Читать «Знамение змиево» — Елизавета Дворецкая онлайн
Страница 5 из 6
Слушая Марьицу и раздумывая обо всех этих чудесах, Воята не замечал, как темнеет, и вдруг обнаружил, что свет костра окружен плотной стеной тьмы. Стряхнув мечтания о небесных красотах, Воята сел прямо и внимательно огляделся. Пора была возвращаться в явь. Взошла луна, повисла над верхушками елей – почти полная, чуть подтаявшая с одного боку, будто какой-то хитрый волчок откусил кусочек. Отсюда, из лога, она казалась еще более далекой.
Поблизости раздался стон. Воята резко оглянулся, но поначалу ничего не увидел. Потом заметил, как в темноте, в нескольких шагах от него, что-то шевелится у самой земли. Он подошел ближе, вгляделся, держа перед собой горящий сук из костра.
На земле обнаружился кусок белой ткани, вроде рваного полотенца, усеянный темными пятнами. Полотенце дергалось, напоминая змею с поврежденным хребтом, которая хочет, не может ползти.
В изумлении Воята сделал еще полшага к странному полотенцу… и тут оно бросилось на него. Исчезли судорожные бесполезные движения – рваное полотно метнулось в лицо, ударило мокрым, холодным, липким краем, окутало мерзкой вонью застоявшейся крови, обвилось вокруг шеи и принялось душить.
Отшатнувшись назад, Воята обеими руками вцепился в мерзкую тварь, силясь оторвать от себя. Затрещали нитки, но ладони скользили по влажному, полугнилому полотну, в котором откуда-то была силища живого – то есть совсем неживого – существа.
«Отче наш!» – как призыв о помощи, мелькнуло в мыслях, но все дальнейшее из памяти выскочило. Пыхтя – дышать под воняющим старой кровью полотном было почти невозможно, – напрягая все силы, Воята дергал его, борясь за каждый глоток воздуха.
Испуганный, взволнованный девичий голос принялся читать «Отче наш» – один раз, другой, третий. По мере чтения силы мерзкого полотна ослабевали; наконец Воята сорвал его с шеи и с размаху швырнул в костер.
Раздался истошный вопль – ни одно живое существо, даже брошенное в огонь, так кричать не может. Вопль был глухой и притом пронзительный, утробный, рокочущий, булькающий, будто кто-то захлебывался в болоте, а над ним лопались пузыри. Зажав руками уши, Воята наклонился и на миг будто потерял сознание.
Очнулся, когда все стихло. В костре догорало полотно – по нему бегало сине-зеленое пламя, прожигая новые дыры.
Когда синий огонь угас, Воята выпрямился, стараясь отдышаться. Несмотря на холод осенней ночи, он был весь в поту. Руки, лицо, шея, одежда – все воняло протухшей кровью. Воята потер ладони о влажный мох. Взял кусок мха, перемешанного с хвоей, старательно вытер лицо и шею. Стало полегче.
– Зачем же ты из круга вышел! – упрекнул его дрожащий от испуга девичий голос. – Пока ты в кругу – они тебя не достанут. А как вышел – едва не пропал!
– Спасибо тебе, Марьица. – Воята перевел дух и опомнился. – Что помогла.
– Я-то помогла. А ты сам-то думай, – обиженно ответила Марьица. – Я девчоночка маленькая, куда мне такую жуть видеть!
Отдышавшись, Воята подложил сучьев в костер. Охватила дрожь: очень хорошо помнилось прикосновение к коже холодного, липкого, вонючего полотна. Вот он дурак-то, что из сам круга вышел! Если бы не Марьица, мог бы сгинуть, и Евангелие бы не помогло. Пришел бы завтра поутру Радша со своим кулем – а вот и косточки…
Охватив сухие еловые сучья, пламя вскинулось, круг света стал шире. И Воята увидел, что снова не один. В пяти шагах от него стоял давешний знакомец – тот упырь, что лез в оконце Меркушкиной избы. Воята вздрогнул от неожиданности, весь собрался, но сильного страха не ощутил – это чудо мерзкое он уже видел. Правда, теперь между ними не было стены избы, а была лишь незримая преграда поверх проведенной веретеном черты. Хватит ли у нее прочности задержать упыря?
Упырь стоял вроде бы неподвижно, опустив руки, но все же приближался – чуть заметно перебирая ногами, делая малюсенькие шажки. Приглядевшись, Воята поразился, как тот огромен. Он и сам был ростом не обижен, но упырь не уступил бы матером медведю, вставшему на дыбы. Широченный, так что туловище его напоминало мешок, он был и выше, и крупнее Вояты, и у того толкнулся в душу страх. Противник был если не сильнее, то уж точно тяжелее, а разделяла их… невидимая черта и сила слова божьего.
На всякий случай Воята попятился внутрь круга, подальше под хвойную кровлю шалаша. Нет уж, больше он такой глупости не сделает, из-за черты не выйдет.
