Альвгреда нигде не было видно. Согейр спросил слугу, и тот сказал, что король всё ещё беседует с юношей. Легат решил не ждать. Он спустился вниз по широкой винтовой лестнице, на которую сквозь высокие витражи падало солнце, и оказался в просторном холле.
Замок ничуть не изменился за то время, пока Согейр отсутствовал, но сам воин после каждого сражения с баладжерами возвращался в него немного другим – лицо умершего у него на руках кирасира, паренька, который прошёл тавромахию всего год назад, всё ещё стояло у него перед глазами. Тот баладжер раскроил ему шею Лапой, и мальчик захлебнулся собственной кровью, а его бык, Скорпион, грустно глядел на своего умирающего хозяина, положив тому голову на бедро. До шестнадцати лет Согейр не допускал и мысли, что у быков, да и животных вообще, могут быть какие-то эмоции и чувства, но потом он стал кирасиром и понял, что всё совсем не так. Да и Инто, слуга, всегда говорил ему, что боевые быки очень разумны, разве что говорить не умеют. Может оно и к лучшему, что не умеют? Иначе бы Согейр наверняка наслушался причитаний от своего Ревущего за то, что легат постоянно тыкает его шпорами.
Всюду чинно беседовали разодетые, как на бал, придворные дамы и кланялись угодливые слуги. Откуда-то доносилось эхо песен и музыки. Кто-то смеялся, кто-то тихо сплетничал. Согейр завидовал этим людям, которые за повседневностью своей праздной жизни не знают, какие кровавые ужасы творятся у них перед носом. Он вышел на улицу.
Чуть поодаль у кузницы на лавках сидело несколько раздетых по пояс солдат. Это были эвдонцы, сразу видно – все рыжие, подобно детям огненного вихря, высокие, крепкие. Ангенорцам и кантамбрийцам нужно было проливать пот на плацу от рассвета до заката, чтобы держать себя в форме, а эвдонцы будто уже рождались с сильными рельефными мускулами, которые они считали необходимым прикрывать кирасами только в случае атаки или зимой. Они играли в карты, которые кто-то прихватил во время побега из дома, а Иларх, их командир, стоял рядом, точил топор, по лезвию которого тянулся эвдонский узор из корней деревьев, и грозно посматривал на игроков.
Иларх, как и все его люди, был дааримом, что значит по-эвдонски «осквернённый», то есть происходил из самой низшей касты. Это значило, что к нему и ему подобным на острове применялись самые жестокие законы из существующих там. На Эвдоне считали, что дааримы произошли от муравьёв, которые жили в коре первого дерева Каратук и разъедали его древесину, и потому за людей дааримов на острове никто не считал.
Другими кастами были ксарды – ремесленники и торговцы, анаары – воины, нумар – люди науки и Даимахи – постулы Эвдона, которые дали обет чистоты крови своей касты. Они и представители других каст подвергали дааримов всем видам унижений, которые рассматривались как благодать, потому что те и так были слишком грешны от рождения. Возможно, по этой причине душа Иларха, в отличие от души Согейра, уже давно перестала саднить после каждого сражения, а память моментально вычёркивала картинки с изуродованными телами – он уже привык к тому факту, что жизнь жестока, и потому не стоит ждать от неё справедливости.
С Согейром они не были друзьями, но уважали друг друга. Иларх годился Согейру в отцы, но назвать его стариком у легата не поворачивался язык. Совершенно лысый, с густой белоснежной бородой, украшенной разноцветными деревянными бусами, с проколотыми ушами, этот жилистый эвдонец нависал над своими людьми, как Многоликая гора нависала над Паденброгом. Это был сильный мужчина, даже в своём почтенном возрасте способный в одиночку поднять ствол дерева и кинуть в сторону на несколько метров. Силён он был так же, как и плодовит. Двое из его сыновей примкнули к его отряду, ещё один уже давно стал Королевским кирасиром, трое умерли во младенчестве, а его младшему ребёнку, дочке, весной стукнуло пять, и они с дочерью Согейра часто устраивали проказы, за что обе получили прозвище Стрекозки.
Из защитной одежды Иларх носил специальный панцирь с оттиском двух перекрещённых топоров. По закону Эвдона ни он, ни другие беглецы более не имели права носить символ острова, но Иларх, негласный глава войска перебежчиков, хоть и ненавидел Даимахов всей душой, распорядился нанести на доспехи этот знак, чтобы воины даже на чужбине не забывали, кто они и чья кровь течёт в их жилах.
