– Видишь, это касается всех. Это делается ради национальной безопасности, – сказал папа.
Но мама, казалось, его не слышит.
У нее был неудачный день на работе. Вместо того чтобы сортировать бесчисленные счета и квитанции лорда Паркера, она обзванивала малознакомых людей – пусть они что-нибудь сделают для Макса, – и все безрезультатно! В конце концов ее начальник возмутился. И мама тогда закатила ему скандал:
– Лорду Паркеру все равно! Он уже умер. Сейчас нужно что-то сделать для Макса!
Папа пытался как-то ее урезонить, но она кричала в ответ:
– Нет! Меня больше ничего не волнует! Макс – это самое важное!
Мама пристала к ни в чем не повинной даме из Польши, которая оказалась за соседним столом.
– Неужели недостаточно того, что мы все потеряли в Германии? Неужели недостаточно того, что нам снова и снова приходилось начинать жизнь заново?
– Может быть… – начал папа.
Но мама от него отмахнулась.
– Мы несколько лет пытались противостоять Гитлеру! – кричала она. – А англичане все это время считали его джентльменом приятным во всех отношениях. И вот когда наконец и над ними закапало, – закончила мама в слезах, – единственное, что они в состоянии сделать, это интернировать Макса!
Анна чувствовала себя совершенно беспомощной. Папа протянул маме носовой платок, та вытерла нос. Дама из Польши поднялась навстречу какому-то мужчине, и они перешли на польский. Анна услышала слово «Роттердам». К даме и мужчине присоединились другие поляки: все были очень возбуждены.
Наконец один из них повернулся к папе и, запинаясь, сказал по-английски:
– Немцы бомбят Роттердам.
– Говорят, десять тысяч убитых, – добавил другой.
Анна никогда не видела мертвого человека. Как можно представить себе десять тысяч убитых?
– Бедные люди, – сказал папа.
Он имеет в виду тех, кто умер, или тех, кто остался жив?
Дама из Польши присела на свободный стул и сказала:
– Так же было в Варшаве.
А другой поляк, который видел Варшаву после бомбежки, попытался это описать:
– Все исчезло. Исчезли дома. Исчезли улицы. Перестаешь ориентироваться… – он развел руки, пытаясь охватить много разных вещей, которые вам уже не отыскать. – И повсюду трупы…
Дама из Польши кивнула.
– Я пряталась в подвале, – вспоминала она. – А потом пришли нацисты – искать евреев.
В холле было очень жарко, и Анна внезапно почувствовала, что ей нечем дышать:
– Я неважно… себя чувствую… – странно слышать, какой у нее тоненький голосок…
Мама и папа бросились к ней. Кто-то из поляков с трудом, но открыл окно. Со двора в холл ворвался поток холодного воздуха, и Анна пришла в себя.
– Ну вот, у тебя снова нормальный цвет лица, – заметил папа.
– Наверное, ты перегрелась! – решила мама.
Кто-то из поляков принес Анне стакан воды. После этого мама уговорила ее идти домой к Бартоломью и лечь в кровать: нужно немножко отдохнуть. Анна кивнула. Мама вышла ее проводить.
– Я позвоню тебе, если что-нибудь станет известно про Макса, – крикнула мама вслед Анне, когда та уже шла по улице.
Даже на расстоянии Анна чувствовала мамин ужас. Когда она дошла до угла Рассел-сквер, маму уже не было слышно. Никого не было слышно.
И Анне стало немного легче.
* * *
В пятницу пал Брюссель и немцы вторглись во Францию. Французский генерал издал приказ: «Победа или смерть!», но это не возымело никакого действия: немецкая армия стремительно захватывала территорию Франции так же, как перед этим Голландию. Мадам Лерош была так расстроена, что не пришла на курсы. Не пришли на учебу и многие студенты, особенно из числа беженцев. Они все время проводили у радиоприемников или бегали за газетами с последними новостями.
Но не Анна.
Как ни странно, Анну больше не беспокоили немцы. Она просто об этом не думала. Она то и дело думала о Максе: куда его отправили? Она отчаянно желала, чтобы с ним ничего не случилось, и каждое утро первым делом бежала к почтовому ящику: вдруг Максу наконец удалось отправить ей письмо?