Упырь не сводил с него взгляда. На распухшем, болезненно-красном лицо отражалось предвкушение, он облизывался длинным языком, доставая чуть ли не до глаз, словно пес.
– Читай! – шепнула Марьица.
– М-м-м… Отче наш… – начал Воята несколько заплетающимся языком.
– «Живый в помощи Выяшняго» читай!
Воята послушно начал, но застрял на первых трех словах, и Марьице пришлось ему подсказывать. Одно дело – читать в церкви, или над покойником, смирно лежащим под образами, или даже когда ты сидишь в избе, а в оконце скребется невесть какая пакость. Но другое дело – когда эта пакость стоит от тебя уже в трех шагах и облизывается в жажде твоей крови. Пробирало холодом, который не мог отогнать жар близкого костра; отблески огня играли на морде упыря, делая ее еще более мерзкой. Под этим жадным взглядом Воята себя самого ощущал каким-то легковесным, как тень, прозрачным. Вот-вот эти длинные руки с узловатыми пальцами, из которых каждый жил своей жизнью, будто красный толстый червь, протянутся к нему, удлиняясь на глазах, вопьются в горло… Воята не мог отогнать это мысленное зрелище, и слова псалма ускользали из памяти.
– «На аспида и василиска наступиша, и попереши льва и змия…» – подсказывала Марьица дрожащим, явно испуганным голосом, и голос Вояты повторявший за нею, звучал не намного тверже.
«Аспид и василиск» не остался глух к словам псалма. По мере того как Воята и Марьица читали на два голоса, упырь все больше проявлял беспокойства и нетерпения; он не мог идти вперед, упершись в невидимую стену, но теперь стал биться об нее всем раздутым телом, царапал руками незримую преграду, давил, как было видно, со всей силы, упираясь брюхом. Трудно было верить, что она выдержит; Воята всем существом ощущал, что только произносимые им слова укрепляют эту стену. Замолчи он – она рухнет.
– Давай, Марьица, подсказывай! – воскликнул он, а сам принялся снова за «Отче наш», лишь бы не молчать. – Другой псалом давай!
– Господь просвещение мое и спаситель мой, кого убоюся?[18] – снова начала Марьица. – Господь защититель живота моего, от кого устрашуся?
При этих словах упырь скорчился, красная морда его наполнилась яростью; он отошел на несколько шагов, а потом резко бросил тушу вперед, надеясь пробить стену с разгона. Воята дрогнул и отшатнулся, чуть не упал, так что на миг потерял упыря из вида. И вот тут его пронзил, как ледяное копье, ужас: а вдруг у того получилось? Вдруг он возникнет сейчас вот тут, вплотную?
Мигом Воята ощутил, как беспредельна ночная тьма, как огромен и безмолвен лес, как далеко отсюда до человеческого жилья. Да и жилье не очень-то помогло бы: сам видел, как этот гад ломился в избу прямо в самом Сумежье.
– Читай! – в ужасе взвизгнула Марьица.
Воята снова шагнул вперед, торопясь увидеть, насколько упырь далеко. Тот оставался за чертой, но припал к ней всей тушей и яростно щелкал зубами. Воята слышал это щелканье и с трудом отгонял ощущение, как эти зубы впиваются в горло.
Эх, какое бы оружие! Копье-рогатину, с какой ходят на охоту. Попадись ему сейчас в руки, так бы и пырнул толстое брюхо упыря, полное крови!
– Читай, дубина! – опять закричала Марьица.
Но Воята не мог собраться с мыслями. Мельком вспомнился рассказ отец Касьяна: и он ходил сюда отчитывать упырей, и его предшественник, отец Ерон. Они тоже видели все это. Они так же от страха забывали давно затверженные молитвы, и страх толкал их бежать отсюда – куда угодно, лишь бы подальше, лишь бы на несколько мгновений увеличить расстояние между собой и упырем…
Маловерный! Зачем ты усомнился?
Бежать нельзя, надо что-то делать. Но растерянность была словно пропасть, куда Воята неудержимо соскальзывал по крутому обрыву, и не мог зацепиться ни за одну стоящую мысль.
– Услыши, господи, глас мой, имже воззвах: помилуй мя и услыши мя, – заговорил рядом чей-то новый голос.
Воята, даже не думая, что это, ухватился за подсказку, как утопающий за веревку, и горячо заговорил:
– Помилуй мя и услыши мя…
– Тебе рече сердце мое, господа взыщу…
– Тебе рече сердце мое, господа взыщу…
– Тебе рече сердце мое, господа взыщу… – оживившись, радостно подхватила Марьица.
Втроем – Воята и два бесплотных голоса у него над головой, – они дочли псалом до конца.
– Потерпи господа, мужайся и да крепися сердце твое, и потерпи господа![19]
Даже красиво, успел мысленно отметить Воята – его молодой голос, другой мужской – потише и поглуше, и звонкий голос девчонки, полный ликования.
