Страница 2 из 3
На шахтах Шпицбергена черных,Где не было солнца вовек,Окутала тьма обреченныхВлачить в вечном мраке свой век.
Среда 3 января 08.20
Рано утром Стейнар Ульсен явился в отдел кадров. Он нервничал, осознавая, что эту возможность никак нельзя упускать. Его ждал первый рабочий день в качестве горного инженера компании «Стуре Ношке».
– У вас не будет второго шанса произвести первое впечатление, сами понимаете, – доброжелательным тоном сказал кадровик, не ведая, как перепугал этим новоиспеченного горного инженера. Хотя откуда им в «Стуре Ношке» знать о том, как нехорошо все закончилось на его прежнем рабочем месте в Тромсё. Об этом он, разумеется, не особо распространялся на собеседовании, да и в Тромсё вряд ли кто-либо стал болтать.
Парень в отделе кадров в большом синем здании на пристани просто хотел проявить любезность. Он должен был провести Стейнару Ульсену экскурсию по Седьмой шахте, а приступить к своим обязанностям горному инженеру предстояло днем позже. Но в последнюю минуту кадровику позвонили, и Стейнару пришлось одалживать машину и ехать на шахту самому. Ему надо в надземное здание, проинструктировал кадровик. Найти все будет несложно. Из города туда ведет только одна дорога. Она так и называется «Дорога на Седьмую шахту». Стейнару просто нужно было ехать навстречу грузовикам с углем, пока он не увидит огромные ворота шахты. Заблудиться практически невозможно.
Дорога поднималась в гору крутым серпантином и вилась над городом по краю обледенелой отвесной скалы. Один неосторожный поворот руля – и машина полетит вниз на самое дно долины. Невысокое алюминиевое заграждение кое-где несло на себе следы сорвавшихся в пропасть авто. Лед под колесами припорошило снегом. Стейнар тащился со скоростью не больше тридцати, почти останавливаясь при встрече с огромными грузовиками. Он свернул не туда на единственной развилке и весь вспотел, разворачиваясь на крохотном пятачке.
Надземная часть Седьмой шахты прижималась к горе. Стейнар припарковался у каких-то бараков и побежал к входу, поскальзываясь на смеси льда и угольной пыли. Въезды в шахту были гигантские, по высоте вдвое больше обычного дома. Двери поменьше вели в огромный внутренний холл. Здание было, по сути, ангаром для джипов с рабочими, которые въезжали в гору и выезжали наружу. Уголь поднимался на поверхность по конвейерной ленте в другом месте. Этот вход предназначался только для людей и оборудования.
Вдоль одной из стен ангара высилось несколько многоэтажных бараков. На верхнем этаже в окне стоял человек в больших наушниках и следил за происходящим внизу. Увидев Стейнара, который двинулся было нерешительно в сторону бараков, он сделал ему знак идти в обратную сторону.
Новый горный инженер опоздал. Когда он в спешке вбежал в раздевалку, дневная смена уже шла к джипам. В дверях он столкнулся с группой мужчин, одетых в шахтерские робы, с безразличными лицами и внимательными глазами. Они прошли мимо, не удостоив его взглядом. Старший смены поспешил за остальными, но бросил на ходу:
– Ларс Уве и Кристиан отвезут тебя в забой на шахтном джипе. Они все тебе здесь покажут и ответят на все вопросы.
Он вышел, но голос по-прежнему слышался сквозь приоткрытую дверь:
– Кристиан, пусть он переоденется. Каску пусть возьмет белую, не синюю. И без глупостей. Вы знаете, о чем я.
И, вспомнив в последнюю минуту, бросил в сторону нового инженера:
– Добро пожаловать. Надеюсь, вам у нас понравится. Конечно, будет… – остаток фразы потонул в гуле заведенного двигателя.
Стейнар осмотрелся. Раздевалка представляла собой грязную комнату, уставленную видавшими виды металлическими шкафчиками. Под залапанными зеркалами стояли ящики с касками и сапогами. Вдоль одной из стен висел ряд раковин. Еще один шкафчик, шире и ниже остальных, содержал согласно наклеенной бумажке «Самоспасатели, респираторы, аккумуляторы для фонарей на касках».
На низкой деревянной скамье посреди раздевалки сидели двое. Это им предстояло показать новенькому шахту и ознакомить его с техникой безопасности, а также с негласными правилами. «Пусть он почувствует, что ему здесь рады», – как высокопарно выразился горный мастер. Но у этой парочки были другие планы. Они неторопливо докуривали, стряхивая пепел в стоявшую между ними жестянку, полную окурков.
– Привет, – сказал им новый горный инженер, стоя в проеме двери.
Шахтеры поднялись и не спеша двинулись к нему. Появление нового инженера не должно было сильно повлиять на их работу. Когда горный мастер спросил, не против ли они показать новичку шахту, они не выказали особого энтузиазма.
– Почему мы? Может, лучше кто-нибудь из конторских или управляющий, или… – ворчливо пробурчал Ларс Уве. Горный мастер терпеливо объяснил, едва сдерживая раздражение, что, как они и сами наверняка прекрасно знали, в глубине забоя возникли трудности с транспортерной лентой, так что и управляющий, и сам мастер до обеда будут там.
– Ну ладно, мне пофиг, – ответил Кристиан в своей обычной манере.
Просто из озорства, а эти старые горняки любили временами проделывать подобные шутки с новичками, они убрали заграждение перед въездом в давным-давно закрытый участок шахты. Его законсервировали много лет назад, но что-то все же тянуло туда людей – что-то древнее, грозное и пугающее во тьме низких неукрепленных тоннелей. «Экскурсоводы» планировали заехать туда на джипе и посмотреть, поймет ли новый горный инженер, что современная шахта так выглядеть не может. Насколько им было известно, до приезда на Шпицберген он работал в Тромсё: там что-то случилось в тоннеле, соединяющем разные концы острова.
