Улыбка стала ещё шире. Мужчина покачал головой, поцокав языком. И вдруг ответил совсем неформально:
– Много будешь знать – скоро состаришься. Тебе ведь этого не нужно, а, Первый? Медики определили твой биологический возраст, как девятнадцать лет. Неплохо, да? У тебя ещё столько всего впереди… Так что расслабься. Отдыхай пока. Скоро всё узнаешь.
Первый не ожидал такого и, кажется, даже покраснел, напрягшись под ремнями. Но вскоре и правда расслабился, глядя в хитрые карие глазки мужчины.
– Как мне к вам обращаться? Вы ведь не врач? Я видел врачей. А вы… командир?
Мужчина расплылся в улыбке. Чувствовалось в ней что-то такое, разом перечеркнувшее сходство с утончённым безумцем Толем. В ухмылке здешнего заправилы сквозил холодный расчёт, грубая самоуверенность и какая-то сложная цель, скрытая от посторонних глаз. Может быть, даже от глаз сослуживцев.
– Зови меня просто Кэп, – медово-елейным голосом протянул он. – Что мне до званий и имён? Все мы в одном котле…
С этой задумчивой репликой мужчина поднялся и вышел. А Первый насторожился, решив, что последнюю фразу тот произнёс, давя на жалость: стараясь Первого к себе расположить. Первый откуда-то знал, что «котлом» на военном жаргоне называют ситуацию, когда войска окружены противником, и нет выхода из оцепления. «Да… Похоже, я нужен этому человеку живым. Как всегда, я кому-то нужен, хоть и не знаю, зачем, и кто́ я, и нужен ли самому себе… Шестой, стало быть, тоже мёртв. Возможно, это я убил его… Что с Ханни?..»
***
Медленно тянулись часы. Приходили уже знакомые и ещё не знакомые санитары. «Боевые санитары», как тайно прозвал их Первый за исключительную точность движений, строевую осанку и краешки зелёных манжет, выглядывавших из-под халатов. Санитары и правда освободили его от ремней, сняли катетеры, показали ему дверь в санузел. Конечно же, парни в халатах пристально за ним наблюдали, но, в общем-то, даже не это не давало Первому им навалять. После долгой отлёжки на койке руки-ноги у него стали ватными. А может, ему вводили какой-то миорелаксант. И опять же, стоило ли совершать необдуманные поступки, пока он не выяснит, где́ он? На базе Толя всё было по-другому. Он видел деревья, слышал вздохи свободы за стеной, да и выбора у него особо не было из-за Препарата.
А здесь его палата, похоже, была с шумоизоляцией. Он не знал ничего о здании, в котором его держали, но заподозрил, что этот этаж мог вообще находиться под землёй. Из-за постоянной чехарды лёгкой дрёмы и вялого, туманного бодрствования Первый не знал, сколько времени прошло с той ночи провалившегося побега. Возможно, всего пара дней, а может, недели и месяцы.
Хотя это, пожалуй, всё-таки было преувеличением. Ведь синяки с его тела ещё не сошли. Побаливали рёбра, левая сторона груди превратилась в сплошную гематому, длинная рана на лбу стала жёстким запёкшимся бугром. Первый обнаружил на себе и пару хирургических швов. Оттянув ворот бесформенной робы, в которую его теперь одевали, он до тошноты ужаснулся буро-зелёному месиву незаживающих побоев и разрезов. Впрочем, и такая бурная реакция на раны была не совсем его. «Видимо, дело в лекарствах».
Но всё было не так уж плохо. Ведь его не пытали, не били, не заставляли драться… Вскоре очередной санитар принёс ему прямо в палату поднос с настоящей едой. Он даже поздоровался с Первым. Сказал ему: «Добрый день». «Значит, сейчас день, – заключил Первый. – А другие приходили утром… Хоть какая-то информация. Если только санитар не врёт». На пластиковом столе у койки появился симпатичный обед, какой Первому и не снился у Толя. Омлет, горка тушёных овощей и нарезка варёного мяса на тарелках из вощёной бумаги. Вилки пластиковые, но удобные. Фруктово-ягодный компот в картонном стаканчике. Чудеса, да и только.
Первый ел, спал и снова ел. Индикаторы медицинских аппаратов давно погасли, наступила тишина. Первому приносили еду, что-то меняли в хитром высокотехнологичном шкафу в стене с бесшумными створками, плавно выезжавшими вперёд на пневматических поршнях. За дверьми санузла с очень чистым туалетом и душем на полке нашлись тюбик пасты, зубная щётка и мыло. Рядом висела пара махровых полотенец.
Мягкие белые шлёпанцы на ногах, везде чистота и свет… Правда, не видно зеркал. Но Первому и без того есть, чему удивляться. К примеру, откуда он вообще знает названия и назначение вещей… Нет, в его жизни явно произошли перемены к лучшему. Вот только нельзя забывать, что бесплатный сыр – в мышеловке, и от Первого чего-то хотят.
***
Как показалось Первому, наступило новое утро. Он почувствовал: хватит валяться! Пошарахавшись по маленькой комнатке, он легко разобрался с дверцами встроенного в стену шкафа (нужно было просто нажать на них, чтобы они открылись). Он нашёл там несколько сменных комплектов одежды. Хэбэшные штаны, трусы и рубашки-балахоны без пуговиц. Те же больничные робы светло-бежевых и серых оттенков, как и та, что на нём. Но всё же получше, чем тонкий халат до щиколоток, распоротый на спине и застёгнутый на хлипкие липучки.
Первый принял душ (и опять-таки, хоть он себя не помнил, но как пользоваться душем – знал). Вытерся. Оделся в бежевый больничный комплект. Позже за ним зашёл «боевой санитар». Он объявил Первому, что теперь тот будет обедать в столовой.
Санитар не приказывал Первому повернуться, не застёгивал на нём наручников и не гнал его перед собой, уткнув ему между лопаток ствол пистолета. Вместо этого он всего лишь приглашающе на него глянул, указав жестом на выход из комнаты. За дверью, мягко отъехавшей вбок, оказался искусственно освещённый коридор, и Первый неуверенно шагнул туда. Санитар вроде не ждал от него никаких сюрпризов – просто шёл рядом, направляя Первого мягкими похлопываниями то по правому, то по левому плечу. Но Первый и не рыпался. Он жадно постреливал глазами по сторонам, считая повороты коридора и запоминая расположение дверей.
Когда они добрались до столовой, Первый был сильно удивлён. Он ожидал увидеть большой обеденный зал с длинными столами. Со множеством таких же «пациентов», как он – не то больных, не то заключённых в сверкающе чистой одежде, сгорбившихся над тарелками с предательски вкусной едой. Но когда санитар вновь коснулся его предплечья, слегка подтолкнув вперёд, ничего такого за очередными дверьми Первый не увидел.
Он стоял на пороге небольшого помещения без окон, оформленного в приторно-бежевых тонах, с желтоватым светом, льющимся от потолочных панелей. Впереди в четыре ряда выстроилось восемь маленьких квадратных столов с композитными стульями по бокам. Никаких раздаточных окошек: еду, видимо, приносили «пациентам» всё те же «боевые санитары». Но других пациентов здесь не было… Почти не было, в зависимости от того, кого можно назвать пациентом. У Первого чуть глаза на лоб не полезли. За ближайшим столиком, лицом к нему, сидела Ханни собственной персоной.