Едва прозвучали последние слова, как с упырем случилось нечто. Он присел, выпучил глаза, разинул пасть, раскинул руки. Глаза его погасли, морда почернела. Он вдруг разом стал вдвое толще... а затем лопнул. Волна черной крови ударила в невидимую стену и сползла по ней наземь.
И ничего не осталось. Вскипела вонь, будто рядом вылили бочку протухшей крови – да так оно и было. И только черное, влажно блестящее огромное пятно в трех шагах перед костром.
– Вот так комар, пес его в душу… – почти беззвучно прошептал Воята, не веря, что гада избыли.
Но тут же глаз уловил в стороне новое движение. Он повернул голову – к нему приближался второй упырь, тот, кого он застал уже в избе Меркушки. По-прежнему маленького роста, тот шел крадучись, а выглядел еще хуже, чем в тот раз. Темные мешки под огромными глазами навыкате стали еще больше, вместо носа теперь зиял черный провал, брови исчезли, зато рот, огромный, красный и влажный, был открыт, и из него стекала кровь. Казалось, упырь переполнен ею, она не вмещается в его тщедушное тельце и вытекает, как из налитого через край кувшина. Кровь лилась изо рта на горло и грудь упыря, прокладывала красно-черную дорожку по его белой погребальной одежде – рубахе и портам.
– М-Марьица! – окликнул Воята.
Надо читать, но все затверженные с детства псалмы из памяти как ветром сдуло.
– Благословлю господа на всякое время, выну хвала его во устех моих[20]… – послушно начала Марьица.
В ее звонком голоске слышались и страх, и торжество, и гордость – она почувствовала себя могучим воином, первым из строя вступающим в бой.
– Благословлю господа… – громче начал Воята повторять за нею.
А повторяя, думал: видно, то же опустошение памяти случалось и с другими; страх съел из головы всю науку, оставил бегство как единственное средство. И никто не подсказал… Как же подсобил ему господь, послав Марьицу!
Тощий упырь был уже у круга, когда его настигли эти словесные стрелы. Остановившись, он замялся, потом сел наземь, потом опять вскочил. И вдруг… снял с себя голову, размахнулся и швырнул ее в Вояту, будто шапку!
Воята отскочил, едва не упав и не обрушив свой довольно хлипкий навес. Марьица завизжала. Упыриная голова ударилась о невидимую стену и упала наземь. Глаза ее по-прежнему смотрели на Вояту, зубы щелкали. И только глухой, печальный мужской голос продолжал читать:
– Многи скорби праведным, и от всех их избавит я господь…
– Многи скорби… праведным… – подхватил Воята, стоя на четвереньках и самому себе напоминая какую-то очень благочестивую овцу, если такие бывают. Он задыхался и никак не мог унять бешеное биение сердца. – Хранит господь вся кости их, ни едина от них… сокрушится…
Еще немного такого, подумалось ему, и своих костей не соберешь. Воята с трудом встал на ноги, опираясь на кучу сушняка. Торопливо подбросил в огонь: угасающий свет прятал он него даже то, что находилось в трех-четырех шагах, а, как ни жутки были зрелища упыриных натисков, не видеть ничего было бы еще хуже.
Безголовое упыриное тело лежало ничком, вытянув руки вперед, и его тонкие пальцы касались невидимой стены. Воята понаблюдал за ним – упырь не шевелился.
Глянув в сторону, он обнаружил, что мерзкая бабка опять вылезла и сидит на земле в шаге перед чертой. Поймав его взгляд, она заерзала и умильно ему улыбнулась, как любимому внучку – провалившийся рот ее напоминал трещину в коряге. Поманила сухой ручкой, будто говоря: иди со мной, что покажу!
– Хрен тебе, аспидова мать! – прямо ответил ей Воята.
Но, хоть враги и выглядели безобидными, теперь их было сразу двое, и это не нравилось Вояте. Он никак не мог отдышаться; на груди будто лежал тяжелый холодный камень, давил на сердце. Неподвижность и беспомощность томили. Невыносимо хотелось взять в руки что-нибудь тяжелое – да хотя бы вон то суковатое полено – шагнуть к старушонке да со всего маху у… угостить ее по темечку, чтобы мокрое место осталось!
Будто услышав его мысли, старушонка опять поерзала и погрозила ему пальцем, хихикая. Дескать: все про тебя знаю! Борясь с искушением, Воята отвернулся… и увидел еще одного гостя.
Прямо на свет огня медленно шел мужик средних лет, с круглой коротко стриженной головой, в белой одежде, как все прочие, с лицом грубым и свирепым. Курносый нос, клочковатая борода, дикие злые глаза придавали ему вид разбойника. Раскинув руки, он пошевеливал пальцами, будто хотел кого-то схватить.
Воята встал с кучи хвороста, на которой сидел, отдыхая, и шагнул к черте.
– Читай! – напомнила Марьица.