Поначалу они вели себя на удивление вежливо. Представились, сказали новоприбывшему инженеру «добро пожаловать» и выдали ему комбинезон, резиновые сапоги и каску с фонариком. Прикрепили аккумулятор к ремню на поясе и снабдили его респиратором, кислородным баллоном и самоспасателем. Но стоило ему расслабиться, как они принялись запугивать его серьезными немногословными инструкциями касательно всего, чего ему стоило остерегаться. Они переглядывались, качали головами, как будто боялись сболтнуть лишнего. Наконец они рассказали ему о джипе с кузовом, в котором ему придется ложиться на спину, чтобы не задеть головой оборудование, провода и камни, торчащие из креплений свода. Но новенький и так уже наверняка в курсе? В ответ он просто пожал плечами. Чего тут бояться, ерунда.
Примерно десять минут они ехали нормально, сидя, по широкому главному тоннелю в глубь горы. Это была главная артерия всей шахты: высокий тоннель с бревенчатыми опорами вдоль стен и хорошим освещением. Но вот они приблизились к забою номер двенадцать. Здесь за некрутым поворотом можно было увидеть вход в заброшенную шахту. Старый, невероятно низкий штрек зиял черной пастью. Начальники догадывались, что старую шахту иногда использовали для всяких-разных дел, и со стороны руководства шахты было строжайше запрещено въезжать в этот штрек. Но за все то время, что они проработали в шахте – Кристиан шесть лет, а Ларс Уве целых девять, – они ни разу не слышали, чтобы там кого-то завалило.
Джип, низкий, с большим широким кузовом, свернул в узкий тоннель и медленно затрясся по ухабам. Над входом в выработку болталась одинокая лампа, и на этом освещение заканчивалось. Только фары высвечивали путь между черных стен, полных зарубок и неровностей, оставшихся после угледобычи. Новый инженер нервно улыбнулся шахтерам и улегся на дно джипа, оперев голову на подголовник.
Кристиан схватил его за плечо и закричал сквозь рев мотора:
– Скоро ты поймешь, почему мы боремся за повышение зарплаты. Хуже работы в Норвегии не найти. В этом меня никто не переубедит. А начальство сидит спокойненько в своих кабинетах и наваривает на нас вдвое больше.
Новоприбывший не слыхал ни о каких забастовках на предприятии, но все же кивнул. После почти года в качестве безработного он радовался полученной работе. И всем причитавшимся надбавкам. Но сейчас ему было не до того. Они углублялись в тоннель, который становился все ниже и уже. Вскоре бока джипа уже скрежетали об стены выработки, машина, вихляя, медленно продвигалась вперед. С потолка на них сыпались кусочки угля. В свете налобных фонарей клубилась угольная пыль. Новый инженер закашлялся и кое-как вытащил респиратор, призванный защитить легкие от пыли.
Ларс Уве лежал, откинувшись в водительском кресле, и вел джип туда, где старый штрек разветвлялся на несколько рукавов. Света едва хватило, чтобы не врезаться в покосившийся дощатый сарайчик. Машина проехала еще немного, затормозила, но двигатель остался работать. Он тихо урчал и подрагивал, как зверь. Кристиан и Ларс Уве сползли с сидений и встали на колени, пригнув головы под низким потолком.
Шахтеры замахали новичку. Парень выглядел уже достаточно перепуганным. Надо бы ему рассказать, что они над ним подшутили. Но новый инженер их опередил.
– Я что-то не вижу никаких следов добычи. Где оборудование, транспорт и тому подобное?
Он сощурился в свете фар. И резко пригнулся, услышав, как где-то в тоннеле с потолка упал камень. Он не хотел прямо говорить им, что они заехали куда-то не туда. Но надеялся, что сейчас они повернут и поедут обратно как можно скорее.
Кристиан мотнул головой, так что луч фонаря упал на несколько метров дальше в глубь штрека. И осветил кучу осыпавшихся камней, которая почти завалила тоннель.
– Нет, ты прав, – сказал он. – Но мы хотели показать тебе место, где погиб один из наших товарищей. Место, про которое мы вспоминаем каждый день, когда спускаемся в забой.
Ларс Уве удивленно обернулся. Что это Кристиан там плетет? В Седьмой шахте много лет не было никаких происшествий, с начала восьмидесятых, когда Пер Лейквик попал под обвал. Но он выжил, хотя, надо признать, так до конца и не оклемался. Говорят, он больше никогда не спускался в шахту и стал разнорабочим на поверхности.
– И это может случиться вновь, – продолжал Кристиан. – Тот, кто недооценивает старую шахту, вскоре ощутит на себе ее месть.
– Да хватит уже, Кристиан. Поехали обратно. – Ларсу Уве казалось, что шутка затянулась.
Новый инженер растерянно смотрел на шахтеров. До него начало доходить, что его разыграли. Но он не хотел показать, что повелся.
Внезапно погас фонарь на каске Ларса Уве.
– Черт, – выругался он. – Довольно уже. Надо отвезти его в забой, иначе, сам знаешь, у мастера будет, что нам предъявить.
Но его товарищ стоял и светил в зияющую тьму тоннеля.
– Слышишь скрежет? Это гора предостерегает нас. Гора живая.
Он обернулся и осветил бледное лицо новенького. Какое-то время они стояли молча, все трое. Только мотор гудел тихонько в нескольких метрах от них. Но они отчетливо слышали и другие звуки: плеск воды, сочившейся по стенам и капавшей на пол, треск, резкий шум падающих камней.
– Кое-кто верит, что в горе есть естественные разломы, некоторые настолько широкие, что сквозь них может пройти человек. Никто не знает, куда они ведут. Но говорят, что там видели тени. И слышали голоса.
Снова повисло молчание.
– Вот как-то так.
Кристиану тоже наконец-то надоело ломать комедию. Пора уже было выбираться из старой выработки, пока он сам не начал верить в свои басни.
Стейнар стоял ближе всех к джипу. Он повернулся, и в ту же минуту свет от его фонаря упал на тоннель, откуда они приехали. Стейнар испуганно вскрикнул и замахал рукой в направлении стены:
– Что? Что это?