Первый едва не споткнулся о порог, но сумел-таки шагнуть в зал под обжигающим взглядом яростно-голубых глаз. В конце концов, ничего другого ему просто не оставалось. На ватных ногах он подковылял к столику, отодвинул стул и осторожно опустился напротив Ханни, надеясь, что она вдруг не вскочит и не свернёт ему шею. Повисла тишина, они просто смотрели друг на друга. Только мягкие шаги санитара наполняли зал, пока тот выносил откуда-то тарелки с едой и расставлял перед ними на столе. Недурная, между прочим, была еда. У Первого заурчало в животе, когда ноздри защекотал аромат тушёного мяса. Ханни, кажется, это услышала и вдруг улыбнулась.
– Привет, – бросила она хрипловато, в своей обычной манере.
– П-привет… – выдавил из себя Первый, едва не подавившись набравшейся во рту слюной. – К-как… дела?
Ханни закатила глаза, осклабилась и зашлась тихим смехом. Она тоже была одета в больничное. Только не в бежевое, а в голубовато-серое, в тон её светлым глазам. Волосы были собраны в хвост, зацепленные на затылке резинкой. Первый отрешённо подумал, что на её лице и на видимых частях тела почти нет синяков. Да он уже и сам чувствовал себя совсем неплохо: рёбра не болели, в голове прояснилось, и хоть он не смотрелся в зеркало, но подозревал, что и выглядит теперь получше.
Он смущённо опустил взгляд к тарелкам, обнаружив перед собою салат, пюре и бифштекс. «Пациентам» выдали самые обычные, металлические вилки и ножи, а не пластиковое их подобие. Первый сглотнул, прикоснувшись к ним и ощутив холодок. Машинально он стал резать бифштекс, удивившись, что умеет делать и это, и вообще продемонстрировав должную долю знания этикета. Не отрывая взгляда от тарелки, он снова сглотнул и тихо произнёс:
– Ты… знаешь, где мы? Сколько времени прошло?
Ханни опять рассмеялась. Первый скорее ощутил лёгкое движение воздуха, чем услышал сухой шелест её беззвучного смеха. Он поднял глаза на Ханни, начиная всерьёз опасаться за её психическое здоровье. Но выглядела она довольно нормально и бодро ковыряла вилкой бифштекс, вроде бы даже с аппетитом. Вот только вилку она держала левой рукой, а кусочек хлеба – плохо гнущимися пальцами правой. И Первого кольнуло какое-то непривычное чувство: зачаток угрызений совести. Ханни, будто прочитав эти мысли, заглянула ему в лицо, улыбнувшись.
– Насчёт времени точно не скажу… По ощущениям – пара недель. Ты ведь тоже постоянно спал?
Первый кивнул.
– Ну а где мы… – задумчиво протянула Ханни и повела глазами, осматривая зал столовой. – Точно не знаю. Владивосток, Кронштадт… да хоть Камчатка! Заметил? Здесь нет окон. Хотя… Мне кажется, я чувствую в воздухе запах моря. Такую солоноватую свежесть… Но… Может, это просто хлорка и йод.
Она вновь хохотнула и вернулась к еде. А Первый ещё минуту сидел, переваривая услышанное. Потом тоже проглотил пару кусков и, переходя на шёпот, рискнул:
– Тебе тоже ничего не сказали? Но ведь… Разве ты не солдат, Ханни? Разве ты… не часть этого всего?
Ханни глянула на него как-то странно. На её лице появилось необычное выражение: сочетание наивно распахнутых глаз и улыбочки тихого безумия.
– Да, Первый, я – часть этого всего. Как и ты, блин! Тебе что, совсем разъело мозги?
Первый удивлённо моргнул, устыдившись. А взгляд яростно-голубых глаз вдруг порхнул ему за спину. Первый оглянулся. Оказывается, у дверей стоял боевой санитар, вытянув руки по швам и глядя куда-то вдаль.
– Они слушают, да? – шепнул Первый, чувствуя себя совсем глупо.
И куда подевалась вся его проницательность и тонкий расчёт? Ханни вновь одарила его леденяще-милой улыбкой.
– Думаю, да. И тот мальчик у двери – только для виду. Чтобы мы от не́го шифровались. А вообще он – так… Официант, администратор зала и охранник в одном лице. Думаю, тут всё набито прослушкой. Маленький милый зал… Уютненько, не находишь?
Первый уткнулся в еду, чувствуя жар на щеках.
– Да расслабься… – ободряюще бросила Ханни. – Думаю, мы делаем как раз то, что им нужно. Зачем нас привели сюда? Зачем свели вместе? Ясно же, что не просто так…
– Это как большая тюрьма? Общая тюремная камера, да? Они хотят узнать, что случилось?
– Да не парься ты, говорю же! Ещё не понял? Им и так всё известно!
– К тебе тоже приходили с бумагами? Двое?
– Двое… Трое… Целая толпа! Уж не знала, куда деваться от них… Прям задрали!
– Что?
– Да ничего… Х-ха! Ознакомили меня с «заочным приговором». Что-то там о нарушении конституционных прав человека. И ещё так, по мелочи. Массовые пытки и казни… Не признали, что я тоже находилась под действием Препарата. Толь… Ай, ладно… В общем, предъявили мне ультиматум. Либо за решётку, а либо… И вот тут-то самое интересное…
Первый изогнул бровь.
– Предложили прикинуться больной? Ну… – он многозначительно прикоснулся к виску, зашуршав просторной рубашкой.
Ханни усмехнулась.
– Да как же!.. Говорю же, не поверили про Препарат!
– Но тогда… Они так и не сказали, кто они такие? Просто дали подписать странные бумаги?
– А ты, я вижу, шаришь… Ага. Только не всё так просто. Я читала бумаги. С виду там всё в порядке. Вроде как… наше дорогое правительство помещает меня сюда, в «частную трудовую колонию». Пожизненный рабочий контракт без оплаты труда. Круто, да?
Первый не ответил. До него со скрипом доходил смысл её слов. На автомате он доедал остатки обеда, механически пережёвывая пищу и запивая чаем. Ханни тоже орудовала вилкой, уминая за обе щеки. Первый вытер рот и руки салфеткой. Всё-таки дождавшись, когда официант с грязной посудой отойдёт подальше, спросил:
– Так ты не знаешь, у кого мы? Что-то опять начинается?..
– Похоже на то. Они называют себя «СЛОМ».
– Слом?!
– ИССЛ-ОМ, – раздражённо отчеканила Ханни. – Аббревиатура, разговорное сокращение… «Исследовательский лагерь опасных механизмов». Очень весело. Согласить, говорить «ИЛОМ» было бы совсем стрёмно.
– Чего?! – поперхнулся Первый. – Лагерь? Механизмов? Что за бред?
– Ага. Я тоже так подумала, но… Форма предприятия – акционерное общество. Это может означать что угодно. Возможно, нам вообще показали поддельные документы, распечатанные на цветном принтере. Может быть, нас похитили, вязли в плен… А может, и нет. Может, у них и правда контракт с правительством. Поэтому тут одни додики в форме…
– Додики? – не удержался Первый, прыснув от смеха. – Кто это?