– Не ревнуй лукавнующим, ниже завиди творящим беззаконие, – начал Воята первое, что пришло в голову[21]. – Зане яко трава скоро изсшут, и яко зелие злака скоро отпадут…
Лихой упырь подобрался к самой черте. Стал двигать плечами, размахивать руками, приседать – словом, разминаться. В этих движениях Воята увидел немало знакомого – и сам он, и его противники делали так перед началом стеношного боя. Едва удержался, чтобы не начать то же самое – ясно же, что вот-вот будет драка!
– Читай, не балуй! – строго напомнила Марьица; суровость не вязалась с тонким голоском небольшой девчонки и казалась смешной.
Однако Воята уже привык повиноваться этому голосу и, отчасти опомнившись, продолжил читать.
А лихой упырь не унимался: теперь он то размахивался, то потрясал кулаками, явно давая понять Вояте: вот сейчас я тебя угощу! Сейчас наваляю! Мокрое место оставлю! Кулаки Вояты сжимались сами собой: он видел очень привычное зрелище, тело и дух его отвечали на вызов, как привыкли.
Упырь вдруг бросился на него, занесши кулак для удара; Воята рванул навстречу… зацепился ногой за сучок и рухнул наземь.
– Ах ты…
Чуть не до крови прикусив губу, чтобы не мешать матерную брань с божьим словом, Воята принудил себя молчать. Овчинный кожух отчасти смягчил падение, но все тело гудело от удара о землю, в голове мутилось, перед глазами плыли огненные пятна. Шапка слетела. И упал он слишком близко от огня – того гляди, волосы вспыхнут!
– Читай, читай, читай! – неотступно верещала Марьица, в голосе ее был и гнев, и испуг.
– Зане… мышцы… грешных… – Воята задыхался и с трудом выталкивал слова, не понимая смысла, – сокрушатся… утверждает же… праведныя… господь…
Он лежал на земле, под лапчатым сводом шалаша, между костром и кучей хвороста, а вокруг была тьма. И перед глазами – тьма. С трудом Воята перевернулся на спину, чтобы не тыкаться лицом во влажную холодную хвою.
– Весть господь пути непорочных… – требовательным голосом подсказывала Марьица, но слышно было, что ее тонкий голос вот-вот обломится и сорвется в отчаянный плач.
– И достояние их во веки будет… – поддержал ее глухой мужской голос, и печаль в нем стала сильнее.
– Во веки… будет…
Кряхтя, Воята сел. Лихой упырь прыгал возле самой черты, кривляясь и всячески выражая презрение, будто сам, своей рукой поверг Вояту на землю и теперь ждет, поднимется ли соперник – лежачего-то не бьют.
Вояте и раньше приходилось падать, но он всегда вставал, если только хватало сил. Упираясь о землю руками, он встал на колени, шатаясь и стараясь поймать равновесие. Ощущения были такие, будто его дубиной по голове оглоушили. А тут еще Марьица: читай, читай! «Да пошла ты»… – мелькнуло в мыслях. Чувства бойца призывали забыть обо всем, когда в двух шагах выделывается наглый соперник, воображающий себя победителем. Дескать, не встанешь, слабак! А встанешь, я тебя еще не так отделаю!
Цепляясь за кучу хвороста, Воята с трудом поднялся. Его тянуло навстречу упырю, который делал выпады в его сторону, но сердце бухало в груди, как молот по наковальне, дыхание вырывалось со свистом, в голове стоял гул, будто какой-то мелкий бес колотил там в железное било. Сквозь это все с трудом пробивались слова псалма, читаемые тонким девичьим и глухим мужским голосом.
– Не ходи к нему! – между словами псалма выкрикивала Марьица. – Он тебя нарочно манит!
– На задор берет! – подтвердил мужской голос.
Услышав это, Воята отчасти опомнился. Каждый миг его жег стыд, что он не принимает вызова, но пробилось осознание: упырь выманивает его из круга. Воята снова сел, не глядя на упыря и стараясь повторять за Марьицей:
– Видех нечестиваго превозносящася и высящася яко кедры Ливанския…[22]
Воята все же глянул на упыря, который, хоть и не дотягивал до ливанского кедра, но явно превозносился над ним.
– И мимо идох! – С нажимом выговорив эти слова, Воята с выразительным презрением отвернулся. – И се, не бе, и взысках его, и не обретеся место его…
Некоторое время они читали втроем. Воята даже отчасти отдышался и успел понять, что с ним что-то не в порядке. Парень молодой и сильный, от обычной драки он уже пришел бы в себя, а теперь не мог: в ушах шумело, сердце бухало, а стоило прикрыть глаза – вспыхивали пламенные выплески.