Кристиан схватил его за руку, но Ларс Уве уже протиснулся вперед. Он подбежал к джипу и вспрыгнул за руль. Остальные едва успели заскочить в кузов и лечь на дно, как он уже выжимал заднюю скорость.
– Берегись! – это Стейнар заметил опасность. Но было уже поздно. Ларс Уве с грохотом врезался в стену тоннеля. Задний конец кузова вклинился под скальный уступ и застрял. Но ненадолго. Джип вырвался из западни, ревя мотором и скрежеща боками о камни. В тот же миг кусок стены обрушился им в кузов. Кристиан, лежавший с краю, не пострадал, но инженер серьезно поранил лоб острым осколком камня.
Неприятности продолжали преследовать их и по возвращении. Они в спешке влетели в надземное здание как раз тогда, когда там стоял горный мастер. Последний, разумеется, бросился к ним, чтобы узнать, что, черт возьми, тут творится. У него глаза на лоб полезли, когда он увидел груду камней в изрядно помятом кузове и нового инженера с залитым кровью лицом.
– Что случилось?
Мастер понял, что наконец-то поймал двух старых пройдох на горячем.
– Мы обсудим это позже. Эй, раненый! Вы же новый горный инженер, верно? Первый рабочий день? Да уж, красота. Вам срочно нужно к врачу. Я отвезу. Машина стоит у конторы.
Он повернулся и пошел к выходу, не дожидаясь ответа. Стейнар сорвал с себя каску и ремень со снаряжением и сунул все Кристиану, который быстро прошептал:
– Не вздумай, мать его, ничего рассказывать. Иначе…
Стейнар не стал слушать окончание фразы, заковыляв так быстро, как мог, вслед за мастером на улицу, в мерзло-серый снежный январский день. Только сейчас он почувствовал, что поранил еще и ногу.
Лонгиер по прошествии лет сделался скорее городом туристов и ученых, чем шахтеров. Но он оставался шахтерским поселением – со страхами, прочно засевшими в коллективном бессознательном. Прошли многие годы с последней трагедии в забое. Никто из старожилов не был свидетелем и не мог помнить ужасные взрывы, сотрясавшие гору в сороковых и пятидесятых. Когда дрожала земля и из входов в шахту вырывался дым. Когда горькая весть неслась из дома в дом и тьма, та, что гуще полярной ночи, опускалась на город. Когда слишком многие семьи потеряли родных. И все же страх еще жил в тени причудливых скальных пород. Страх и суеверия.
В полуразвалившемся доме в Свердрупбюене люди слышали протяжный вой и крики. Кто-то слышал, будто позвякивала упряжь, фырчала и топтала замерзшую землю лошадь. Такие ходили рассказы. Конечно, некоторые сознательно сочиняли самые невероятные истории, чтобы подогреть интерес туристов. Но вовсе не приведения в заброшенных жилищах питали людские страхи в течение долгой полярной ночи. То были поблекшие, раз за разом пересказываемые истории о внезапных смертях, замалчиваемых самоубийствах в одиноких хижинах и людях, которым каким-то чудом удавалось вырваться из когтей белых медведей и искалеченными, но живыми вернуться домой.
А еще все то, что видели и слышали в забое шахтеры. Но, может, все это было лишь тенью их собственных страхов? Перед обвалом, запахом угольной пыли и внезапным грохотом взрыва в темных тесных подземных тоннелях. Об этом редко говорили за пределами шахты. Все свои мысли шахтеры оставляли при себе.
Но история была неумолима. В январе 1952 года во Второй шахте случился взрыв газа, тогда шестеро простились с жизнью. Шестеро горняков, которые утром как обычно проснулись, окинули взглядом арктический пейзаж за окном и сели в машины, погруженные в собственные мысли. Шестеро мужчин в робах, касках и привычном снаряжении, проверенном и прикрепленном к поясу. С мечтами и мыслями, которые они держали при себе. Несколькими часами позже их вынесли из шахты на носилках. Обожженных, раздавленных, разбитых, истекающих кровью. Мертвых.
В январе 1920 года произошло возгорание угольной пыли в шахте 1А. Двадцать шесть человек погибли, и шахту закрыли.
Ранним утром в ноябре 1962 года прогремел взрыв в Ню-Олесунне. Сначала взорвался газ, затем воспламенилась угольная пыль. Десять человек вынесли из шахты Эстергрува номер четыре. Еще одиннадцать остались во тьме. Они все еще лежат там, в замурованных тоннелях.
Между шахтами компании «Кингз Бей» и угледобычей в Лонгиере шла ожесточенная борьба: в политическом пасьянсе, разыгрываемом на Большой земле, место было только для одного. Однако все жители Лонгиера сочувствовали зимовщикам Ню-Олесунна, их борьбе за право остаться там, где они нашли свой дом. Их мужеству. Упорству. Но все оказалось напрасно. Трагедия на шахте «Кингз Бей» в 1962-м сильно впечатлила начальников на Большой земле, разбудила чувство вины, которое не отпускало. И годом позже шахты в Ню-Олесунне были закрыты.
Со временем шахты Лонгиера стали безопаснее. Крупным взрывам пришел конец. Оборудование стало надежнее, правила строже. Но профессия шахтера от этого не стала менее рискованной. Для этого гора была слишком непредсказуемой. Люди продолжали умирать в кромешной тьме горных тоннелей. И страх висел над домами полярного городка, отбрасывая тени на повседневную жизнь его обитателей.
Горный мастер отвез Стейнара прямо в больницу, проводил его на второй этаж на сестринский пост и сразу же ушел. По всей видимости, он не считал травму Стейнара серьезной. Он пробормотал что-то о делах в конторе и обещал вернуться, как только врач закончит. После короткого первичного осмотра, который заключался во внимательном взгляде дежурной сестры Берит, инженер уселся на потертый диван в приемной и стал ждать.
В помещении сидели еще двое. Женщины, обе не первой свежести. Они искоса посмотрели на Стейнара и продолжили вполголоса свою беседу. Но Стейнару неинтересно было их слушать. Он сидел и смотрел перед собой, пока сестра Берит не появилась в дверях и не позвала его. Женщины проводили его взглядом.