Она не успела ответить, лишь сверкнула глазами. К столу тихо подошёл санитар, положив Первому руку на плечо. Значит, пора было закругляться с обедом. Тем более что разговор сполз в какое-то несерьёзное русло. Видимо, кто-то отдал приказ сворачивать этот балаган. Первый, глянув на Ханни, заметил, как забавно взмыли вверх её брови. Мол, хорошенького понемножку, ага? К ней тоже подошли, ну а Первого потянули в коридор.
Обратно их с Ханни вели разными переходами – может быть, даже в разные корпуса. Первый не слышал за спиной её шагов, да и окон так и не попалось по дороге. Первый укрепился в мысли, что это подземный этаж, и постарался запомнить все повороты и двери. Если верить Ханни, они с ней в самом начале пути. Им ещё предстоит всё узнать. А пока надо просто присматриваться ко всему и запоминать. И тогда в голове сформируется общая картина и план.
***
После этой встречи обед и ужин Первому приносили в палату, так что в тот день им с Ханни больше видеться не довелось. Потянулись унылые будни. Первый лежал в своей комнате и глядел в потолок, пытаясь систематизировать крохи недавних наблюдений. Но как он ни старался, всё не мог определить, где здесь спрятаны скрытые камеры, хоть и был совершенно уверен в том, что они есть.
Когда его привели сюда после встречи с Ханни, то выяснилось, что за время обеда в палате демонтировали все медицинские приборы. Больше не было ни кардиомонитора, ни аппарата искусственной вентиляции лёгких, ни центрифуг для экспресс-анализов, ни стоек для капельниц. Только дырочки остались в стенах от крепежа устройств да призрачные следы от ножек тяжёлых тумб на полу. А высокотехнологичную койку с фиксаторами в различных положениях заменили обычной одноместной, заправленной белым бельём и накрытой голубым покрывалом.
На кровать кто-то бросил пару рекламных журналов. В журналах были фото косметики и других «товаров по почте», но текст был настолько банальным, такого общего содержания, что Первому не удалось по нему что-либо определить. Номера телефонов с трёхзначным кодом впереди ничего ему не говорили. Печально, но именно сейчас подсознание его подвело, отказавшись выдать нужные данные. Первый пялился на фото глупо улыбающихся девок и парней, читал названия бесполезных товаров или просто лежал на койке, затаив дыхание: пытаясь расслышать хоть что-то, кроме шагов санитаров и лязганья столов на колёсах… Но ведь и это уже кое-что. Да, в своей палате он был единственным «больным», но по звукам заключил, что за стенами всё же ещё кто-то есть.
На следующий день его вновь повели в столовую. Санитар отомкнул дверь магнитным ключом, мягко выпроводив «пациента» из комнаты. И хоть отношение к нему здесь и чистая палата с удобствами разительно отличались от камеры с решёткой на базе Толя, и от Первого пока ничего не требовали, но в целом его положение можно было назвать заключением.
В столовой он опять встретил Ханни. Они ели и тихо, сдержанно обсуждали свои скудные новости. Затем они вновь расстались. Но Первого стали водить в столовую регулярно. Правда, порою он завтракал и обедал совсем в одиночестве, и тогда начинал беспокоиться. Но вот приходило время ужина, и за столиком его снова ждал пристальный взгляд синих глаз. Или наоборот: ужинал он один, а Ханни встречал уже утром. Тогда Первый понял, что ему дают её видеть не чаще одного раза в день. А сама она объяснила, что днём её водят на физиотерапию, чтобы вернуть подвижность только-только сросшимся пальцам. Скоро ей даже обещали разрешить посещать спортзал.
Это тоже было занятным фактом. Выходило, у загадочного СЛОМа тут целый спортивно-оздоровительный комплекс. Первый даже слегка расстроился – позавидовал Ханни, ведь его самого пока никуда не водили, кроме маленького обеденного зала. Но вскоре случилось и кое-что поинтереснее. В его комнату повесили электронные часы, выдали ему пластиковую ключ-карту от двери и объявили, что теперь он может свободно передвигаться по маршруту «палата – столовая». А в столовой произошло просто нечто. Там начали появляться новые люди.
***
Сначала с Ханни и Первым стал обедать один незнакомый парень. На вид он казался совсем ненамного старше Первого и внешне ничем не отличался от людей, которых Первый уже видел здесь и на базе Толя. Не отличался парень, как думал Первый, и от него самого. Хоть он ещё и не видел себя в зеркале целиком, а лишь замечал фрагменты отражений в блестящих поверхностях. Но он чувствовал, что всё именно так. Что парень – такой же, как он. Это было важным моментом. Кажется, это следовало назвать «этнической принадлежностью». Первый не был до конца уверен в значении этих слов, но они составляли часть анализа сложившейся картины. Относились к догадкам о том, где они с Ханни оказались. Хотя всё равно вариантов могло быть бессчётное множество. Первый знал географию мира только в очень абстрактных понятиях.
Они с Ханни, как это ни странно, поначалу прямо-таки не решались подсесть к новичку. Оглядывались на «боевого официанта», а тот едва заметно качал головой. Посещения парнем столовой тоже были хаотичными, как и встречи Первого с Ханни. Иногда Первый завтракал один, иногда обедал с Ханни, иногда ужинал в молчаливом соседстве незнакомца.
Затем появилось ещё двое гостей. Вернее, это были не гости, а гостьи. Их появление вызвало крайнее любопытство у Первого и, кажется, удивление Ханни. И даже небольшой интерес у угрюмого новичка. Первый прямо-таки впервые в жизни (во всяком случае, в осознанной) увидел настолько отличавшихся от него людей. Дело в том, что это были две азиатки.
Одна из них – взрослая. Даже, может, пожилая. Маленькая сухонькая женщина с кожей цвета разбавленного йода, прорезанной мелкими морщинками. Треугольное лицо, тонкие суровые губы, небольшой и какой-то уж очень необычный нос, сильно вдавленный на переносице и загнутый на конце книзу. Непонятного оттенка волосы коротко острижены. И у этой незнакомки, как у Ханни, была некая черта, проявлявшаяся в каждом движении. Что-то вроде натянутой жилки где-то глубоко внутри. Женщина сидела очень прямо, движения её были скупыми и точными. Первый даже поначалу решил, что это и есть то самое, что зовут «военной выправкой».
Бросив взгляд на взрослую женщину, Ханни шепнула: «Казашка. Или, может, узбечка». А вот с национальной принадлежностью второй женщины было ещё любопытнее. К тому же, на самом деле это была совсем молодая девушка. Высокая, стройная, со светлой кожей и очень изящной фигой, хоть какой-то слишком уж «длинной», говоря не конкретно о росте, а об узких хрупких костях и, пожалуй, слегка низковатой посадке аккуратного таза.
Девушка отличалась от женщины, сидевшей напротив неё, боком к столику Ханни и Первого. И в то же время у них были общие восточные черты. Эта парочка появлялась в столовой всегда вместе и держалась чуть поодаль. Чувствовалось некая близость между ними, забота со стороны старшей по отношению к младшей и почтение со стороны юной. Первый даже грешным делом подумал, уж не мать ли это и дочь.
Только кожа девушки была не тёмной, а наоборот очень белой. Лицо – вовсе не маленькое, а довольно широкое, хоть и приятно овальное. По бокам его закрывали пряди длинных прямых волос, опускавшихся ниже плеч. Волосы были тёмные, блестящие, но не чёрные. Скорее, густо-русые, и вот удивительно, хранили на себе следы краски. Либо уже отросли, либо сразу были выкрашены градиентом: на концах – в ярко-медный цвет. Нос у девушки был прямой, тоже слегка загнутый книзу, но не вдавленный, а с аккуратной горбинкой. И при этом не гигантский шнобель, а очень даже красивый носик, гармонирующий с чертами лица. Брови – тёмные, густые, с небольшим изящным изломом. Губы – аккуратненькие и полные, как у куклы.