Будет ли конец этой ночи! Казалось, он уже год сидит здесь. Ночной холод пробирался под овчинный кожух, рассыпа́л мурашки по разгоряченной коже. Пламя костра улеглось, но не было сил поднять руки и подкинуть сучьев. Подумалось: проклят он, Воята, не настанет этой ночи конец, так и будет вечно сидеть в пятне дрожащего света от гаснущего костра, а вокруг будут толпиться упыри. Все больше и больше полезет их из нечистой, проклятой земли, и станет их много, как деревьев в бескрайнем лесу... И те подойдут, которых в поганские времена здесь жгли… Рассвет никогда не настанет, никто из живых не придет, даже Радша с его кулем. А в логу мрак, только светятся здесь и там сизые огни…
Приглядевшись, Воята понял, что это мерцают загородки: новые – стоя во весь рост, и старые – лежащие кучей кольев. В темноте стало лучше видно, как их много – десятка два. При свете дня иные, давно упавшие, рассыпавшиеся в труху, заросшие папоротником, были и не заметны, а теперь сизое свечение выдавало гнездилище еще одного упыря. И еще, и еще… Сколько же их тут набралось за двести лет!
Зря он стал приглядываться… Едва осознав, что в логу десятка два нечистых погребений, Воята вдруг увидел и всех их обитателей. Неясные фигуры – побольше и поменьше, – подтягивались на свет костра. Иные шли во весь рост, иные пробирались пригнувшись, будто стараясь остаться незамеченными, а иные ковыляли и ползли, волоча конечности. Тот первый упырь, что лопнул, мог перед ними считаться красавцем. Эти, лежавшие под грудой кольев давно, не получавшие пищи, кою не хватало сил достать, пришли в самое жалкое состояние. Одни были тощие, сухие, обтянутые бурой кожей; другие на ходу рассыпа́лись, теряя кости, которым было не на чем держаться, но упорно продолжали двигаться на свет костра.
– Ма-атерь Пресвятая Богородица… – с оторопью пробормотала Марьица.
Воята вгляделся – и дыхание перехватило. Его не слишком – после уже увиденного – пугали старые упыри, похожие на человечков, связанных детьми из прутиков. Но меж них к нему приближался… Этот упырь был очень похож на обычного человека. Мужчина лет шестидесяти, рослый, горделивого вида, с длинной седой бородой и седыми, длинными, густыми волосами. На нем было облачение священника – кое-где висящее клочьями, но достаточно целое, чтобы его узнать: фелонь, далматика, стихарь, камизион… Руками новый гость совершал такие движения, будто держал кадило. Но кое-что заметно отличало его от обычного священника – глаза его были закрыты, а лицо темно, налито синей кровью.
И тут Воята догадался, кто это. Отец Македон.
Страх исчез, вытесненный важной мыслью.
– Отче Македоне! – Воята встал на ноги и сделал шаг к черте. – Слышишь ли меня? Раз уж ты пришел, открой: где книги? Где книги старца Панфирия? Они были у тебя, ты знаешь! Апостол, Псалтирь…
К его изумлению, отец Македон кивнул. Глаза его были по-прежнему закрыты, но руки замерли… и в них появились две книги – огромные и тяжелые, так что он с трудом их удерживал. Переплеты были покрыты золочеными узорными пластинами с разными самоцветами; при свете огня это сверкало так, что резало воспаленные глаза Вояты, и тот невольно прикрылся рукой, как от слишком яркого солнца. Казалось, не решишься и притронуться к такой книге, а если все же сумеешь открыть – благодать вырвется оттуда и разольется в воздухе, как солнечный свет.
От сияния этих книг в мрачном логу стало светло как днем. Невозможно было смотреть ни на что, кроме двух золотых солнц в руках отца Македона. Самоцветы переливались звездами – красные, синие, белые, зеленые, лиловые, – играли радугой небесной. Не в силах отвести от них глаз, Воята позабыл, где находится и чему только что был свидетелем.
Не открывая глаз, синеликий священник кивал ему, подзывая к себе. Воята колебался: это же книги! Те самые! Сколько он думал о них – и вот видит воочию! Где-то на краю разума сидела мысль об опасности, но так же он понимал, что другого случая добыть их может не представиться.
– Читай! – пискнула над ухом Марьица. – Евангелие читай!
Евангелие читай… Над иереями читают Евангелие… Ведь отец Македон давно мертв… Для этого Воята сюда пришел, для этого отец Касьян доверил ему свое Евангелие… Вот оно лежит, на коробе возле костра… на верхнюю крышку переплета уже налетело немного пепла…
Будто учуяв его мысли, отец Македон попятился. Сияние книг в его руках приугасло. Воята невольно подался ближе к черте, боясь, что тьма поглотит книги и он больше их не увидит. Отец Македон приглашающе кивал ему. Воята колебался.
Отец Македон сел на землю, положил одну книгу на колени, раскрыл ее и начал читать – по-прежнему не открывая глаз. Воята видел, как шевелятся его черные губы в седой бороде, но не слышал ни слова.
Прочие упыри вдруг пришли в движение. Старушонка подсеменила поближе, все с тем же выражением хитрой, хищной радости на мелком личике; поднялся безголовый и прямо так, без головы, встал на ноги; драчун-задира перестал прыгать и махать кулаками и повернулся к отцу Македону.