Во время осмотра доктор завел вежливый разговор:
– Стейнар Ульсен? Вы же недавно приехали, да? На прошлой неделе, сказал мастер Люнд. И семью с собой привезли? Да, правильно сделали. Ведь теперь Лонгиер стал похож на обычный город, как любой другой на Большой земле. В Финнмарке и то есть места посуровее в плане климата. Как жена ваша, нравится ей здесь?
– Угу.
– Ну и ладненько. Сейчас начало светлеть. Самое подходящее время для переезда сюда. Все тихо-мирно. Туристы не торопятся приезжать к нам посреди зимы. А весной сами увидите. Тогда их кишмя кишит. Нескончаемая суета. Одни и те же вопросы о том, как нам здесь живется, где можно встретить белых медведей и арендовать снегоход. И как пройти в винный магазин. Сам я приехал прошлой весной. Вы не на шахте «Свеа» будете работать? Здесь, на Седьмой?
Стейнар не мог кивнуть, потому что доктор быстро промыл рану на лбу и уже уверенными движениями накладывал швы.
– Сейчас будет больно, потерпите, – сказал он, как будто Стейнар был каким-то хлюпиком, который приперся к нему с мелкой царапиной. – Вы что, сняли каску?
– Нет, – холодно ответил Стейнар.
– Ну, нет так нет. – Доктор закончил и сделал шаг назад, словно хотел полюбоваться на свою работу. – Садитесь сюда, я посмотрю вашу ногу.
Горный мастер позвонил из конторы управляющего в офисе компании и предупредил, что немного задержится. Стейнар мог пока пойти в кафе «Горняк» напротив больницы и выпить кофе. А мастер заехал бы за ним позже. Стейнар понял, что экскурсию по шахте не стали переносить на другой день. И знал, что мастер обязательно спросит его о том, что случилось утром.
Горный мастер сам показал ему шахту. И она разительно отличалась от того штрека, в котором Стейнар оказался в начале дня. Широкие освещенные тоннели, оснащенные табличками с указанием глубины относительно поверхности. Опоры вдоль стен и обшитый потолок, достаточно высокий, чтобы не приходилось ложиться в кузов.
Они въехали на джипе в забой, где гигантская буровая установка, похожая на слепое доисторическое животное, вгрызалась в угольный пласт. Казалось, ее большие вращающиеся жернова взрезали не уголь, а мягкую шпатлевку. Но было видно, что что-то шло не по плану. Бур остановили, когда оператор понял, что горный мастер вернулся. Вокруг них собралась толпа шахтеров, уставших после смены, в грязных спецовках и с черными кругами угольной пыли вокруг глаз.
– Мы уже близко. Будем продолжать или бросаем?
Горный мастер повернулся к Стейнару.
– У нас тут как раз новый горный инженер. Может, послушаем, что он на это скажет?
И ухмыльнулся, явно не ожидая никакого ответа. Но Стейнар стремился произвести хорошее впечатление:
– А что вас смущает? Что-то не так?
Один из шахтеров подошел ближе, снял перчатку и протянул руку.
– Доброго дня. Я старший этой смены. Понимаете, на геологической карте обнаружилось несколько пустот внутри этого забоя. И мы приблизились к одной из них. А теперь думаем, не стоит ли остановиться. Копать дальше рискованно. Может случиться обвал. К тому же мы не знаем, есть ли в пустотах газ.
– Но, с другой стороны, – прервал его горный мастер, – пласт высокий и качественный. Жалко оставлять так много угля. Кроме того, всем известно, что естественные разломы такого размера – редкость. Скорее всего, геологи ошиблись.
Новый горный инженер переводил взгляд с одного на другого, пытаясь вникнуть, о чем они говорят. Но единственное, что он понял, – это что существует угроза обвала. И ему не хотелось второй раз за день попасть под град камней. Он напустил на себя уверенный вид и сказал:
– Не знаю. Я бы хотел увидеть расчеты, прежде чем составить собственное мнение.
Такой ответ, очевидно, пришелся горнякам по вкусу. Они согласно закивали. В раздевалку Стейнар вернулся, уже ощущая себя частью коллектива. Переодеваясь, он оживленно болтал с начальником смены.
– А чего это ты завопил как сумасшедший в тоннеле с утра? – раздался вдруг голос с другого конца комнаты. Стейнар обернулся и увидел Ларса Уве. – А то мы чуть в штаны не наложили.
В раздевалке воцарилась тишина. Парни, которые всего мгновение назад свободно переговаривались вокруг, как будто он был одним из них, отступили немного в сторону и замолкли.
– Что ты там такое увидел? Это же из-за тебя я врезался в стену, – рядом с Ларсом Уве нарисовался Кристиан.
Стейнар ответил, не таясь:
– Я видел, как кто-то полз в глубь тоннеля. И я окликнул его, потому что это опасно. Ходить туда в одиночку.
В комнате по-прежнему было тихо.
– Шесто-о-ой, – наконец негромко произнес кто-то.
– Да не было там, мать вашу, никакого шестого, – Кристиан сплюнул в раковину и ткнул Ларса Уве в спину, хотя это и не он поднял тему.
Шахтеры вышли, больше не проронив ни слова, и уселись в помятый старый автобус, который приехал, чтобы отвезти их в Лонгиер. Выходя, Кристиан остановился возле нового инженера.
– Совсем свихнулся? – вполголоса прошипел он. – Веришь в привидений? Мало кто так лажает в первый же рабочий день. Но ты хоть не стукач, надо признать. Мы знаем, что ты ни словом не обмолвился мастеру о том, что мы были в старой шахте. И мы этого не забудем, я и Ларс Уве. – Он подмигнул Стейнару. – Может статься, мы поделимся с тобой кое-чем полезным. Возьмем тебя с собой на дельце, где можно подзаработать деньжат.