На родине за голову Иларха, как и за головы тысяч беглых дааримов, была назначена цена. Нет, сам он ничего не сделал против эвдонских законов, но вина лежала на одном из его сыновей, который по глупости сболтнул лишнего и тем самым подписал и себе, и своей семье смертный приговор. Иларх не мог позволить родным погибнуть из-за слов глупого мальчишки и проложил себе путь на свободу через трупы анааров.
Ангенорские солдаты звали их случайными воинами, потому что почти все эвдонцы до побега были слугами или чернорабочими и никто из них не имел никакого отношения к настоящей армии. Эвдонцы дрались бессистемно, нападая толпой, окружая жертву, как пещерные люди во время охоты на вепря, и брали массой, а вовсе не тактикой. Но во время драки эвдонцы были подобны вихрю и бились они по-эвдонски – пока не падали замертво. Истину говорили об эвдонцах – в них текла кровь мятежная, буйная, звериная. Кровь зверя, который долго томился в клетке и, наконец, вырвался на свободу.
Эвдонцев было сложно приучить к дисциплине, в отличие от кирасиров или кантамбрийцев, и потому король предпочитал держать их отдельно от остальной армии и поручал им мелкие задания, например, такие, как разведка. Эвдонцы умели подкрадываться бесшумно, будто ноги их ступали не по траве и камням, а по воздуху, и потому были незаменимы как лазутчики.
Они пожали друг другу руки, и Согейр передал Иларху приказ короля.
– Эта северная крыса всё никак не угомонится, – огрызнулся бородатый эвдонец и сплюнул себе под ноги. – Драть его надо, драть, как продажную девку, и дело с концом, а не церемониться.
Голос у Иларха был грубый, под стать его внушающей опасения внешности, рокочущий и громкий. Когда он гонял своих людей по плацу, редкий человек не ловил себя на мысли, что ему хочется поскорее удрать и не попадаться эвдонцу на глаза, дабы не навлечь на себя его гнев. Иларха побаивался даже наглый бык Альвгреда Лис, который, заметя его рядом, спешил выставить вперёд рога, чтобы быть готовым к атаке.
– Подняли задницы! – гаркнул он на своих людей, как на кухонных мышей, и со свистом рубанул топором рядом с разложенной колодой карт.
Ка́лхас, старший сын Иларха, разочарованно кинул карты на стол и встал, бурча себе под нос что-то на родном наречии. Согейр не сомневался, что своих сыновей Иларх воспитывал точно так же, с матершиной и подзатыльниками. Становилось понятно, откуда в Марции взялась такая тяга к нарушению субординации.
Прежде чем развернуться и уйти, Иларх взглядом указал легату посмотреть вниз. Рана на ноге Согейра снова открылась, и кровь залила песок под его стопой.
– Шёл бы ты к жене, – сказал Иларх без особой заботы. – Ещё помрёшь.
На том они и расстались.
Каждый встречный кирасир отдавал честь своему командиру, поднимая вверх замотанный в бордовую повязку кулак. Только в Ангеноре было принято делать это левой рукой. В соседних графствах левая рука считалась нечистой, но ангенорские военные считали, что правая рука обязана всегда находиться на оружии.
На заднем дворе у бычьих загонов легату встретился Инто, мальчишка-конюх. Невысокий и нескладный, как телята, которых Инто как раз в этот момент гнал за ворота, чтобы те пожевали свежей травы, он все силы оставлял на конюшне и трудился сутками, почти ничего не тратя из заработанных денег. Мальчишке вот-вот должно было исполниться шестнадцать, и он уже начал мужать. Телята были совсем ещё маленькими и неуклюжими и постоянно цеплялись друг за друга рогами, слишком длинными для их голов, а зацепившись, мычали и смешно дёргали головами, а Инто мчался их разнимать. Его не пугало, что они могут случайно проткнуть его, он всё причитал, как же из них вырастут боевые быки, если они не могут даже пройти мимо друг друга, не зацепившись.