Первый и Ханни поначалу решили, что ей нет и двадцати. Впрочем, они немного ошиблись: не учли особенностей расы, наделённой столь необычными отношениями со временем.
Ну а самое странное творилось у девчонки с глазами. Первый даже слегка испугался. Но Ханни потом объяснила: контактные линзы. Чёрт, да это было ещё более странным, чем крашенные патлы! Все они здесь одевались в светлые больничные робы и в мягкие тряпичные тапки. Ни на Первом с Ханни, ни на парне-новичке не было никаких украшений и излишеств. А тут – на тебе! Цветные линзы! И не какие-нибудь, скажем, фиалковые, с имитацией естественного сосудистого узора, а наоборот: очень большого радиуса, без рисунка и просто сплошного… ярко красного цвета! Как у кролика или лабораторной мыши. А затем ещё и выяснилось, что девчонка шикует, меняя цвета! То линзы были красными, то жёлтыми, то ядовито-розовыми, а то радиоактивно-зелёными! Также у неё на запястье болтался браслетик из мелких красно-розовых бусин. Ну вообще чудеса! Ханни даже возмутилась таким пристальным вниманием Первого, кажется, к юной японке, прошив его негодующим взглядом.
– Не привык ещё? Только на неё и смотришь… Так и прилепился глазами!
Первый аж вздрогнул. Ведь он просто разглядывал линзы! Однако он тут же нашёлся с ответом (ему давно ничего не кололи в вену – голова варила как надо). Одарив Ханни обезоруживающей улыбкой, он произнёс:
– А вот и нет, Ханни. Я смотрю только на тебя.
И от этого сам покраснел, но зато сумел вызвать у Ханни сдержанный польщённый смешок.
Глава 3. Другие
Прошло две недели. Вокруг Первого и Ханни продолжали появляться новые люди, и маленький зал столовой заполнился почти под завязку. Все запреты давно были сняты. «Пациенты» свободно общались, подсаживаясь друг к другу за столики.
В первую очередь Ханни и Первый установили контакт с молчаливым новичком. Оказалось, парень носит забавную кличку: Фид, от английского слова «feed» – «поддержка». И он – самый что ни на есть обычный парень с обычными именем и фамилией, двадцати четырёх лет от роду. «Федя Филиппов» – смущённо отрапортовал он в ответ на расспросы Ханни. Она тоже представилась (правда, опустив военное звание).
Выяснилось, что Фид попал сюда примерно так же, как Ханни. То есть СЛОМ буквально выкупил его у исполнительной системы. Только проступок Фида всё же был куда безобиднее. Обычный сетевой фишинг1 и мошенничество с банковскими картами. Попался он по глупости и, чего уж там, сильно испугался. В общем, согласился работать здесь на добровольно-принудительной основе. Заполнил многотомные анкеты и подписал соглашение о неразглашении. Хотя разглашать-то ему всё равно пока было нечего. Да и некому, потому что телефон у него забрали ещё при аресте, да так и не вернули.
Привезли его сюда в фургоне без окон и тоже заперли в палате, как других. На вопрос Ханни о том, сколько времени он провёл в пути, Фид ответил, что примерно два дня. Еду ему приносили в фургон, снабжённый биотуалетом. Если он и видел какие-то обрывки местности сквозь приоткрытые двери, то ничего конкретного сказать по этому поводу не мог. Старый и не очень старый асфальт, белая разметка дороги, обрывки чахлой зелени по бокам, обычные магазинчики.
Ханни присвистнула и впилась в него допросом с пристрастием. Фид занервничал и поспешно заверил её, что не видел никакого моря и пальм, или надписей на другом языке.
– Два дня… – протянула Ханни. – Это не так много… Что ж… Кажется, мы по-прежнему в своей стране.
И Первый не стал уточнять, какую такую страну она считает своей. Подумал, что речь всё о той же, в которой жил и работал Толь. А с национальной идентификацией дока у Первого не было проблем. Да и Ханни, пожалуй, тоже, несмотря на её странноватое имя. Хотя… Он мог сильно ошибаться, учитывая, что все знания о внешнем мире всплывали у него из глубин подсознания. До названий конкретных стран и до их расположения на карте дело доходило с трудом. Эти знания у него появились в результате опытов Толя. «Информационное воздействие в сочетании с эффектом Препарата» – так называл это док. И знания были обрывочными. Первый не ведал, откуда взялся он сам и имел ли вообще гражданство какой-либо страны. Судя по тому, что его просили расписаться в бумагах, вроде бы имел. Или, может, собирался обрести. А может, и нет. Может, эпизод с бумагами – просто театр. Комедия для отвода глаз.
***
Пару дней Первый снова не видел Ханни, но уже не так волновался, полагая, что у них просто что-то не совпало в расписании. Или это замысел СЛОМа? Не важно. Он садился за столик к Фиду. Тот всегда был немногословен. Даже молчалив. Не говорил почти ничего кроме: «Привет, как дела?» Но обедать с ним всё же было лучше, чем совсем одному. Первый как-то привык к компании. Недаром же большую часть своей осознанной жизни он провёл за решёткой, сквозь которую абсолютно всё видно.
На следующее утро у Первого произошло кое-что новенькое: санитар пришёл за ним в комнату и провёл его путаницей коридоров в анфиладу сообщающихся помещений. Там обнаружился небольшой спорт-зал, после него – туалет, общий душ, а дальше (вот сюрприз!) полноценный двадцатипятиметровый бассейн. Рядом не было никого, кроме конвоира, и вокруг стояла тишина.
Первый сделал неуверенный шаг. Его не заинтересовали тренажёры, и он с отвращением покосился на боксёрскую грушу, вспомнив опыты Толя. А вот к бассейну подошёл вполне охотно. Даже ещё не зная, умеет ли он плавать, Первый присел на корточки у бортика и потрогал воду. Вода была холодной, но не ледяной, и ему ужасно захотелось залезть в неё. Он с сомнением оглянулся, но конвоира уже не оказалось у двери. Значит, Первому предоставили полную свободу действий. Задрав голову, он глянул на потолок. Там висела одна единственная видеокамера, направленная прямо на него. Понадеявшись, что его всё же не бросят – прибегут спасать, если он начнёт тонуть, – Первый скинул больничные штаны, балахон и, оставшись в трусах, подошёл к хромированной лесенке.
Ступеньки были ребристыми и приятно холодили стопы. А уж когда он опустил ноги в воду, то по яркости и новизне ощущений это было почти сравнимо с тем, что он испытал тогда с Ханни. Первый решительно ступил на дно бассейна, жмурясь от удовольствия, но не вполне понимая, что же делать дальше. Вода была ему по грудь, и выложенное плиткой дно плавно уходило вниз. Нежная голубизна воды превращалась в густую синеву. На противоположном конце бассейна были установлены тумбы для ныряльщиков и хромированные поручни для какого-то особого старта.
Первый не был уверен в своих силах. Он давно позабыл то состояние, в котором пребывал в день побега. Может, дело было в «лечении» СЛОМа. Возможно, оно свело на нет действие Препарата. Или просто последний укол, сделанный на брудершафт с Толем, как-то ему «не зашёл».