Четверг 22 февраля 17.15
Кнут взглянул на наручные часы. Было уже четверть шестого. Прошло больше часа с тех пор как Элла пропала, если брать за отправную точку время, когда мать принялась ее искать. Но в реальности она могла отсутствовать и дольше. Оказалось на удивление трудно точно установить момент, когда сотрудники детского сада видели ее в последний раз.
– Она же каждый божий день в садике, – сказала Ингрид Эриксен извиняющимся тоном. – Не так уж просто вспомнить, когда она после обеда последний раз попадалась на глаза.
Они по-прежнему сидели на кухне в доме Ульсенов в Бломюре. Мать Эллы, напуганная и несчастная, только отчасти следила за тщательной реконструкцией рабочего дня. Она обхватила себя руками, как будто пытаясь согреться, и качалась из стороны в сторону на стуле, повторяя в разной последовательности:
– Когда мы пойдем ее искать? Это безумие, забирать ребенка, ни слова мне не сказав. Нужно найти Стейнара. Когда мы уже пойдем их искать? Что если…
Медленно и осторожно, с помощью заведующей Кнут собирал, как паззл, разрозненные события в единую картину.
– Насколько я понял, Элла также ненадолго пропадала в первой половине дня? И вы говорите, такое случалось и раньше, с другими детьми?
Туна Ульсен растерянно уставилась на Ингрид Эриксен.
– Элла исчезала из садика? Мне про это никто не говорил. И когда?
Взгляд ее оживился, в нем появилось что-то, похожее на надежду. Но почему ей показалось обнадеживающим то, что дочь пропадала несколько раз?
Ингрид Эриксен в смущении перевела глаза на красочный календарь с рецептами греческой кухни, висевший над холодильником.
– Она исчезала ненадолго. Где-то минут на пятнадцать, около того. Но мы ума не приложим, куда деваются дети. Случается, особенно когда мы уводим их с прогулки, что кто-то прячется. Вот только неясно, где.
– Зимой с детьми так много хлопот. Их нужно раздеть, кто-то просится в туалет, в раздевалке образуются горы из одежды и обуви. Только разведя их по игровым комнатам, мы наконец можем понять, все ли на месте.
Плечи Туны Ульсен снова опустились. Она явно надеялась на что-то другое.
– Около половины третьего Элла уже была в помещении. Так что все, что случилось до того, наверное, не так важно? Когда мы пойдем искать Стейнара? Это его рук дело. Но он любит Эллу, а значит, с ним она в безопасности, в этом я уверена.
Она снова начала потихоньку раскачиваться на стуле.
Кнут взглянул на заведующую, но та в ответ почти незаметно покачала головой. Было что-то еще, о чем она не рассказала и о чем в данный момент не хотела говорить. Но с этим можно подождать до тех пор, пока они не останутся наедине. К тому же Кнут разделял мнение матери: скорее всего, Эллу забрал Стейнар Ульсен.
– Я думаю, вы правы, – он ободряюще улыбнулся. – Наверное, пора начинать поиски. Не забывайте, что у нас ушло не так много времени на то, чтобы исключить все места, где Эллы нет. Она не ушла домой ни с кем из друзей. Ни ее, ни отца не видели ни в одном из кафе и ресторанов города. Это выяснилось быстро. И это повышает наши шансы найти ее в ближайшее время. Есть еще идеи, где они могли бы быть?
Они снова сидели в ведомственной машине. Кнут медленно и дотошно прочесывал город, те немногие улицы, что делили городской центр на кварталы. Но ничего похожего на белый «субару» Стейнара Ульсена на глаза не попадалось. Кнут снизил скорость, проезжая мимо мастерских и складов на прибрежной стороне дороги на Седьмую шахту.
– Не мог Стейнар отвезти ее к заводчикам собак в Адвентдалене? Вы знаете Берит и Карла из Центра дикой природы Шпицбергена? – он обернулся к Туне, которая сидела сзади и пристально всматривалась в окрестности по обе стороны дороги.
– Нет, мы же совсем недавно здесь, всего пару месяцев, как приехали. У нас еще не так много знакомых в городе. Но он, наверное, мог взять ее туда, чтобы показать собак? – она с воодушевлением хваталась за любое предложение Кнута.
Но у новенького туристического центра посреди равнины Адвентдалена белого «субару» также не было видно. Они все же вышли из машины и подошли к ограждению. Тишина казалась угрожающей, неестественной. Собаки беззвучно лежали в своих будках или свернувшись калачиком на снегу. Укрыв носы хвостами, они сквозь полуприкрытые глаза пристально наблюдали за фигурами у ограды. В большом бревенчатом чуме рядом с питомником было темно и тихо.
– Не похоже, что тут кто-то есть, – тихо промолвила Ингрид. Туна повернулась, не говоря ни слова, и зашагала обратно к машине. Она уселась на заднее сиденье и закрыла лицо руками.
Дорога в глубь Адвентдалена казалась рекой света во мраке полярной ночи. Иногда в свете фар у дороги возникали промерзшие темные строения. То были расселенные рабочие бараки и заброшенные научные станции. Наконец они добрались до Болтердалена, где дорога начинала карабкаться вверх, к Седьмой шахте. Кнут медлил в нерешительности, и Ингрид бросила на него быстрый взгляд. Но он все же продолжил путь по крутым изгибам серпантина, вившимся над пропастью. Разумеется, на въезде в шахту машину Стейнара они тоже не нашли. Кнут на это и не рассчитывал. Но теперь они по крайней мере знали наверняка.
Напоследок, прежде чем припарковать машину у дома Ульсенов, они исследовали каждый сантиметр прибрежного шоссе вплоть до самого аэропорта и вернулись по редко используемой дороге мимо старейшей электростанции Лонгиера. Элла могла быть где угодно: в тени сугробов, в заброшенных строениях и покосившихся от времени избушках. Кнуту пришло в голову, что он никогда раньше не видел всех этих домов. Только сейчас, высматривая места, где отец с дочерью могли бы укрыться, он понял, что Лонгиер представлял собой целый лабиринт укромных уголков.
И вот они вновь сидели в машине у дома в Бломюре.