Война оказалась за пределами ее мыслей. Анна не могла повлиять на происходящее и поэтому не читала газет и не слушала новости. Она ежедневно ходила на курсы и училась скорописи. Если научиться хорошо это делать, можно будет устроиться на работу и зарабатывать деньги. Организация помощи беженцам только поэтому и согласилась платить за Анну. Чем больше времени Анна будет уделять скорописи, тем меньше времени у нее будет думать о чем-то еще…
Однажды днем, когда Анна вернулась домой, оказалось, что ее поджидает мадам Бартоломью:
– Мне нужно поговорить с тобой, дорогая.
«Па-га-ва-рить… – прозвучало в голове у Анны, и ее пальцы автоматически стали двигаться по воображаемой клавиатуре. – Ста-бой…» В последнее время она взяла в привычку мысленно транскрибировать все, что слышала. Это заметно улучшило скорость ее письма и предохраняло от необходимости слушать то, что она не хотела слышать.
Миссис Бартоломью пригласила ее в гостиную.
– Американское посольство настоятельно советует нам как можно скорей уехать в Штаты, – сказала она.
«На-ста-я-тель-на са-ве-ту-ет нам… как мо-жна ска-рей у-е-хать…» – двигались пальцы Анны. Но что-то в голосе миссис Бартоломью прорвало барьер ее нечувствительности.
– Мне очень жаль, – сказала миссис Бартоломью, – но нам придется отказаться от дома.
Пальцы Анны перестали скакать по колену, и она посмотрела прямо на миссис Бартоломью.
– Что ты будешь делать? – спросила та.
«Это ее тревожит. Как трогательно…» – подумала Анна.
– Не беспокойтесь об этом. Я перееду жить к родителям.
– Но смогут ли они это потянуть? – уточнила мисс Бартоломью.
– Конечно. Кроме того, я надеюсь скоро найти работу.
– О господи, как же мне все это неприятно, – и миссис Бартоломью сняла телефонную трубку, чтобы позвонить маме Анны.
В состоянии возбуждения мама всегда начинала кричать. К тому же Анна понимала: мама, услышав звонок, сразу подумает, что ей звонят по поводу Макса. И все же в глубине души Анна надеялась, что на новости миссис Бартоломью мама не будет реагировать слишком громко и осуждающе.
– Как я понимаю, Анна больше не сможет жить в вашем доме?! – кричала мама, и ее искаженный от возбуждения голос в телефонной трубке долетал даже до Анны, которая сидела в другом конце комнаты.
Анна, так же как и мама, знала, что у них нет денег платить еще за один номер в гостинице. Но какой смысл кричать из-за этого на миссис Бартоломью? Миссис Бартоломью ничего не могла с этим поделать. Мама, по крайней мере, должна была пожелать миссис Бартоломью удачной поездки, думала Анна, и ее пальцы прыгали на коленке: «У-дач-най па-ест-ки…»
* * *
Бартоломью начали паковать вещи. Стопка вещей, отложенных для Анны (из тех, что не понадобятся Джуди и Джинни в Америке), все росла и росла. Анна сама отвозила вещи в «Континенталь» на метро (чтобы сэкономить на такси), по несколько вещей за раз.
Мама пересчитала все их деньги, включая те, что остались от папиного гонорара за листовки, и те, которые ей удалось сэкономить из ее скудного еженедельного заработка. Этого хватало, чтобы оплатить проживание Анны в гостинице в течение трех недель. А там видно будет. Заглядывать слишком далеко не имело смысла. В то же время не стоило тратить ни одного пенса сверх необходимого. И Анна надеялась, что Бартоломью разрешат ей жить с ними до последнего момента.
– Конечно, конечно, – заверила ее миссис Бартоломью. – Мы будем только рады.
Но по мере того как сборы продолжались и все больше привычных вещей исчезало в чемоданах, пребывание Анны в доме Бартоломью выглядело все более странным. Джуди и Джинни по-прежнему играли в теннис и болтали, сидя на солнышке. Но их теперь занимали перспективы переезда в Америку, и иногда казалось, что они уже далеко отсюда. Когда день отъезда наступил, никто не знал, что сказать на прощание.
Они стояли перед домом на Кампдет-Хилл-сквер и смотрели друг на друга.
– Обещай, что будешь писать, – говорила Джинни.
– Не попади под бомбы! – добавила Джуди.
– Увидимся… – сказала миссис Бартоломью и тут же, смутившись, исправилась: – Удачи!
Она обняла Анну, пробормотала:
– Береги себя, – и быстро села в такси, прижимая к глазам носовой платок.
Такси тронулось. Анна махала вслед, пока оно не свернуло за угол. Когда такси уже не было видно, она медленно пошла к станции метро.
Площадь утопала в зелени, зацвели каштаны. Анна вспомнила, как во время их первой английской весны Джинни показала ей каштановые «свечи».
– Свечи? – переспросила тогда Анна. – Свечи бывают только на рождественской елке.
И все засмеялись.
С теннисного корта, где они играли за несколько дней до этого, доносились звуки прыгающего мячика. Дойдя до магазинчика на Холланд-Парк-авеню, где они всегда покупали сладости, Анна на минуту остановилась и заглянула в окно. Ей хотелось купить шоколадку на память. Но ведь Анна съест шоколадку – и ничего не останется. Так что деньги будут потрачены зря.
Анна ничего не купила.
Газетный заголовок у станции метро сообщал: «Немцы уже в Кале́!».
Было 26 мая – ровно две недели до Троицы.
Две недели до начала экзаменов Макса.
Глава шестая
В гостинице «Континенталь» Анне выделили маленькую комнатку на самом верхнем этаже, недалеко от комнат папы и мамы.
Когда они только приехали в Англию и у них еще были деньги, они жили ниже в более дорогих и просторных номерах. Но эта комнатка нравилась Анне больше. Прямо напротив окна виднелись крыши домов и над ними – небо. А четырьмя этажами ниже был захламленный двор, где в пыли среди сорняков дрались кошки.
Каждые пятнадцать минут неподалеку били церковные часы, по покрытым сажей черепицам прыгали воробьи.
Анну так занимали эти новые впечатления, что события, связанные с Дюнкерком, прошли для нее почти незамеченными.
Вообще-то эти события несложно было пропустить, даже если ты читал газеты (а Анна-то не читала): о них не писали до тех пор, пока все не закончилось. Дюнкерк – место во Франции, на Нормандском побережье. В конце мая отступавшие британские войска попали там в немецкую ловушку. Но газеты, в задачу которых входило поддерживать бодрое настроение граждан, об этом не сильно распространялись. Между тем при поддержке авиации и морского флота британские солдаты продолжали обороняться, и почти всем им удалось спастись: они вернулись в Англию. В начале июня газеты внезапно вышли с триумфальными заголовками. «Вот это молодчаги!» – прочла удивленная Анна один из таких заголовков. Оказалось, что тысячи обыкновенных людей совершенно независимо от британского флота снова и снова пересекали канал на своих маленьких лодчонках и в самый разгар сражения вывозили солдат с побережья. Странно, но спасение от гибели подавалось как великая победа…
И все-таки англичанам нельзя не удивляться, думала Анна. Трудно себе представить, что немцы совершают подобное…
* * *
«Континенталь» был переполнен. К немецким, чешским и польским беженцам добавились датчане, бельгийцы, норвежцы, французы. В коридорах и на лестницах звучали самые разные европейские языки. Официантка из Швейцарии, которая приехала в Лондон учить английский, постоянно жаловалась, а после ужина холл напоминал Вавилонскую башню.
На улицах тоже царило смятение. Каждый день там можно было увидеть длинные вереницы детей с метками на одежде, с подвешенными к спине противогазами. Они плелись за взрослыми на вокзал: их отправляли из Лондона в безопасное место, за город. Все только и говорили что о возможном вторжении в Англию.
Гитлеровские войска теперь стояли на другом берегу канала, и Гитлер, конечно, спал и видел, что он его пересечет. На этот случай, чтобы лишить немцев возможности ориентироваться, с угловых домов и станций метро сняли таблички с названиями улиц, и даже автобусы теперь ходили без маршрутных указателей. Узнать, куда едет автобус, можно было только у кондуктора.
Как-то утром по дороге на курсы Анна обнаружила посреди газона на Рассел-сквер перевернутую ржавую машину без колес, со сломанными сиденьями. Сначала она решила, что это чья-то глупая шутка, но портье гостиницы объяснил ей: нет. Это способ помешать приземлиться немецким парашютистам.
– Неужели они могут приземлиться на Рассел-сквер? – удивилась Анна. – Тут ведь так мало места!
– Никто не знает, на что они способны, – ответил портье.
Парашютисты были неистощимой темой для обсуждения. Бесконечно пересказывались истории, поведанные якобы очевидцами, – о том, как те видели парашютистов, переодетых в британских солдат, в фермеров или даже (чаще всего!) в монашек. Судя по этим рассказам, немцы были столь беззаботны, что даже не потрудились скрыть солдатские ботинки, торчавшие из-под одежды.
Анна, как обычно, старалась не думать о парашютистах. Но иногда по ночам ее внутренние защитные механизмы ослабевали, и тогда ей виделось, как парашютисты безмолвно летят среди деревьев Рассел-сквер… Одетые в свою униформу – в черную кожу со свастиками, различимыми даже в кромешной тьме. Они перешептываются, отдавая друг другу команды, приземляются на Бедфорд-террас и направляются прямо к «Континенталю» – искать евреев…
Однажды, измученная этими ночными картинами, она опоздала к завтраку. А когда спустилась вниз, увидела, что за столиком с папой и мамой сидит незнакомец. И сразу узнала Джорджа.
Маму разрывали противоречивые чувства – счастье и страдание. Увидев Анну, она подскочила на стуле и выкрикнула:
– Письма от Макса!
Джордж помахал конвертом:
– Я получил его утром! И решил привезти вам. Но вам тоже пришло письмо. Должно быть, их отправили в одно и то же время.
– С Максом все в порядке, – сказал папа.
Анна взяла письмо и стала быстро читать.
Всего было четыре письма, все адресованы папе и маме. Макс писал письма с интервалом в неделю. И тон писем постепенно переходил от возмущенного удивления по поводу ареста к мрачному смирению. Макс пережил тяжелейший период: его переводили из одного временного лагеря в другой. В этих лагерях не было самого элементарного. Теперь его наконец доставили к месту постоянного пребывания, тут быт организован несколько лучше. Но сообщить, где именно он находится, не разрешают. («На острове Мэн, – торопливо уточнил Джордж. – Всем известно, куда их отправили. Так почему им нельзя сообщить об этом родным?») В лагере полно студентов и профессоров из Кембриджа – так много, что по некоторым дисциплинам можно продолжать обучение. «Это неплохо», – писал Макс. Но было ясно, что все это ему ненавистно. Ненавистно быть заключенным, ненавистно то, что к нему относятся как к врагу. А самое возмутительное заключалось в том, что его заставили вспомнить о его немецких корнях: с немцами Макс не хотел иметь ничего общего. Если бы мама с папой могли что-нибудь сделать…
– Мы должны! – вскричала мама. – Мы должны что-нибудь придумать!
– Я попробую как-то помочь, – сказал Джордж и собрался уходить.
Папа тоже поднялся.
– Ты сейчас собираешься в обратном направлении к Кембриджу? – вежливо спросил он.
Папа прекрасно говорил по-французски, но английским как следует так и не овладел.
Однако Джордж не улыбнулся.
– Я больше не учусь в Кембридже, – сказал он. – Рим охвачен огнем, и занятия Чосером утратили всякий смысл… – а потом добавил, почти извиняясь: – Я записался в армию. Забавно, не правда ли? Английская молодежь сражается с полчищами нацистов… – тут Джордж поймал взгляд Анны и спросил: – Как ты думаешь, смогу я быть храбрым-прехрабрым?
* * *
Через несколько дней у Анны был день рождения.
– Чего бы тебе хотелось? – спросила мама.
Анна задумалась. Она уже две недели жила в гостинице «Континенталь»: разве возможно позволить себе что-то сверх этого? Но мама смотрела на нее выжидающе, поэтому Анна ответила:
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