Сквозь гул в ушах до Вояты начали доходить какие-то звуки. Красивый, умеренно-низкий мужской голос читал что-то, но, хотя Воята довольно ясно различал слова, понять не мог ни одного. Читали будто не на русском языке… и не на греческом, греческого Воята не понимал, но на слух узнал бы. Однако выражение этой речи было ему знакомо: ровное, напевное, учительное… так иереи читают Евангелие…
Упыри уже все собрались к отцу Македону – все до одного, даже те, кто сохранил лишь несколько костей. Встав вокруг него толпой, они стали кланяться, кто как мог, раскачиваться, иные, имеющие ноги, взялись подрыгивать, будто в пляске. Морды кривились – чтение радовало их. Голос отца Македона звучал все громче, все торжественнее. По-прежнему Воята не понимал ни слова, но каждое из них падало на грудь, будто камень.
– Читай, дубина! – отчаянно пищала Марьица. – Евангелие читай! Он наоборот читает, а ты правильно читай!
Священная книга затрепетала, будто ее силился открыть кто-то, чьим рукам тяжелая верхняя крышка не давалась.
Отец Македон все читал, и теперь голос его отдавался шумом и воем в вершинах елей. Сияние вокруг него все темнело, книга в его руках обернулась черным солнцем. Упыри подняли вой; этот вой забирался в самую душу. Не в силах стоять, Воята упал на колени, закрыл лицо руками. Неведомая сила тянула его вперед, к отцу Македону и его книгам. Что-то кричала Марьица, но ее голосок тонул в этом гуле, будто комариный писк в реве бури.
В поисках опоры Воята ухватился за что-то и ощутил под рукой твердую старую кожу. Это Евангелие. Он передвинулся ближе, дрожащими руками поднял крышку. Костер почти угас, но буквы на старом пергаменте слегка светились, и он видел их довольно ясно.
– Сыне, да не прельстят тебе мужи нечестивии, ниже да восхощеши, аще помолят тя, глаголающе: иди с нами, приобися крове, скрыем же в землю мужа праведна неправедно: пожрем же его якожде ад жива, и возмем память его от земли…[23]
Именно так все и происходило; при первых же прочитанных словах в мыслях Вояты прояснилось. Его прельщали бесы, норовя отнять разум и память, утащить живым в ад. Он читал, голос его креп, заглушая вопли упырей и чтение отца Македона.
Все больше приходя в себя, изредка Воята бросал взгляд вперед. Сияние книг в руках мертвеца все меркло, а сам он все удалялся. Вместе с ним пятились прочие упыри. Иные, самые слабые, лежали грудой костей.
– Аще бо премудрость призовеши и разуму даси гласъ твой, чувство же взыщеши великимъ гласомъ, и аще взыщеши ея яко сребра, и якоже сокровища испытаеши ю: тогда уразумееши страхъ господень и познание божие обрящеши…[24]
Бросив еще один взгляд, Воята увидел, что отец Македон стоит возле загородки из кольев – видимо, это было его обиталище. Вот он протянул Вояте книгу и так замер.
У Вояты перехватило дыхание. Мертвец в последний раз предлагал ему свой дар… казалось, сделай несколько шагов, протяни руки, возьми…
Навалилось такое оцепенение, что Воята не мог ни двинуться, ни шевельнуть языком, ни даже вздохнуть…
Показалось, что он уже умер – душа отделяется от тела и больше не способна им управлять…
Давящую тишину вспорол крик петуха.
Резкий, пронзительный, он потряс Вояту, как удар. Покачнувшись, он закрыл глаза и без сил повалился лицом на раскрытую книгу.
… Очнулся оттого, что кто-то осторожно теребил его за плечо. В ужасе от этого касания, Воята подпрыгнул и открыл глаза, одновременно отшатываясь. Он хорошо помнил все, что было совсем недавно. Пока он спал, кто-то из этих пролез за черту? Его пробуют на зуб?
Костер догорал, но света было довольно, чтобы разглядеть рядом человека… или кого-то навроде человека.
– Эй, милок! – раздавался опасливый голос. – Ты живой? Живой, слава Богу!
– Т-ты кто? – Воята с трудом встал на ноги и попятился.
– Я-то Куприян, из Барсуков. А ты-то кто?
– Я… – Воята сглотнул, с трудом вспоминая, кто он.
Однако упыри не разговаривают. Не дана им речь людская, только и могут, что выть да стонать. Если этот говорит внятно, свое имя знает – выходит, не упырь?
Он оглядел собеседника: обычный мужик, средних, довольно зрелых лет, с обычным лицом, толстым носом, густой бородой… На упыря не похож.
– Перекрестись!
Назвавшийся Куприяном охотно перекрестился.
– Ты как сюда попал? – спросил Воята.
– Петуха тебе принес.
– Чево? – Воята вытаращил глаза.
– Петуха слышал?
– Слышал…
– Вот, я принес. Устинья, покажи петуха!
Кто-то еще зашевелился за спиной у Куприяна, и Воята с новым изумлением увидел, что там стоит молодая девка с испуганным лицом и с рыжим петухом под мышкой.