– Ну, теперь мы знаем, где их нет, – произнес наконец Кнут с наигранным оптимизмом. – Осталось проверить, не зашли ли они к кому-нибудь из друзей или знакомых. Куда бы он мог пойти в гости с Эллой, как думаете?
Однако круг знакомств семьи Ульсен нельзя было назвать обширным. «Мы же приехали совсем недавно». Туна сжалась на заднем сиденье, вид у нее был измученный.
– У Стейнара есть пара приятелей на шахте. Иногда на выходных они выбираются вместе покататься на снегоходах. А так остаются только соседи, но мы знакомы не настолько хорошо, чтобы ходить друг к другу в гости. Я участвую в подготовке Праздника солнца и была на паре заседаний, но… – голос ее оборвался, и она обхватила голову руками.
Кнуту потребовалась всего пара телефонных звонков, чтобы выяснить имена приятелей Стейнара. Но один не брал трубку, а другой – Ларс Уве Беккен – понятия не имел, о чем говорит Кнут. Он уверял, что не видел Стейнара уже несколько недель. Глава комитета по подготовке к празднику, пожилая дама, жившая в Лонгиере с начала семидесятых, единственная из всех, кому звонил Кнут, приняла случившееся близко к сердцу.
– Стейнар забрал Эллу из садика, не сказав матери? Ох, ну и дела, – она задумчиво выдохнула. – Увы и ах, но они, конечно, не у меня. Боже, что же делать? Говорите, весь город уже обыскали?
Голос ее звучал так тревожно, что у Кнута кольнуло сердце. Он бросил быстрый взгляд на часы. Была уже половина седьмого.
Они зашли в дом. Что еще оставалось делать? Туна первой поднялась по лестнице и уселась в кресло в гостиной как была, в пуховике и сапогах. Будто ее дом ей больше не принадлежал, будто она пришла в гости.
– Сможешь сварить нам кофе? – обратилась к ней заведующая самым будничным тоном. – А печенье у вас есть? Мы тут все голодные с обеда.
Туна подняла на нее удивленные глаза, но затем все же встала и вышла на кухню. Кнут повернулся к Ингрид.
– Так что касательно всех этих исчезновений? Вы говорили, что дети пропадают на несколько минут и потом сами возвращаются.
Она покачала головой.
– Честно говоря, мы не знаем, что и думать. Детский сад построен относительно недавно. Мебель внутри самая простая и практичная. Просто невозможно детям нигде там спрятаться. Двери запираются, и в сторону пешеходной дорожки, и на задний двор. Детская площадка огорожена высоким и частым дощатым забором. У края площадки стоит сарайчик. Но мы и в нем много раз искали – безрезультатно. Там они не прячутся, в этом мы уверены.
– Хорошо, а когда дети исчезают: будучи на улице или в помещении?
Ингрид вспыхнула.
– Вам может показаться, что мы плохо следим за детьми, – сказала она. – Но это не так. Мы немного теряем контроль, только когда они выходят на прогулку или возвращаются в садик. Не так-то просто уследить за ватагой в шестнадцать человек, которых надо еще развести по двум игровым. В общем, мы не уверены, но нам кажется, что это происходит, когда дети возвращаются с прогулки. Странно только, что нам не удается их отыскать. Просто нереально, что они могут прятаться где-то внутри. Мы там все обыскали. Снаружи, впрочем, тоже. Они как будто надевают шапку-невидимку.
– Но вы сказали, что сегодня видели на снегу следы, на дорожке за оградой садика?
– Да, и на секунду я испугалась, что Эллу кто-то увел. Но и это вряд ли возможно. Снаружи дверь в садик можно открыть только ключом, а изнутри она запирается на защелку, до которой детям не дотянуться. К тому же через несколько минут Элла нашлась – как это было и с остальными.
Кнут ненадолго задумался.
– Когда вам сообщили, что Элла снова пропала, вы проверили еще раз сарайчик на площадке?
– Нет, – ответила она, бледнея. – Нет, не проверила.
Кнут оставил машину на парковке неподалеку от детского сада. Похолодало. Снег падал такой редкий, что снежинки можно было заметить лишь по их мерцанию в свете фонарей. Контуры следов, которые привлекли внимание заведующей, по-прежнему можно было разглядеть вдоль сугроба с краю дорожки. Взрослые следы, судя по всему, шли с площади в сторону отеля «Полар». Но трудно было сказать, появлялись ли детские следы только у садика. И шли ли те, кто их оставил, мужчина и ребенок, по дорожке одновременно. Могло статься, что эти две цепочки следов появились там в разное время и наложились друг на дружку по чистой случайности.
Кнут прошел немного по дорожке. У крыльца детского сада было множество следов, маленьких и больших, оставленных родителями. У дальнего конца здания кто-то протащил санки по сугробу, завалив дорожку снегом. А за следами полозьев отпечатков ног, идущих в сторону площади, было уже так много, что не сосчитать.
Он повернулся и пошел в обратном направлении. Здесь следов было не так много, но он понимал, что среди них остались и его собственные. На полпути от детского сада к отелю «Полар» два подозрительных следа пересекали дорожку, шли мимо новой больницы и исчезали.
Скрепя сердце Кнут отомкнул дверь детского сада и зашел внутрь. Он никогда не бывал там раньше, но планировка оказалась предельно простой, так что игровую для детей постарше, от четырех до шести, не составило труда найти. «Вторая шахта» гласила большая надпись на двери, сделанная как бы детской рукой. Освещение в комнате было выключено. В полутьме он мог различить большой стол, окруженный детскими стульчиками, коробки с цветными карандашами, детские рисунки, пластмассовые игрушки, мишек и кукол. Кнут чувствовал себя здесь чужаком. Сам он в детстве не ходил в садик. В его родной деревне в Эстердалене такого заведения просто не было. Он играл с приятелями, и игрушками им служили шишки, камни, самодельные удочки и все прочее, что попадалось под руку. Мир игрушек в пастельных тонах и специальной детской мебели был ему недоступен. Он понятие не имел, что ему следует искать.
Темный коридор вел к двери на задний двор, где располагалась детская площадка. Он отпер дверь и вышел на крыльцо. Фонари вдоль дороги на Бломюру бросали лишь слабый отблеск на заснеженную площадку. Далеко вверху он мог различить угол дома Ульсенов.
Кнут осознавал, что это лишь игра воображения, и все же что-то угрожающее чудилось ему в сарайчике в дальнем углу площадки. Он стоял в собственной тени, засыпанный снегом по самую крышу. Дверь его была заперта. Теперь, оставшись наедине с собой, Кнут мог наконец допустить в голову мысль о том, что Элла, быть может, мертва. Убийства детей случались на Большой земле. Почему бы им не случиться и на Шпицбергене? Но в сарайчике не было никого, ни живого, ни мертвого. В одном углу высился штабель санок, в другом стоял ящик с детскими лопатками и метлами. Пол был покрыт снегом и щебенкой. Холод здесь внутри ощущался еще сильнее.
Сугробы за сарайчиком лежали в глубокой тени. Кнут заметил, что по ним несложно забраться до верха ограды, даже для самых маленьких. Куча следов детских ног и санок говорили о том, что дети вовсю пользовались этой возможностью. Он пересек площадку и сам взобрался на снежную горку. С той стороны забора снег был примят. Цепочка глубоких следов тянулась до самой проезжей части. Кто-то пешком подходил сюда со стороны дороги и стоял за оградой.
Кнут запер обе двери садика и вернулся на парковку. Его черный служебный автомобиль по-прежнему стоял в одиночестве. Магазины закрылись, и народ по большей части разошелся по домам. Он уселся на промерзшее сиденье и повернул ключ зажигания. Дворники смели с ветрового стекла тончайший слой снежной пыли.
Без отдыха гнет свои спиныВыносливый крепкий народ.В опасностях неисчислимыхДобыча угля там идет.
Понедельник 15 января 19.00
– Могу я посмотреть бюллетени? – Трулте Хансен понимала всю неловкость ситуации. Но желание узнать, что же пошло не так, было сильнее. Подруги отвели глаза, а управляющий Шпицбергенского общественного объединения, казалось, не поверил своим ушам.
– Разумеется, не можете, – ответил он сердито. – В этом весь смысл письменного голосования.
– Но в правилах об этом ничего не сказано. Там говорится о письменном голосовании, а не о тайном, – Трулте не думала так просто сдаваться. Вероятно, случилась какая-то ошибка. Кто-то неправильно понял, за что они голосуют.
Комитет по подготовке Праздника солнца проводил свое первое заседание в самом центре Лонгиера, в одном из кабинетов Бизнес-центра. На дворе стояла середина января, пора было поторапливаться с приготовлениями. Меньше чем через два месяца, как всегда 8 марта, солнечный диск поднимется над горизонтом, и его свет озарит верхнюю ступеньку крыльца старой больницы. В городе это событие ознаменовывало приход весны. Празднование было масштабным, с шествием по улицам, играми для детей на центральной площади, танцами во дворце спорта и оркестром, выписанным из Осло. Не каждый удостаивался чести возглавить подготовку такого мероприятия.
Трулте Хансен была самопровозглашенной главой комитета последние девять лет. И не сомневалась, что возьмет на себя бразды правления и в этот раз. Так было бы лучше для всех. Она имела договоренности, знала нужных людей и все подводные камни. Большой ошибкой было выбрать вместо нее молодую, красивую и пробивную жену пилота «Эйрлифта».
За нее наверняка голосовали новенькие, такие как эта новоиспеченная учительница начальной школы. Если она и вправду отдала свой голос за фру Бергерюд, Трулте придется рассказать ей о своей работе в школьном руководстве. Те, кто недооценивал положение Трулте в Лонгиере, должны были получить урок. Тем не менее она ощутила, как сердце легонько сжал страх, природу которого она пока не понимала.
Фру Бергерюд воспользовалась воцарившимся молчанием, чтобы взять слово. Она предложила перенести детские забавы с площади на территорию детского сада «Угольные крошки».
– А то ведь малыши могут замерзнуть, – добавила она и с улыбкой оглядела собравшихся. – 8 марта на улице еще зима.
Можно подумать, она что-то об этом знала. Приехала на архипелаг вслед за мужем только в конце октября.
«А она время зря не теряет», – подумала про себя Трулте и переглянулась с парой подруг. Все знали, что фру Бергерюд закрутила роман с новым сотрудником администрации. Он и недели не пробыл на Шпицбергене, как их уже видели входящими вместе в его квартиру. Бедная фру Хансейд, такая милая и порядочная.
Комитет до позднего вечера занимался составлением программы праздника. Фру Бергерюд также избрали, несмотря на горячие протесты Трулте, ответственной за проведение аукциона и сбор средств на благотворительность. Поэтому по дороге от Бизнес-центра до площади женщины не особенно разговаривали друг с другом.
Темный силуэт выступил внезапно из тени бронзовой статуи шахтера. Фру Бергерюд вскрикнула, больше от неожиданности, чем от испуга.
– Неужели нельзя ничего с ним сделать? – спросила она раздраженно. – Он выглядит как бомж. Почему он шатается, где придется, и подкрадывается исподтишка?
– Он имеет право выглядеть, как ему заблагорассудится. Он ничем не хуже остальных, – ответила строгим тоном одна из женщин.
– Конечно, но он же пугает людей. Я слышала, что по вечерам он стоит под окнами и подглядывает, как люди раздеваются перед сном.
– Вот этого он точно не делает, – вмешалась в спор возмущенная Трулте. – Пер Лейквик всю жизнь трудился в шахте. И таким, какой он есть, его сделал несчастный случай. Но он добрый человек. И я не допущу, чтобы кто-то говорил о нем плохо, даже если этот кто-то недавно приехал и еще не до конца освоился. К тому же обычно людям хватает ума задергивать шторы в темное время года, а не стоять голой и не демонстрировать прохожим свои прелести.
Довольная своей отповедью, Трулте едва сдержала улыбку.
Муж Трулте Хансен был одним из тех, кто погиб в шахте во время большого взрыва метана пятнадцать лет назад. С годами она, казалось, справилась со своим горем. Но она редко говорила о тех ужасных часах, когда отчаяние и надежда переплелись в ее душе, питая друг друга. Три спасателя погибли при обвале тоннеля. Двое из них навсегда остались под завалами. Их обожженные мертвые тела больше никому не довелось увидеть.
Позднее необходимость того ужасного риска, которому подвергли себя спасатели, была поставлена под сомнение. Неужели стоило жертвовать тремя ради спасения одного? Но старший смены не сомневался. Этого было не понять тем, кто не работал в шахте. День за днем горняки спускались под землю, ни слова не говоря о пугающем потрескивании низких сводов, о страхе, который неизменно следовал за ними как еще один рабочий смены. Им помогало держаться только одно – уверенность, что товарищи никогда не оставят их лежать в темных тоннелях, если будет хоть малейший шанс на спасение.
Спасся лишь один из запертых завалом шахтеров – Пер Лейквик. Лицо и одна рука у него были так обожжены, что выглядели просто месивом из крови и мяса. Бедро и голень одной ноги были так переломаны, что врачи, оперировавшие его в Губернском госпитале в Тромсё, за много часов не произнесли ни слова. Но он выжил. На затылке у него остались вмятины от упавшего обломка скалы.
Пер пролежал в коме несколько недель. Нейрохирург сообщил шахтерам, что их товарищ вряд ли выживет, хотя он часто лежал и улыбался, насколько позволяло обожженное лицо. Но в один прекрасный день Пер открыл глаза и заговорил. Мало кто понимал его речь. Он начал сильно заикаться. И те из друзей, кто думал, что это со временем пройдет, ошиблись.
Он продолжил работать на «Стуре Ношке». Руководство решило, что ему не захочется возвращаться в тесные тоннели, и предложило ему должность разнорабочего в наземном блоке Седьмой шахты. С годами многие позабыли, что Пер Лейквик когда-то был хорошим шахтером, пользовался любовью и уважением коллег. С ним все чаще стали обращаться как с помешанным. Изуродованное шрамами лицо и то, как он ходил, прихрамывая и подволакивая ногу, только усугубляло дело. Многие пугались его вида или потешались над ним. И в довершение всего люди не понимали, что он говорил.
Но каждый раз, когда Пер Лейквик встречал Трулте на улице или на площади, он отступал в сторону, вытягивался по струнке, снимал, независимо от погоды, свою огромную грязную меховую шапку и стоял так, пока она не проходила мимо. Муж Трулте был первым, кто погиб под завалом, когда команда спасателей прорывалась к месту, где лежал обожженный, корчившийся от боли Пер Лейквик.
Когда женщины подошли к проезжей части, Трулте там уже поджидало одно из двух городских такси. Она жила в самой высокой точке Бломюры, откуда открывался фантастический вид на весь Лонгиер. Женщины проводили глазами красные стоп-сигналы такси, исчезнувшего в снежном вихре. Фру Бергерюд не проявила желания составить компанию Трулте, хотя и жила неподалеку.
– Что ее держит в Бломюре? – спросила фру Бергерюд, не обращаясь ни к кому конкретно. – Там же одни шахтеры и холостяки. Сплошь шум и попойки. Весной мы планируем перебраться поближе к центру. Нам выделили квартиру в одной из новостроек.
Ей никто не ответил. Но про себя подумали. Вот как, переезжаете, значит? Интересно, где они тогда будут встречаться, если, конечно, эта интрижка протянет до весны. Да, и если уж на то пошло, где они встречаются сейчас? Точно не в Бломюре, иначе бы Трулте их заметила. Нет, фру Бергерюд и полисмен наверняка нашли местечко для встреч подальше от пристальных взглядов. Но где?
Выходя из такси, Трулте увидела, что в доме напротив происходит что-то чрезвычайное. Одна из машин администрации губернатора стояла у дома с включенным двигателем. Выхлопы белыми облаками клубились у входа, так что Трулте пришлось подойти поближе, чтобы разглядеть в чем дело.
Офицер полиции Эрик Хансейд стоял у входа в жилище семейства Ульсенов. Трулте отважилась приблизиться еще на несколько шагов. И увидела сидящего посреди крыльца Стейнара Ульсена. На коленях у него лежала винтовка. Туны с дочуркой было не видно.
Трулте не знала, вооружен ли полицейский, но надеялась, что нет. Иначе все могло закончиться плохо. Она подошла еще на несколько метров и оказалась уже так близко, что могла расслышать, о чем они говорят.
– …один из звонивших соседей. Из вашего дома несколько часов доносились крики. Сосед говорит, ему показалось, что вы ударили жену. Это так?
В ответ с крыльца донеслось лишь что-то невнятное, смесь пьяного бормотания и ругательств.
– Губернатор получает жалобы на ваше поведение уже третий раз за месяц. Как вы наверняка понимаете, никто не будет долго мириться с вашими бесконечными скандалами, несмотря на все терпение семьи.
Трулте покачала головой. С пьяным надо вести себя по-другому. По крайней мере если он сидит с маузером на коленях. Новый полисмен был заметно напуган. Трулте, в свое время работавшая поварихой на шахте «Свеа», где контингент был почти исключительно мужской, потеряла счет дракам, которые ей довелось разнимать.
– Уберите винтовку, иначе вам придется поехать со мной в участок, – сказал Хансейд и шагнул в сторону крыльца.
Стейнар Ульсен буркнул что-то и направил винтовку на полицейского.
– Вы что? Вы не можете угрожать полицейскому заряженным оружием! – воскликнул Хансейд.
– Это та кобыла на меня настучала, верно? Та фифа жопастая, что живет тут по соседству, – речи Ульсена вдруг вернулась ясность. Он встал и замахал винтовкой в направлении дома четы Бергерюд. – И ты тут как тут, рад стараться, хрен бергенский. Весь город в курсе ваших шашней.