Отец Инто бил его, но парень упорно врал, что его синяки и ссадины на лице – от бычьих копыт и рогов. Увидев Согейра, он поднял жилистый кулак левой руки. Легату нравился этот смышлёный, чернявый, как цыган, мальчишка, и он уже давно преодолел в себе суеверный страх при взгляде на его шестипалые руки. Но Согейр был едва ли не единственным, кто не относился к Инто с опаской. Его отец, сильный, как шатун, обзывал его выродком, ублюдком, отродьем Чарны и самым обидным словом «баладжер» и сокрушался, что не утопил его в колодце ещё во младенчестве, как котёнка. Этот беспробудный пьяница верил, что его беременную жену прокляла Чарна, потому сын и родился с шестью пальцами, и оттого бил сына и жену почти постоянно и жёг их раскалённой кочергой. Местная детвора тоже Инто не любила. Дети дразнили его и обливали водой. Мальчик считал себя уродом и вырос без друзей, а потому только и делал, что работал, не жалея сил, и лелеял когда-то зажжённую в его пылком сердце словами Гезы мечту стать кирасиром.
Спустившись по каменной лестнице, Согейр обогнул Ласскую башню и оказался у тяжёлой входной двери, обитой железом. У стены, обидевшись на весь белый свет, стояла пятилетняя Има и ковыряла прутиком стык между грубо обтёсанными серыми камнями. Согейр мог поклясться, что за время, пока его не было, дочка подросла на несколько сантиметров. Девочка тяжело и по-детски смешно вздыхала и хмурила лобик, что могло значить только одно – мама снова наказала Стрекозку.
– Кто это у нас тут грустит? – прошептал Согейр, склонившись над её ушком.
Девочка обернулась и с радостными криками вихрем взлетела на руки отца, обхватив его липкую от пота шею руками.
– Папа! Папа вернулся! – У Имы уже начали меняться зубы, и потому она смешно пришепётывала.
Согейр души не чаял в своих детях, и все это знали. Поразительные метаморфозы происходили в нём, когда он их обнимал. Грозный воин, безжалостно режущий глотки баладжерам, при виде своей дочки превращался в добродушного и нежного папу. Воспитывая из сына достойного воина, он без остатка отдавал себя единственной дочери, балуя её, не находя возможности ею вдоволь налюбоваться. И хоть Има была некрасивым ребёнком, это не мешало отцу называть её красавицей.
Он защекотал свою девочку, и та радостно заверещала.
– Кто это у нас тут грустит? Кто? – Согейр подхватил своё дитя как пушинку и подбросил вверх.
– Има! Има! – смеялась она. – Папа! Ещё!
– Что? Подбросить тебя выше? – И он подбрасывал её выше, и она всё радостнее смеялась.
Как же он по ней соскучился.
– А где мама? – Согейр поймал дочку и усадил на руку.
– Дома, – ответила она, прижавшись к шее отца лбом.
– И что же она делает?
Девочка пожала плечом.
– Не знаю.
– Как так? Ты же всё время ходишь за ней хвостиком.
– Она меня наказала, – тяжко вздохнула девочка.
– Наказала? – Согейр скорчил сочувствующую рожицу. – Что же ты натворила?
– Ничего. – Девочка широко распахнула честные глазки и уставилась на отца. – Он сам упал. Сам!
– Кто упал?
– Кувшин с молоком. Мама поставила его на самый край, и мы с Флавией просто играли, а потом он упал и разбился.
– И вы были совсем-совсем не виноваты?
– Совсем-совсем, – вздохнула Има.
– Тогда давай пойдём к маме и всё ей расскажем.
– Я говорила, но она меня всё равно наказала!
В её звонком голоске звучала самая настоящая обида на вопиющую несправедливость.
– А мы сделаем так, чтобы она тебя простила. Идёт?
Ласковый ребёнок радостно закивал, обхватил ручонками папину шею и звонко чмокнул отцовскую колючую щёку.
По размерам Ласская башня немногим уступала донжону Туренсворда, с той лишь разницей, что у неё не было никаких углов, а подземных помещений для укрытия здесь имелось гораздо больше. Согейр поднялся на второй ярус, где располагались комнаты кирасиров, и прошёл по длинному округлому коридору. Внутри никого не было – обычно в это время его солдаты проходили построение на плацу позади башни. Дверь в один из чуланов оказалась приоткрытой, а оттуда доносился женский смех. «Марций», – покачал головой Согейр. Сын Иларха, ставший кирасиром. Сколько раз он ему говорил идти за утехами в Миртовый дом, а не тащить девок в башню, но для этого задиры слова командира имеют значение только во время боя.
Согейр быстро прошмыгнул мимо двери, чтобы Има не увидела чего-то непристойного для глаз ребёнка.
– А почему в чулане смеётся тётя? – вытянула шею девочка, пытаясь заглянуть внутрь.