– Племянница моя, Устинья. Это она все. Пойдем, говорит, дядька, снесем в лес петуха, там ведь их нет. Так пристала – пришлось идти. Петуха разбудили…
– З-зачем?
– Ну как – зачем? – Куприян в удивлении развел руки. – А как бы ты без петуха отбился-то? Гляди, что теперь.
Он посторонился, открывая Вояте вид на лог. И стало ясно, отчего так светло.
В логу пылали три десятка костров. Все загородки, новые и старые, были в огне; иные бросали пламя чуть ли не к вершинам сосен, иные тлели над самой землей синеватым пламенем. Сгорая, колья рушились, пуская в темный воздух снопы синих искр.
– Вот как их петуший крик-то поразил, – с удовлетворением сказал Куприян. – Его же тут отродяся не слышали.
Вспоминая, что было перед этим, Воята охнул. Обойдя Куприяна и Устинью, таращившую на него испуганные глаза, приблизился к дальней загородке. Она уже обрушилась, превратившись в груду пылающих головней. Вот здесь сидел отец Македон, и вот там, под этими головнями, остался он со своими книгами…
– Вот куда они делись… – горько сказал Воята, обернувшись к Куприяну. – Вот почему про эти книги не знал никто – он их с собой в могилу утащил. А теперь все – сгорели книги, сгинули с ним заодно…
– Не кручинься – не горят эти книги. – Куприян похлопал его по плечу. – Ну что, пойдем с нами, до утра тебя определим поспать, а там и восвояси…
– Не могу. – Поколебавшись, Воята качнул головой. – Поутру мужики придут, Радша со своим кулем – кости мои собирать, а тут и костей не будет. Дождусь уж их.
– Не боишься? – чуть слышно спросила девка Устинья; в первый раз Воята услышал ее голос.
Он лишь покачал головой. Страха больше не было; все его чувства будто сгорели в этом синеватом огне старых нечистых погребений. Зато навалилась такая усталость, что шагу он не смог бы сделать – не то что идти до Барсуков.
– Ну, бывай здоров! – Куприян поклонился.
Девка, прижимая к себе петуха, тоже поклонилась.
– И вы живите здорово… – Воята опустился на кучу лапника.
Куприян с племянницей ушли. Загородки догорели, с земли во тьме сияли синеватые угли, но Воята смотрел на них совершенно равнодушно. Подбросил еще сушняка в свой костер, натянул оброненную шапку, прилег на лапник… и провалился в глухую и немую тьму.
…Очнулся оттого, что его снова теребили за плечо. Вздрогнув, с трудом открыл глаза. Над ним склонялся озабоченный Арсентий. Было светло, легонечко накрапывал унылый осенний дождь, с кровли из лапника кое-где капало.
С трудом Воята сел. Все кости и мышцы болели, голова гудела. Арсентий что-то говорил, но до Вояты не сразу дошел смысл слов. Еще несколько знакомых мужиков ходили по логу и осматривали горелые пятна на месте старых загородок.
– А мы… того… – Радша показал рогожный куль. – Пойдем, говорю, хоть косточки соберем раба божьего…
Воята поглядел на куль, который должен был стать ему саваном и гробом. Хрипло рассмеялся.
Потом встал, постанывая, как старый дед, потер лицо руками. Он помнил, что было ночью, но все смешалось, он сейчас не мог бы отделить истину от видений. Упыри… Священник с синим лицом и двумя золотыми книгами в руках… Куприян с сестрой и петухом… Эти уж точно приснились – не может такого быть, чтобы какой-то мужик из Барсуков среди ночи потащился с сестрой-девкой в лес, чтобы принести петуха! Откуда им было знать, что здесь живого человека упыриная рать одолевает?
Пошатываясь, Воята подошел к одному из кострищ. Вот здесь сидел отец Македон. Сейчас от его могилы осталось широкое пятно серо-белой золы, даже несколько углубленное, будто сама земля под загородкой прогорела и осела. По краям – несколько головешек. Не горят такие книги, сказал странный мужик Куприян. Здесь их уж точно не было. Если отец Македон и скрывал у себя в могиле две священные книги старца Панфирия, то искать их под этой россыпью золы бесполезно…
***
Хотя большую часть обратного пути Воята ехал на телеге и даже опять заснул, до Параскевиной избы он добрался, едва волоча ноги. Однако, прежде чем лечь спать, сходил в баню – заснул сидя, пока топилась, – чтобы смыть с себя всю память об этой ночи: липкий пот, страх, омерзение, лесной и мертвяцкий дух. И только потом улегся, чувствуя блаженство от чистой рубахи, чуть дымного тепла бабкиной избы, тишины и безопасности.
Когда проснулся, уже темнело, зато Воята чувствовал себя вполне отдохнувшим. Вставать не хотелось, но надо было идти к отцу Касьяну, возвращать Евангелие – а то еще подумает, что парамонарь святую книгу со страху в лесу позабыл.
Видя, что парень проснулся, баба Параскева взялась печь блины. За едой Воята рассказал ей кое о чем из увиденного – останавливаясь и раздумывая, было это на самом деле или померещилось.
– А как заснул я, приснилось мне, будто пришел ко мне мужик, назвался Куприяном, да не один, а с девкой молодой – сказал, сестра его, Устинья. И будто бы принесли они в лес петуха…
Воята запнулся – и Куприяна с его густой бородой и широким носом на добродушном лице, и испуганные, огромные глаза Устиньи, и недовольного рыжего петуха у нее под мышкой он помнил совершенно отчетливо, не так, как помнятся кисельные образы из снов. Но как это было бы возможно наяву?
– А ты разве знаешь Куприяна с Устиньей? – удивилась баба Параскева. – С тех пор как ты здесь, они вроде не бывали к нам… Да и чего Куприяну тут делать – я сама пока не хворая…
Воята воззрился на бабку, держа в руке блин. Возникло чувство, будто и она ему снится.
Так этот сон не кончился? Он все лежит на охапке лапника в Лихом логу… да жив ли он еще?
– Куприян… он взабыль… ты знаешь его? – вымолвил Воята, наконец собравшись с мыслями.
– А чего ж не знать? Из Барсуков он, как родился там, так и живет.
– Я-то думал… Но откуда же ему знать… с чего бы мужику посреди ночи в лес идти с петухом? Да еще и с девкой? Он что – того? – Воята постучал себе по лбу.
– Знахарь он! – пояснила баба Параскева. – Толковый, знающий человек. Как-то вот проведал, что одолевают тебя вражины, петух нужен – разогнать… А девка, племянница, видать, увязалась за ним. Она сирота, никого из родни у них больше нет. Так и живут вдвоем, травничают, знахарничают.
– Он сказал, это девка его подбивала в лес с петухом идти.
– Может, и она. Устинья, как ума с годами наберется, еще потолковее брата будет.
Воята только головой покачал.
Пока Воята ел блины, в дверь не раз стучали: всем хотелось увидеть парня, что провел ночь в Лихом логу и вернулся живым. Однако баба Параскева никого не допускала, пока не прихромала старая Ираида: дескать, отец Касьян кличет. Воята, как раз доевши, оделся, провел гребнем по кудрям и завернул Евангелие в мешок – снаружи опять накрапывал унылый дождик.
Войдя, Воята вновь застал отец Касьяна расхаживающим по избе. Поклонившись, не сразу дождался, чтобы тот обратил на него внимание. Но вот отец Касьян остановился, постоял спиной к Вояте, потом повернулся и медленно поднял на него глаза.
– Экий ты живучий… – с недоверием пробормотал он, кивнув в ответ на еще один поклон. – Я уж думал, в куле твои косточки привезут… А ты прямо сам бессмертный… Ну, рассказывай, что видел.
Воята стал рассказывать – про упырей, про отца Македона и две его книги. Про книги отец Касьян слушал особенно внимательно, стоя перед Воятой и прямо глядя на него.
– Не знаю, может, надо было выйти и взять у него… – с сомнением закончил Воята. – А так утащил он их обратно в могилу свою, а потом все и сгорело…
«Не горят святые книги!» – прозвучал в мыслях голос Куприяна, который, оказывается, был на самом деле, – добродушный и снисходительный.
– Выходит, знал отец Македон, где книги Панфириевы… – пробормотал отец Касьян. – Да не сказал никому…
– Может, дочь его… – заикнулся Воята, но прикусил язык: если Еленка что и знала, то с мужем делиться не пожелала, это ясно.
На его счастье, отец Касьян будто не услышал упоминания о жене, продолжая расхаживать от печи к оконцу. Потом остановился и спросил, не глядя на Вояту:
– Стало быть… Страхоту самого… не видел ты?
Вояте вспомнился отец Македон – синее лицо с опущенными веками, длинные седые волосы, такая же борода… Страшнее этого ничего не было.
– А каков он собою?
– Обликом Страхота велик и ужасен… – не сразу заговорил отец Касьян, глядя мимо Вояты.
Воята же глядел ему в лицо, с трепетом улавливая на нем отражение страшных воспоминаний, будто пытался, с робким почтительным любопытством, заглянуть в них.
– Ровно сам бес лесовой… Может быть ростом с ель вековую… часто звериный облик принимает – будто волк рыскающий… Глаза угольями горят, в пасти зубы острые… черные… железные… Кому покажется – тот без памяти упадет, а то и замертво… Уж сколько лет рыщет он по лесам, сколько душ загубил… И над всей этой нежитью он первый воевода.
– Откуда же он тут взялся? – вырвалось у Вояты.
Даже после всего увиденного трудно было поверить, что дух или зверь, жуткий, будто сам сатана, рыщет в окрестностях Сумежья лет через двести после утверждения в Новгороде Христовой веры!
Отец Касьян еще помолчал.