Он опять поднял голову. Камера чуть повернулась, нацелившись точно на него. Странно, но это придало Первому уверенности. Он закрыл глаза, и ряд видеообразов пронёсся в его голове. Не размыкая век, Первый мягко лёг на воду и поплыл. Совершенно легко, естественно, неспешно выбрасывая вверх прямые руки и вновь опуская их в воду почти без всплеска. Поворачивая голову то вправо, то влево и глубоко, свободно вдыхая. Чувствуя, как вода образует вокруг тела водовороты, наслаждался её прохладным скольжением по коже. Энергично, но плавно загребая руками, используя инерцию толчка. Он был у противоположного бортика за каких-нибудь десять гребков и на автомате, не думая, оттолкнулся от него, сделав полу-кувырок.
Судя по ощущениям, плавал он не меньше часа, пока не начал мёрзнуть. Когда наконец поднялся по хромированным ступенькам, подрагивая и роняя на кафель холодные капли воды, электронные часы у входа показывали тринадцать ноль два. Первый грелся под струями душа, поворачиваясь из стороны в сторону, подставляя им то грудь, то спину – зная, что его никто не поторопит.
Вдоволь наплескавшись, он отыскал на стене ряд крючков с полотенцами и взял одно, промокнув тело и особо тщательно растерев голову. Здесь по-прежнему не было зеркал, но Первый понял, что в этой новой жизни его так и не подстригли. Волосы сильно отросли. Они падали на глаза длинными тёмно-русым сосульками. «Но когда они высохнут, то станут светлее, и… кажется, скоро придётся заправлять их за уши». Первый потряс головой и слегка разобрал пряди пальцами, чтобы чёлка не закрывала обзор.
Тут он понял, что столкнулся с проблемой. Не подумал о том, что делать с мокрыми трусами. Ведь тонкие больничные штаны будут просвечивать хоть с ними, хоть без них… Но на выходе из душа обнаружились ряды полок, на которых он нашёл запечатанные пакеты с бельём и с новенькими больничными робами. На полу стояла пластиковая корзина с крышкой – явно для мокрых полотенец. Первый забросил туда и трусы, понадеявшись, что уборщики не сочтут это свинством. Затем распечатал упаковку с какими-то иероглифическими надписями.
Трусы были белыми, с узором из мелких зелёных крокодильчиков. Первому это показалось забавным. А ещё он подумал, что не сто́ит судить о географическом положении СЛОМа по этой упаковке. Либо это какой-то известный бренд… либо на белье «пациентов» всё же сильно экономят. Подозрительная мелочность для организации с замашками на высочайшую секретность.
Одевшись, Первый вышел в спортзал и направился к двери в коридор. Там его уже ждал санитар. Неудивительно, ведь за ним наблюдали при помощи видеокамер. Санитар проводил Первого прямиком в столовую, продемонстрировав ему новый маршрут. Потрясающе: вокруг было полно незапертых дверей, а за ними – какие-то кабинеты и комнаты. И Первый их все запомнил. После плавания в голове у него заметно прояснилось. Он вроде бы даже почувствовал, что к нему начало возвращаться его специфическое чутьё.
***
В столовой Первого ждал и приятный, и тревожный сюрприз: там было очень людно. Похоже, все «пациенты» сегодня собрались вместе. Пара незнакомцев держалась пока сами по себе, но в середине зала столы были сдвинуты вместе, и за ними расселась довольно внушительная компания. С краешку, спиной ко входу, сгорбился над тарелкой Фид. По другую сторону, в центре, сидели две азиатки, а рядом… вот радость, Ханни! И она уже вовсю общалась с азиатками! Их шушуканья и приглушенные смешки разбавляли напряжённую тишину.
Ханни подняла глаза, и одновременно с ней то же самое сделала девушка с цветными линзами. Первый прямо-таки растерялся. Его взгляд невольно соскользнул с голубых радужек Ханни, встретившись с ядовитой зеленью линз. Ханни вскинула бровь и дёрнула уголком рта, беззвучно усмехнувшись. Первый стушевался, но всё же подошёл к столу. Он хотел сесть напротив Ханни, но она обожгла его таким взглядом, что Первый инстинктивно придвинулся поближе к Фиду, чуть не вытолкнув того за край стола (лишь бы не сидеть прямо перед радиоактивными линзами, да и слишком уж близко к маленькой смуглой женщине, источавшей осязаемую угрозу).
– Приятного аппетита… – рассеянно улыбнулся он, поймав колкий, морозный взгляд.
– Ага, – сухо бросила Ханни. – Кстати, знакомься. Это Айджан и Рейко.
Он так резко повернул голову, что аж хрустнули позвонки, и поспешно обменялся с женщинами вежливыми кивками. «Очень приятно. Я – Первый». Бегло глянув на их лица, он заметил над верхней губой у казашки, слева, вертикальный шрам, прячущийся в сети морщин. А вот лицо девушки, напоминавшей японку, вблизи было всё таким же безупречным. Гладкая бледная кожа, необычный разрез глаз, прямой нос… Она бы могла красоваться на фото в тех журналах, что подсунули Первому… Если бы не жутковатые линзы. Да ещё в её левой брови была выбрита косая полоска. Первый едва не расхохотался, углядев в этом новое сходство между двумя азиатками. Левая бровь, левая губа…
Они ели, бодро переговариваясь. Первый и Ханни рассказывали о том, кто они такие, а новенькие вроде бы даже не особо и удивлялись. А у Первого по спине пробежал холодок от истории Айджан. Ему подумалось, что она со своими «подвигами» ещё, может, переплюнет Ханни.
Айджан тоже выкупили у властей, как и с Ханни с Фидом. Но в отличие от Фида у Айджан ситуация была куда серьёзней. Ей уже перевалило за сорок, и последние лет семь она провела в женских тюрьмах. Но тяжёлые условия вовсе не сделали её слабой старухой. Наоборот. Её тело было подтянутым, сухощавым, руки – крепкими, жилистыми, и когда она резала на куски свой бифштекс, под кожей проступали компактные, но упругие мускулы.
На вопрос, за что её осудили, она ответила прямо, без увёрток или бахвальства. Рассказывала она ясно, коротко и со специфическим шипящим акцентом. Вероятно, как и все здесь, она понимала, что нет смысла врать. Всё давно уже известно тем, кто снимает их на скрытые камеры.
Почти всю свою жизнь Айджан была «нелегалом». Моталась от границы к границе, от города к городу. Перевозила наркотики, участвовала в организации публичных домов с определённым уклоном, где кроме «основного товара» в меню были героин и гашиш. Айджан могла выполнять и функции вышибалы. Не то чтобы она виртуозно владела боевыми искусствами – так, немного дзюдо, немного национальной борьбы… Но это уже потом, а сначала – просто кулаки, зубы да нож в сапоге.
– Как вы здесь оказались? Как вообще получилось так? – вытаращился на неё Первый.
Айджан рассмеялась. Сейчас в её лисьих глазах было меньше предостережения.
– Эх, мальчик, тебе с самого начала? Кстати, давай просто на «ты»… Ну как-как? Представь, что тебе шестнадцать, твой аул – кучка юрт посреди степи. Делать нечего, разве что коз доить. А ещё тебя хотят выдать за старого вонючего аксакала.