– Потому что Марций привёл её в гости.
– А что они там делают? Он её щекотает?
– Марций любит щекотку не меньше, чем приводить гостей.
– И ты? Ты тоже любишь гостей?
– А у меня есть твоя мама.
– А я тоже была у Марция в гостях, но он меня не щекотал.
Согейр смерил дочку взглядом.
– Неужели? Это когда же?
– Сегодня утром. Он дал мне черешен. Марций хороший, а ты его ругаешь.
– Я его командир, иногда приходится его ругать.
– И меня?
– Тебя – нет, ты же у меня послушная девочка?
– Послушная. – И девочка хитро заулыбалась.
На кухне вовсю готовился обед, и всюду пахло тушёной морковью, жареным мясом, свежей выпечкой и жжёным сахаром.
Жена Согейра Ниливия, Нила, была дочерью торговца лошадьми из западной части Мраморной долины, который получил титул от короля Эдгара и замок Ревущий холм за то, что даровал короне несколько дюжин лучших коней, когда эпидемия Чёрного мора уничтожила почти всех жеребцов в королевских конюшнях. Нила всю свою жизнь работала на ферме отца близ берега Бронзового моря и помогала братьям, и даже после получения титула и замужества не переменила привычный образ жизни на тот, что был присущ другим придворным дамам.
Знать западной Мраморной долины никогда не чуралась даже чёрной работы в отличие от изнеженных графов Ангенора, чья кожа на руках была нежнее шенойского шёлка. В Мраморной долине, если ты не торговец, как семья Ферро, аккуратные руки считались признаком лентяя и сибарита, а это не внушало доверия. Когда Согейра не было дома, леди Ревущего холма помогала поварам готовить для голодных кирасиров – так ей было легче переживать отсутствие мужа, которое иногда длилось месяцами. Придворные дамы за глаза называли её Леди-служанкой, но Нила пропускала мимо ушей колкости знатных бездельниц, потому что они только и умели, что сплетничать, тогда как у самой виновницы этих толков было полно более важных дел, чем оправдываться.
Сейчас она как раз хлопотала у очага, помешивая сразу в трёх котлах жаркое. Горячий пар лизал её лицо, и на обсидиановой коже выступали капли пряного пота. Нила быстро смахивала его тыльной стороной ладони и вытирала о фартук. Угольные локоны выбивались из-под платка, который женщина обычно повязывала во время готовки, кожа впитывала ароматы аппетитного мяса и специй. Любимая картина Согейра.
Легат заговорщически посмотрел на дочку, бесшумно опустил её на пол и жестом показал Име молчать. Увлечённая работой Нила не слышала, как мужчина подкрался к ней сзади. Она была миниатюрной женщиной, и Согейр навис над ней, как великан. От её чёрных волос, забранных в косу на затылке, приятно пахло мылом и перцем, а от кожи – приправами. Муж приник губами к темечку жены и поцеловал. Нила застыла, и её серые, как мокрый гранит, глаза от неожиданности широко распахнулись. Деревянный половник завис между котлами. Она обернулась.
– Согейр! – с облегчением воскликнула женщина и прижалась к мужу так сильно, будто не надеялась больше его увидеть, а потом расцеловала всё его лицо от лба до подбородка, куда смогла дотянуться. Согейр обнял её и поднял над полом.
– Ты вернулся! – повторяла она. – Ты вернулся!
Рядом воробышком прыгала Има и щебетала:
– Папа вернулся!
– Я так переживала! Мне сказали, на вас напали! Проклятая башня, проклятая крепость! – шептала она ему в шею.
– Всё хорошо, – успокаивал её муж, упиваясь ароматом родного женского тела. – Уже всё хорошо.
Но его слова были прерваны долгим поцелуем. Как же он по ней скучал.
– Где Альвгред? – спросила Нила, отстранившись от Согейра. Она положила обе ладони ему на шею и нежно погладила большими пальцами исцарапанный подбородок. – Он цел?
– Да, наш сын храбрый воин. Он сейчас с королём.
– Зачем? Что-то случилось?
Согейр, вопреки приказу короля, посчитал необходимым рассказать ей всё, что знал. Нила всё равно никому не расскажет, она умела хранить секреты, особенно, если они касались её семьи.
– Не может быть! – ахнула женщина и поспешила к закипающему котлу с похлёбкой. – Как король мог только додуматься до такого?
– Он король. Он может всё.
