых.
И меня как будто ударили в грудь.
Я знала эту песню. Я знала её раньше, чем знала своё имя. Мне её пела мама. В Сосновке. Зимой. Когда за окном мело, а печь трещала, и я засыпала под её руку на своей голове.
Колыбельную.
Хьяльмар замолчал. Голова его откинулась на камни.
Я сидела на коленях на Драконьей площадке Хальварда, в одном платье, на ночном ветру, с ладонью на холодном лбу рыжего дракона. И не могла дышать.
— Анна? — сказал Рейнар. — Анна, что?
— Они из моего мира, — сказала я. Голос был чужой. — Рейнар. Те, в цепях. Они из моего мира.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.