Граница недалеко. Ну я и сбежала. Правда, там потом… тоже было не очень. Обманул меня один мальчик… Такой же миленький и хорошенький, как ты!.. Но я научилась выживать. Искала знакомства, контакты… И в итоге меня взяли в дело.
Пару раз я попадалась, но успевала сбросить товар. Проводила пару месяцев в КПЗ… А один раз меня взяли только из-за просроченного паспорта. Глупо вышло. Просидела полгода. Потом мне помогли сделать левые документы… Ну вот. Так я и жила. Челночила2 много лет.
Ну а в последний раз мне совсем не повезло. Подставили нас тогда. Никто не предупредил об облаве. Прямо в нашем подвальчике и взяли… Влепили по полной. Пожизненное. За торговлю наркотиками, за фальшивый паспорт, за бордель.
Я привыкла уже к тюрьмам. Знала, как вести себя, чтобы не сдохнуть. Тем более что суд был долгим, меня вечно переводили из одной тюрьмы в другую. Но тут… Случилась у нас в столовой драка. Две лохудры что-то не поделили. Одна крикнула, мол, у другой заточка. Та истернула, ну и началось.
И всё бы ничего, я бы отсиделась в сторонке, но наехали на мою соседку по камере. Хрень какая-то вообще! Налетели ни с того ни с сего! Мне потом показалось, что в тот день нам в еду подмешали какой-то дряни… И пошла повальная драка. Что-то вроде спонтанного бунта.
Я соседку мою защищала, как могла. Одной вывернула челюсть, другой пробила башку… Вот только их было много, а нас – всего двое. И заточки там кончено имелись… В итоге достали мою Альку. Ткнули сзади пером в почку, а я ничего сделать не успела. К нам пробилась охранница и тюкнула меня дубинкой по башке.
Очнулась я уже здесь. Ну, то есть не совсем здесь, а в каком-то другом отделении, потому что меня потом тоже долго куда-то везли. Ну не суть… Дали мне на подпись бумажки… Вы, мол, Айджан Ерланкызы, теперь состоите в штате сотрудников нашей фирмы. В графе должность – «разнорабочий». С открытым сроком договора.
То есть получается, в тюрьму я не вернусь, пока их всё будет устраивать. А зачем это? От меня ничего не хотят. Сижу тут на казённых харчах. A везде ходят эти… которые вроде санитаров…
Айджан замолчала и грустно уставилась в никуда. Первый украдкой глянул на неё и заметил, что на фалангах её тонких коричневых пальцев вытатуированы какие-то буквы. Прочесть их не получалось – работа была старой и довольно халтурной. Но, кажется, начиналось там что-то на букву «А». Может быть, сокращение её собственного имени. Ну а на другой руке, возможно, имя того, кто ей был когда-то дорог.
Фид как-то особенно съёжился, и вообще все поникли. Но Первый решился нарушить тишину:
– А вы с Рейко… как… давно сдружились? Она тоже из… Или вы…
– Чего? – Айджан повернулась к Первому и, вдруг прыснув от смеха, постучала костяшками ему по лбу. – Да просто соседки мы здесь!
Брови Первого взмыли вверх, и Айджан расплылась в улыбке.
– Когда я совсем проснулась… Гляжу – ремней-капельниц уже нет. Всё плывёт, голова гудит, рядом – никого… Встала, вышла в коридор. Смотрю – и там пусто… А потом она вышла. Такая молоденькая, испуганная, шатается… Говорю: «Не бойся меня! Пойдём… Поищем кого-нибудь вместе…» Вот. Так и подружились.
***
С Рейко всё оказалось ещё интереснее. Биологический возраст СЛОМ, вопреки догадкам Ханни и Первого, определил, как двадцать один год. Сама Рейко ничего не помнила, кроме трёх последних лет, да и тут не была до конца уверена в том, как давно она осознаёт себя. А затем с ней случилось то, что у Первого вызвало живейший интерес.
– Рейко меня прозвали уже там, – сказала она. – Я думала, это вроде собачьей клички. Оказалось, японское имя… Что до этого было – не помню. Только какие-то обрывки. Но и они, возможно, вроде глюков… Вроде бы море, порт… Водорослями пахнет и… дохлыми улитками. Сети рыбацкие, лодки, яхты побольше… Звук такой характерный: всплески и тихий стук. Что-то бьётся о пристань, хотя большие лодки обвешаны снаружи покрышками.
Вроде я была не одна. С другими девчонками и парнями… Жили прямо там. Прятались под сваями причала. Но потом… ночью… пришли какие-то в форме… Вроде нас куда-то зовут. Мы идём. А того, кто не идёт сам – тех хватают и тащат… Куда делись другие – не знаю. Я всё время была одна. А может, и нет. Были, кажется, и другие… Но оставалось их всё меньше и меньше. А вскоре… Меня заперли в пустой комнате. Примерно такой же, как здесь. Иногда приходили со шприцем, иногда звали с собой… Вели в большой кабинет и кололи уже там. Ставили капельницы и… показывали картинки. Видео…
Тут Первый не выдержал и подался вперёд, перебив её:
– Доктор Толь, да? Всем командовал доктор Толь?!
Рейко глянула на него удивлённо, но не очень живо. Скорее, растерянно. А вот Ханни усмехнулась. Её брови иронично взмыли вверх.
– Расслабься, Первый, – ввернула она. – В последние лет пять Толь не выезжал в портовые города и с девчонками дел не вёл. Ну, насколько знаю я́… – она грустно хмыкнула. – Мы всё время были на базе, и ваш «цирк» из «мальчиков»… был единственным тестовым крылом.
– Может, раньше?! Может, она не помнит?
– Нет, – подхватила Рейко. – Там были врачи. Но главной среди них была женщина… Их имён я так и не узнала. Позже со мной занимались другие люди, а уколы делали простые медсестры.
– Другие люди? В смысле? – всё настаивал Первый.
– Как он, – кивнула Рейко на Фида. – Хакеры, айтишники… Мне сказали, что уколы развивают мою кратковременную память. Усиливают способность к восприятию и мгновенной систематизации данных… Короче, к получению инфы и к её анализу… Меня стали тренировать. Учили писать… а потом и ломать программы. Просто сёрфить3 по сети… кайтить4 юзеров5, что-то находить…
Все уставились на Рейко. Ханни – с тенью уважения, Первый – чуть ли не в ужасе, а вот Фид, кажется, с благоговением. А она всё рассказывала, даже почти не смутившись:
– В общем-то, ничего особенного. Давали мне какие-то левые задания… В стиле: «Что известно о смерти Ким Чон Нама?» И я искала… Порой взламывала аккаунты блоггеров… Даже что-то узнавала, но не особо много. Меня потом заставляли писать об этом отчёт. А иногда – вслух читать его. Весело… Кажется, так я заново научилась говорить.
Все молчали. Первый думал о том, как же всё это неспроста. Тут у них собралась прямо-таки отменная команда. Два хакера, два… нет, даже три бойца, учитывая Айджан. Причём эта женщина, кажется, спец по скрытным действиям вроде незаконного перехода границы, в то время как Первый – грубая сила. Ну а Ханни – стратегия, тактика. Квалифицированный командир. И ещё неизвестно, какими талантами обладают те двое мужчин, что сидят тихонько в углу. Они не подходят, не садятся за общий стол, но и не покидают зал – явно слушают разговор. И конвоиры им это позволяют, даже поощряют. К чему бы всё? Напоминает амбициозные планы доктора Толя. Что-то там о диверсиях с целью «поддержания глобального мира».