– Не нравится мне эта затея! – покачала головой Нила, и на её лице отразилась серьёзная озабоченность неприятной новостью.
– Мы не могли отказаться. Это была не просьба, а приказ. Ты же понимаешь.
– И что же теперь будет?
– В лучшем случае мы получим союзника на севере. В худшем – мой дядя останется к нам совершенно безразличен, как и был, мы не получим ничего, и нам придётся справляться своими силами. По крайней мере, я так думаю. Но как подумает Тонгейр, одним богам известно.
– Значит, война неизбежна? Неужели ничего больше нельзя сделать?
Согейр тяжело вздохнул.
– Об этом ещё слишком рано судить. Войска Теабрана ещё далеко.
– Далеко? – воскликнула Нила. – Влахос и Сеар добрались до Негерда за несколько дней и вернулись обратно.
– Я не думаю, что в планы Теабрана входит атаковать Паденброг в лоб. Он будет делать всё, чтобы спровоцировать нас. Ложный король отсиживается в районе Приграничья и ждёт. Воины Иларха уже отправляются туда, где видели небольшое войско. Когда они вернутся…
– Если они вернутся.
– Не волнуйся. – Он нежно поцеловал щёку любимой жены. – Всё обойдётся, я уверен. А если Теабран подберётся к городу, нам будет чем ему ответить.
– Ты об этом Монтонари? Не доверяю я этому южному графу. Он может в любой момент отозвать свои войска, чтобы напасть на Шеной. И с чем останемся мы? О боги, я так боюсь! А ещё этот брак! Что теперь будет с нашим сыном?
– Он уже взрослый и всё понимает. Он справится с этой ношей.
– Ему всего девятнадцать.
– В его возрасте я стал легатом.
– А он станет врагом самозванца, в чьих руках многотысячная армия.
– Всего на два года. Король уже выбрал мужа для Ясны. Как только она выйдет замуж, всё изменится.
– Но два года! Я слышала о предсказании Гезы, а она не ошибается. Помнишь, как она сказала, что второй у нас родится дочка, и я родила Иму? А смерть наследника? А изгнание Вечеры? Она же передала ей кусочек мрамора во время службы на площади, и ту отправили в Мраморную долину уже через месяц. А теперь она говорит, что королевство будет расколото! Оно и так уже разбито, как кувшин! Всё бесполезно, Согейр, ты понимаешь? Всё!
Легат тронул губами висок жены, и она ответила ему тёплым объятием.
– Леди Полудня тоже ошибается. Помнишь, Геза как-то сказала, что перед тем, как белое полотно станет алым от крови, город покроет огненный дождь?
– А бунт кожевников? Их флаги были белыми. А их тела после казни? Их заворачивали в их же флаги, и они стали алыми от крови.
– Но в городе не было никакого дождя в том году, целый год. Была засуха, будто Дерву снова утащили в пещеру Невинности. Тем более не было дождя из огня. А что она сказала про Иму, когда ты была на сносях? Что наша дочка не произнесёт ни слова, но, как видишь, это не так. Геза ошибается. Не стоит слепо верить всем словам этой женщины.
Нила крепче прижалась к мужу и вздохнула.
– Ох, если бы ты только знал, как я за вас переживаю.
– Я знаю.
Он не хотел расстраивать её ещё больше, но сказал:
– Королева попросила меня встретить принцессу Вечеру и сопроводить в замок.
– Когда?
– Через несколько часов.
– Но ты только что вернулся. – Нила отстранилась от мужа.
– Я уеду всего на полтора дня…
Как раз в этот момент всё время крутившаяся под ногами Има задела локтем больную ногу отца, и Согейр вскрикнул от боли. Нила испуганно запорхала над мужем.
– Что?! Что случилось? О боги, ты ранен!
Его ботинок оказался пропитан кровью, но легат не дал себе осесть на пол. Нила крикнула служкам в соседнюю кухню, чтобы они заменили её, и помогла мужу выпрямиться.
Их комната была маленькой, но стараниями Нилы уютной. Она усадила мужа на кровать и помогла ему стянуть поножи и кирасу, плотно облегающую его торс. Има сразу закуталась в пыльный отцовский плащ и бордовым коконом плюхнулась в плетёное кресло под окном, высунув наружу только босую ногу.
– О боги, здесь всё в крови! – всплеснула Нила руками, снимая старые повязки с ноги мужа. – Рану надо промыть.
– Она уже почти не болит, – успокаивал её Согейр, хотя у него в глазах потемнело от боли.
Нила взглядом дала мужу понять, что врать он может где-нибудь в другом месте.
– Лезвие могло быть отравлено, – сказала она с укоризной. – Баладжеры всегда травят лезвия своих мечей. Ты сам говорил.
– Хорошо, что иногда я бываю не прав. Если бы оно было отравлено, я бы уже умер.
Но Нилу было уже не остановить. Она побросала кровавые повязки в воинский щит, как в какой-то медный таз, и стремительно вышла из комнаты.
Слуги Ласской башни по её просьбе натаскали воды в ванную в смежной комнате, а сама женщина нарезала чистые повязки из когда-то припасённого мотка хлопковой ткани. И откуда он у неё взялся? Хотя какой толк был в этом вопросе, когда речь шла о леди Ревущего холма, самой запасливой женщине в мире? Если нужно перевязать рану, у неё найдётся и ткань, и лечебные травы, которые она брала у Гезы впрок. Если Име нужно было починить порванное платье, у Нилы всегда оказывались под рукой нитки и иголка. Покосилась кровать? Нила всегда хранила в корзине под столом молоток и пару гвоздей. Согейр не сомневался, что если ему однажды понадобится новый шлем, она достанет его из кучи тряпок в чулане.
Когда Согейр опустился в тёплую мыльную воду, по его мышцам прокатилась долгожданная волна расслабления. Он позволил усталости закрыть ему глаза и погрузился в полусон, пока Нила бережно обтирала его плечи и шею мочалкой, аккуратно касаясь пальцами новых ушибов и царапин. Когда она поцеловала его в шею, в приятной дрёме ему представилась Суаве, но, когда Согейр разомкнул веки, хрупкий образ королевы двух королей растаял у него перед глазами, как снежинка на горячей ладони. Нила соскучилась по мужу и его крепким ласкам, и муж увидел это в глазах своей любимой жены. Он тоже скучал по её рукам и был рад, когда она, наконец, сняла с себя платье и распустила дивные волосы.
Има так и уснула в кресле, закутавшись в отцовский плащ, и не слышала ничего, что происходило за дверью. Позже муж и жена, мокрые и разморённые приятной негой, лежали на взбитой перине и пили свежее пиво. Рана на ноге, которую заботливые руки Нилы смазали лечебными травами, потихоньку затягивалась, и пульсирующая боль отступала. Согейр зарылся лицом в волосы жены и умиротворённо задремал.
Глава 8
Наследница альмандиновой короны
Согейр выехал за городские ворота около трёх часов пополудни. По его подсчётам, с принцессой они должны были пересечься ближе к ночи в Алом утёсе, где она остановится на ночлег. Он посчитал, что если они выедут оттуда рано утром, то прибудут в Паденброг уже вечером следующего дня.
Когда легат выводил своего быка за Ворота Воина, Ревущий не разделял желания хозяина угодить королеве и протяжно мычал, всем видом давая понять, что он был бы не прочь остаться в стойле и пожевать ещё сочного сена, чем снова куда-то бежать. Согейр пожалел, что в своё время не назвал быка Занудой.
Альвгред рвался поехать с отцом, но тот ему отказал. Согейр решил, что сын своим волнением выдаст себя и расскажет о намерениях короля. Конечно, Вечера не была глупа и, скорее всего, уже догадалась, что её помилование вызвано более весомой причиной, нежели мольбы Суаве, но Согейр не думал, что Осе вдавался в подробности в том письме, и поэтому всю обратную дорогу воин предпочитал оставаться единственным хранителем этой тайны.
Хоть Альвгред упорно это и отрицал, но отцу всегда было очевидно, что его сын влюблён в старшую принцессу, и он не знал, радоваться этому или горевать, потому что Вечера никогда не разделяла с юношей его светлые чувства. Порой Согейр сомневался, что она вообще была способна кого-то любить со всей теплотой, свойственной этому созидательному чувству. Вечера никогда не была так же проста, как Ясна, и порой Согейру хотелось заглянуть в её голову, чтобы понять её мотивы и мысли. Однако он не думал, что ему бы понравилось то, что он бы там обнаружил. И если он ещё понимал увлечение своего сына этой девушкой, видя её внешнюю красоту, то он не понимал его к ней любви. Впрочем, иногда ему казалось, что это чувство сына было скорее внушённым ему самому себе, нежели действительно вспыхнувшим в его сердце, когда ему стало тесно в рамках детской дружбы.
Он заметил, что Вечера не плакала, когда погиб её брат, и это внушало ему какое-то зыбкое ощущение чего-то ненормального. А её внезапно появившаяся тяга к холодному оружию только сильнее его настораживала. Иногда он видел, как она на заднем дворе со всей силы молотит мечом деревянный столб, и не понимал, что среди этой злобы рассмотрел его Альвгред. Согейр не думал, что она станет для его сына хорошей женой.
Ближе к вечеру он сделал недолгий привал у восточного берега озера Веверн, чтобы набрать свежей воды в бурдюк и сменить повязки на ноге. Солнце уже клонилось к острым крышам видневшегося на горизонте замка Алый утёс, и на небе начали проступать первые тени наступающих сумерек. Приятный холодок овевал кожу, а в траве трещали кузнечики. Ревущий отдыхал, уложив свою гороподобную тушу на траву, и громко мычал о чём-то своему наезднику, отгоняя ухом назойливую пчелу. Это животное не переставало удивлять Согейра. Тогда, на арене, когда будущему легату было шестнадцать, Ревущий его едва не убил, а теперь, подчинившись воле человека, с удовольствием ласкался к нему в любой удобный момент, как телёнок, или гонялся за пчёлами. Он что-то пытался сказать Согейру на своём бычьем языке и внимательно смотрел на легата, ожидая ответа. Согейр улыбнулся и брызнул на него водой. Ревущий чихнул и смешно подёргал ушами.
Когда они отдохнули, Согейр забрался на широкую спину Ревущего и уже собрался дёрнуть за поводья, как совсем близко послышался говор и шуршание травы. Из пролеска, что широкой полосой тянулся по берегу, выглянул потрёпанный старец с котомками, как у скитальца, собранными в узелок из простой ткани. Рядом с ним устало плёлся мальчишка лет десяти и тащил по земле холщовый, набитый вещами мешок. Оба они были чумазыми, как если бы давно не встречали ни единой реки.
– Добрый вечер, – поприветствовал путников Согейр.
– Вечер добрый, воин, – ответил легату старик.
Мальчик промолчал и исподлобья уставился на кованый наголовник Ревущего.
– Ты на него не смотри, – махнул дед на паренька. – Он с котёнка был, когда уже молчал. Пару слов-то и знает, да здороваться не умеет.
– Он болен?
– Поди знай? – пожал плечами старик. – Уж сколько мы богов молили с его матерью, пока та живая была, а у него слова к языку присохли.
– Куда путь держите?
– Так в город, воин, в город. В наших краях неспокойно как-то стало. Того и гляди дым на горизонте появится. Вот и решили от греха подальше податься на восток к горам, к королю под крыло. Нам-то что терять? Дом наш Задира размыла, урожая с поля с гулькин нос. Вот пособирали, что осталось, и в путь. Найдётся в городе место для старика с его внуком-то?
Улыбка тронула губы Согейра.
– Конечно, найдётся, отец.
Старик был такой маленький и скрюченный, что вот-вот согнулся бы пополам, если бы не посох. Голодные глаза его смотрели устало, а глаза его внука – угрюмо. Согейр вдруг ощутил, насколько его покрытый позолотой нагрудный панцирь выглядит неуместно. Он сунул руку в спрятанный под плащом кошелёк и достал оттуда несколько серебряных монет.
– Держите, – он бросил их мальчишке, – до ближайшей деревни пара лиг, купите себе еды. А в Паденброге у городской стены рядом с Воротами Молота, в квартале мастеров, в переулке над прачечной за одну монету вы сможете снять комнату. Спросите любого, где дом с голубыми ставнями – его все городские знают.
Мальчишка похватал монеты и разложил их на худенькой чумазой ладошке с пальцами, похожими на тонкие паучьи лапки.
Путники не могли поверить свалившемуся на их головы богатству – вдвоём они могли прожить на эти деньги пару недель, обеспечив себя хорошей едой и крышей над головой.
Дед заулыбался беззубым ртом, а его глаза наполнились благодарными слезами. Он кинулся благодарить воина, но Согейр в этом не нуждался.
– А ты, стало быть, из Паденброга? – спросил его старик, указывая на щит с бычьей головой.
– Я легат Королевских кирасиров. Из Туренсворда.
У мальчишки как-то странно расширились и без того огромные глаза, став похожими на два гигантских блюдца. Он затеребил дедов рукав.
– Эх, много вас из столицы по долинам скачет, – усмехнулся старик. – Та девушка тоже была оттуда.
– Какая девушка? – настороженно наклонил голову легат.
– Так та, в долине. Встретилась нам у юго-западного тракта на той стороне озера. С ней ещё трое слуг были. Добрая девушка. Вот, с внучком нам хлеба дала. – Старичок ткнул худенькой рукой в мешочек. – Она ещё говорила красиво, не из деревенских была – из благородных.
– Какого цвета у неё был плащ? – Нехорошее подозрение посетило легата.
– Так бурый, – ответил тот, – как твой, а на спине вроде бычья голова золотом вышита. Красивая такая девушка. Пальцы тонкие и белые-белые.
Вечера! Имя принцессы вспыхнуло перед глазами Согейра.
– Она ещё сказала, что едет в горы.
– Как в горы?! – воскликнул легат.
– Ну да. Ещё её слуги начали переспрашивать – будто собирались в другое место, но она настояла.
– Куда именно они поехали, она не сказала?! – Эта новость прозвучала как гром среди ясного неба.
– Так в Долину королей. Зачем, не сказала.
Это могла быть только Вечера! Ревущий почувствовал волнение хозяина и затоптался на месте.
– Когда это было?
– Так утром ещё.
– Мне нужно ехать! Благодарю, отец!
– Не за что, воин, – ответил старик, но Согейр уже дёрнул поводья, и Ревущий помчался вперёд.
В голове Согейра ясно вырисовывалась карта королевства. И легату, мысленно следовавшему её дорогами, на ум приходил неутешительный вывод – он не успеет перехватить Вечеру до того, как она окажется в горах среди ночи, и его поразило её безрассудство.
Долина королей была местом легендарным и очень опасным для неподготовленного путника. Неровные хребты Многоликой горы за Паденброгом служили западной границей этого места, расстилающегося кручами до самых Диких гор. На южном краю находились Звенящие скалы, две из которых наводили ужас на заплутавших путников – Рога Саттелит. Так назвали в народе гору, что служила входом в этот некрополь. Когда-то это была обычная скала, но, когда умер Ардо Роксбург, она раскололась на части от вершины до самого основания в виде двух острых рогов. Народ зашептал, что Саттелит сама раскрыла ворота в горы для короля, и наследник Ардо, Дитман I, повелел похоронить отца в недрах каменной долины. С тех пор всех королей династии Роксбургов хоронили именно здесь, выбивая в камне склепы и закрывая их дверями из обсидиана с изображениями картин из славной жизни покойного. Таились эти склепы и в самой глубине скал, среди прорубленных лабиринтов, и снаружи, спрятанные за разросшимися пёстрыми альмионами, где никто не мог нарушить покой мёртвых, поэтому мало кто мог найти места захоронений, не побывав там раньше. Потеряться в этих горах было равносильно смерти – такое уже бывало. Порой здесь находили тела мародёров, погибших от голода и холода или от зубов местных волков, предпочитавших горной козе или зайцу человеческую плоть. Вечера, равно как и её слуги, никогда в этих местах не была, а потому сердце Согейра билось на уровне горла от испуга, что он её не найдёт или найдёт мёртвую. В голове вихрем проносились самые кошмарные мысли. И как она только могла додуматься отправиться туда? Нетрудно было догадаться, куда она направилась, но какой дорогой она пошла, одним богам ведомо. Королева говорила, что писала дочери, где похоронили её брата – в гробнице под альмионом, что рос прямо из скалы. Но как она думает её найти, если альмионы – единственные деревья, что прижились в Долине королей, а обсидиановые двери гробниц в ночи не видны?
Согейр достиг подножия Рогов Саттелит, когда на небе уже начали появляться первые звёзды, среди которых ярче всех сияла тёзка принцессы. Когда среди тьмы легат сумел разглядеть пламя далёкого костра, словно огромная ноша свалилась с его плеч. Слава богам, принцесса одумалась и не пошла в горы ночью. Он пришпорил Ревущего и через несколько минут настиг беглецов.
Сбоку от левого рога Саттелит трое слуг в толстых плащах винного оттенка с узором из трёх золотых монет сгрудились вокруг костра, как продрогшие воробьи, и жарили куски хлеба, насадив их на длинные палки. Ещё только подъезжая к ним, Согейр понял, что не видит ни на одном из плащей золотую бычью голову, и страх снова неприятной дрожью скользнул по спине.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