– А сюда меня привезли недавно, – продолжала Рейко. – Видимо, одновременно с вами. Как-то я проснулась… ещё там, на нашей… базе? Блин! Не хочу вспоминать! В общем, все погибли… Не знаю, что это было. Кажется, на нас напали. Все умерли. Мои… учителя… лежали в своих комнатах. Везде кровь… Ай, не хочу!.. Если кто-то и остался в живых, то я не нашла… Меня схватили. Надели что-то на голову, чтобы я не видела. Сделали укол… А потом я уже здесь очнулась… Дали мне какие-то бумажки на подпись. Там говорилось о том, что ликвидирован незаконный исследовательский лагерь. О том, что я – лицо, не подготовленное к самостоятельной жизни – перехожу под временную опеку…
– Ясно, – перебила Ханни, не то жалея её, не то торопя закругляться. – Слушай, ну это все понятно, но… для подопытной выглядишь ты как-то странно. Я-то о них не понаслышке знаю, уж поверь мне. Вон хоть на Первого глянь! Весь зарос. Ни подстричься, ни одеться по-человечески…
Все посмотрели на парня, и тот смущённо усмехнулся, тряхнув ещё влажной чёлкой.
– Но ты… ты вроде как… обычный подросток. Ну, то есть не по возрасту, а… я имею в виду… что-то типа «неформала». Волосы выпрямлены… Покрашены готичненько, до половины… Бровка выбрита, фенька на руке…
– Ну… – Рейко подняла руку с браслетиком из бусин, ещё больше погрустнев. – Это мне подарил один парень… Который меня учил программированию… Я не видела его мёртвым, но… Я не вижу его и здесь, так что… Ну а волосы мне покрасила одна крутая девчонка. Она говорила, что не живёт в нашем «санатории», а только приходит посменно. Но у неё была там своя комната со всякими крутыми штуками… Правда, теперь я думаю, что её специально ко мне подослали. Развлекать… А вообще, мне ведь многое разрешали. У меня был персональный комп. За моим действиями следили, но не так чтобы очень строго. Мне разрешали лазать по сети, читать блоги. Я даже завела свой собственный… Правда, писала там одну чушь. Репостила6, взяла левую аву7. Это можно было. Это ведь всё неправда… Не знаю, зачем мне? Но никто не запрещал. Наверное, тоже для учёбы… Я слушала музыку. Разные прикольные группы. Электронику, инди…8 Типа круто. Хотела быть, как они… Ну а линзы… С виду это тоже оттуда. Но вообще-то… это мой новый рабочий инструмент.
Все едва ли не разинули рты (кроме Айджан, которая об этом уже знала). А Рейко принялась объяснять:
– Мне их выдали в «санатории». Совсем под конец уже, где-то за месяц до… Сказали: экспериментальная технология. Краситель… что-то там фотохромное. Молекулы меняют свою пространственную конфигурацию, но не под действием света, а под действием радиоволн. Туда встроены мельчайшие хематофоры9. То есть они могут светиться, когда надо и как именно надо. Уж не знаю как это получается… Но они программируются и выводят инфу… ну… фактически, прямо в зрачок. Сейчас я вижу только часы и примитивную карту доступных нам коридоров. Но потом, наверное, будет больше. Сейчас ведь только начало…
Все ахнули. Фид подался вперёд, впившись взглядом в линзы. Даже Первый не выдержал и стал всматриваться в неоновую зелень. И вроде бы правда увидел в её глубине намёк на мельчайшие искорки «диодов». Рейко всё-таки смутилась и опустила взгляд. Все очнулись. Первый кашлянул и буркнул: «Прости…» Рейко, тихо хихикнув, продолжила:
– Сначала была одна пара линз. Но уже здесь, когда я совсем очнулась… нашла на столике ещё две. Две пары в специальных контейнерах. Видимо, это на потом, ведь они снашиваются со временем. Но пока я пользуюсь старыми. Пробую всякое, но результат пока почти нулевой.
– Всякое? – взялась за неё Ханни. – Так у тебя тут комп и есть?
– Да, – как само собой разумеющееся, подтвердила Рейко. – Только не думайте, что всё по-старому. Это – так, фигня… У меня здесь нет выхода в сеть. А из софта10 – только блокнот, чтобы писать программы, да пара быстрых конструкторов для того же. Карту я сделала сама, ничего сложного… А, ну ещё есть что-то вроде телефона. Чтобы линзы программировать радиосигналом. С той же прогой для них, которую мои учителя создали ещё до меня… Я кладу линзы на ночь в контейнер, подключённый к электросети через понижайку11, и запускаю обновление на «телефоне». Видимо, они там как-то обновляются и подзаряжаются… А телефон без мобильной сети. Без симки, без интернета. Здесь нет и точек доступа. Ни открытых для всех, ни как будто вообще никаких. Не видно телефонов и у санитаров. Клетка Фарадея…12 Но, сдаётся мне, это ненадолго. Ведь за моим компом следят по проводной локалке13. Проверяют, что́ я там пишу.
Ханни выразительно глянула на Первого: мол, что-то заговорились мы… Первый ответил ей взглядом в стиле «Не ссы!». Затем повернулся к Рейко и спросил:
– Так… почему цветные-то? Говоришь, другие упаковки ты не открывала… А я видел на тебе ещё жёлтые и красные. Что-то я не понял…
– А… – лукаво ухмыльнулась Рейко, а Фид глянул на Первого, как на имбецила. – Ты ещё сиреневые не видел… Вот это психоделика!14 Прикольно же?
У Первого начала отвисать челюсть. Тогда Рейко пояснила:
– Они фотохромные, говорю же! Или «радиохромные»… Как правильно? Программируемые, короче. Не только выдают инфу, но и могут менять внешний вид. Я пока написала прогу только на восьмибитные цвета15. Но если долго париться, можно нарисовать что-то хитрое. Например, узор радужки… или зрачок змеи… зебру, светофор… сделать линзы-хамелеоны.
Это произвело новый фурор. И вот нет бы всем и дальше восторгаться словами Рейко… Но тут подал голос въедливый Фид. Как-то солидно выпрямившись, подтянувшись, расправив плечи, он упёрся локтями в стол и задумчиво соединил вместе кончики растопыренных пальцев – принял вид этакого коварного экзаменатора, готового задать студенту вопрос-ловушку. Пристально посмотрев на Рейко, он произнёс:
– Ну и что же известно о смерти Ким Чон Нама?
Все затаили дыхание. Рейко рассеянно пожала плечами.
– Не знаю. Я добралась до какого-то почтового ящика в сети. Аккаунт принадлежал одному пухлому крутому мужичку с прикольной стрижкой… Но вы же понимаете: фотку и имя кто угодно может запостить. Акк старый, тогда ещё не требовали номер телефона… Я взломала ящик. Интерфейс там автоматически переводит всё на понятный язык. А ещё меня немного учили английскому… Но внутри письма оказались сплошные иероглифы. Я решила прогнать их через онлайн-переводчик, и тут…
– Что?! – разом выдохнули Фид и Ханни, вытянувшись в струнку.
– Меня отрубили от сети. А в локалке вылезло сообщение: «Спасибо. Мы довольны. Можешь не писать отчёт».
Глава 4. Речь Кэпа
Теперь из обеденного зала Первый уходил в компании Фида, который, как оказалось, жил совсем недалеко от него. Ну а Ханни, Айджан и Рейко от дверей столовой свернули влево, направляясь в женское крыло. В комнате Первого ждал новый приятный сюрприз: на стене в душевой появилось просто огромное зеркало. Настоящая зеркальная панель высотой от пола до потолка, в метр с лишним шириной. Правда, изображение в ней было слегка размытым, и Первый решил, что это не стекло, а безопасный пластик. Зато наконец-то он смог рассмотреть себя с ног до головы.
Ничего неожиданного: довольно обычный, разве что удивительно крепкий парень. Светлая кожа, тонкий и сравнительно прямой нос, но со скошенной вправо горбинкой (намёк на заживший перелом). Скуластое, овально-треугольное, но не слишком уж вытянутое лицо, в котором есть общее сходство с чертами Ханни и Фида. Веки – без характерной складки над ними. Глаза – неопределённого цвета. Скорее зеленовато-ореховые, чем карие, с рыжей звёздочкой вокруг зрачка. Русые волосы высохли и стали сильно пушиться. Первый подумал, что неплохо бы их расчесать.
А вот насчёт фразы Ханни «весь зарос» – это не совсем так. На своём подбородке Первый обнаружил всего несколько длинных, неприятно извивающихся волосков. Вот и всё. Его щёки оставались гладкими, и он сделал вывод, что Ханни говорила, скорее, о причёске. «Ну, это дело поправимое». Он поднёс руку к лицу, неуклюже скрючил пальцы и, покрепче подцепив тоже длинными, неприлично отросшими ногтями один из волосков «бороды», резко дёрнул, вырвав его с корнем. И даже не скривился от боли. «Разве это боль по сравнению с ударом Ханни?» Так что Первый решительно повыдергал все оставшиеся волоски. Для проверки он провёл ладонью по ставшему теперь гладким подбородку, не особо доверяя мутному зеркалу.
Да, так явно было лучше, и Первый всё на себя дивился, разглядывая вмиг похорошевшее отражение. Даже сложил пальцы граблями и пригладил как мог на макушке перепутанные пряди волос. Он уже почти оторвался от зеркала, но решил сделать ещё кое-что: торопливо задрав подол робы, глянул на свой живот. Да. Рельефный пресс. Странно, что за месяц бездействия он никуда не делся. «Это точно не спроста, – подумал Первый. – Ай да Препарат Толя… А может быть, и здешние вливания…» Налюбовавшись вдоволь, он отвернулся от зеркала. Вдруг в сознании промелькнула шкодная мысль: «Это вроде ведь нравилось Ханни?»
И тут в дверь постучали. «Легка на помине…» На пороге стояла Ханни собственной персоной. Она вздёрнула брови, окинув Первого ироничным взглядом.
– Можно войти?
– Входи… – растерянно произнёс он, отступая на шаг и впуская её, а затем аккуратно прикрыл за ней откатную дверь.
Она осмотрелась вокруг, ничему не удивляясь, и вдруг упёрлась в него обжигающим взглядом.
– У тебя были волосы мокрые. Мылся перед ужином?
– Мне показали, где бассейн… – смущённо ответил он.
– А… Прикольно, да? Я там плавала голышом.
Первый чуть не поперхнулся слюной. В голове всплыли смутные образы: полутьма за решёткой, тусклые голубоватые блики на коже… Но он всё же сумел совладать с собой.
– Ты у Рейко смотрела карту?
– Не-а. Сама догадалась. Тут всего-то две дороги. Постучала наугад, и прикинь! Сразу на тебя наткнулась… Что думаешь? Есть какие-то мысли, во что мы вляпались?
Он молчал, соображая, что ответить. А Ханни, вновь бегло оглядевшись, вдруг шагнула к заправленной кровати и, крутанувшись на пятках, плюхнулась на её край. Теперь, когда она сидела, а Первый остался стоять, ясные глаза Ханни смотрели на него снизу-вверх, как-то очень беззащитно. И они больше не улыбались.
Первый смутился, но рассудок снова взял верх. Думать становилось всё легче. Казалось, если ему опять не начнут ничего колоть, он вот-вот сможет вспомнить что-то очень важное. Ну а если к нему ещё раз попробуют прикоснуться иглой… он не будет долго раздумывать, позволять им это или нет.
– Кажется, я здесь подопытный, – ответил он. – С виду всё поменялось, но на самом деле – нет… И ты тоже, Ханни. Все мы. В СЛОМе что-то хотят от нас, но пока не говорят, что́. Зато сводят нас с другими такими же… Ты ведь и сама поняла?
– Ага. Как только оказалась с тобой за одним столом. Мы должны притереться друг к другу, образовать прочные… дружеские связи. Вероятно, мы им понадобились… для какой-то сомнительной затеи. Опасной затеи. Им нужна сплочённая команда из особых специалистов и бойцов. Возможно, это что-то незаконное. Какая-то задача, а не опыты. Ну или… я не знаю… они проводят социальный эксперимент.
Первый прыснул от смеха, но вот Ханни не засмеялась. Дёрнув бровью, она резко произнесла:
– А ты, я смотрю, серьёзно за задачу взялся. Весь вечер строил глазки Рейко! И не говори, что разглядывал линзы. Мог бы уже привыкнуть… Как она появилась, только на неё и пялишься…
Он аж вздрогнул. Что-то сжалось у него в груди, отдаваясь в горле мерзкой щекоткой.
– Нет, Ханни… Только на тебя… – с косенькой улыбкой протянул он, не отрываясь от холодных голубых глаз, и шагнул к ней.
Со лба Ханни стёрлась вертикальная морщинка. Она подняла руку и дёрнула Первого за пояс штанов, опрокидывая его на кровать.
Он бухнулся прямо на Ханни. Правда, оказался чуть повыше, чем следовало бы. Ханни расхохоталась и цапнула его через рубашку за сосок. Первый ёрзнул, спускаясь ниже, вдавив её в упругий матрас. Под его весом из лёгких Ханни с шумом вырвался воздух.
Он целовал её в шею, а она стаскивала с него больничный наряд. Оторвавшись на миг, Первый выдохнул:
– Они всяко наблюдают…
– И что? – сквозь дрожащее дыхание бросила Ханни. – Раньше-то тебя не напрягало…
– Раньше я был другой… – прорычал он, но остановиться уже не мог.
Только перевернулся на спину, так что Ханни оказалась сверху, закрыв его собою от камер. Перед глазами мелькнули сложные обрывки видений, и настоящее слилось с ними воедино под милые смешки Ханни и звук поцелуев.
***
Они лежали в темноте. Лампы в комнате погасли сами собой – так бывало во время отбоя – но возле двери в санузел, у пола, светился ночник-ориентир. Плечо Первого обдавало дыханием. Он ощущал близость Ханни всей своей кожей, всем телом. Это было новое чувство. Он не помнил, чтобы Ханни оставалась ночевать с ним на его тюремном матрасе. Бред, конечно. Вряд ли она поступала так. Слишком было бы это мрачно и грязно. И такого он, наверное, не забыл бы.
Осторожно шевельнув рукой, он прикоснулся к её волосам, ощутив под пальцами их упругий шёлк. Наконец решившись, он разлепил губы и шепнул:
