Читать «Затерянные во времени. Огненная королева» — Кэтрин Ласки онлайн
Страница 2 из 3
Роуз широко открыла глаза. Она вспомнила, как молодой король говорил с ней о леди Джейн Грей. Он хотел, чтобы его преемницей стала она, а не Мария. Ну, она и стала, пока через девять дней ее не бросили в тюрьму. Джейн держали в Тауэре как заключенную, осудили за государственную измену и обезглавили. Роуз наклонилась ближе и прочитала запись в «Википедии»: Леди Джейн Грей имела превосходное гуманитарное образование и репутацию одной из самых просвещенных молодых женщин своего времени.
– И посмотрите, к чему это привело! – пробормотала Роуз.
«Быть гуманистом среди дикарей – дело неблагодарное», – подумала она и продолжила чтение. Первой жертвой сожжения королевы Марии стал Джон Роджерс в феврале 1555 года. Роуз знала, когда последний раз была в Гринвичском дворце: 6 июля 1553 года. Первые сожжения случатся через два года. Но время не синхронизировалось с точностью до дня. В том мире оно вело себя по-другому. Когда она вернется в Англию, может пройти год или всего неделя. Нельзя сказать наверняка, появится ли она в Гринвиче на Пасху или отправится в Хэмптон-Корт на Рождество в совершенно другом году, скажем, в 1554-м или, что еще хуже, в 1555-м, когда бедного мистера Роджерса будут казнить. Согласно «Википедии», к концу того года сожгли еще семьдесят пять человек. Может, даже ее отца или Фрэнни! Она должна вернуться, это просто необходимо. Если она сумеет спасти Фрэнни и отца, это окупит все. Она будет шить одежду этой Злой Королеве до… до… до второго пришествия, как говорила ее мама. Она любила старинные поговорки, «анахронические» (слово для списка орфографии на следующей неделе).
Роуз почитала еще несколько минут и резко отклонилась от курса больных лепрой, начав составлять перечень симпатий, антипатий и привычек Марии Тюдор. Она знала многое, о чем не знала «Википедия»: например, что та ходила в часовню как минимум четыре раза в день, что ей нравились пережаренное мясо и недожаренные яйца. Роуз также знала благодаря двадцать первому веку, что недожаренные яйца могут вызывать сальмонеллу, а сальмонелла, в свою очередь, – диарею. Когда королева Мария была принцессой Марией, то часто была «нездорова» – мама называла это «медвежьей болезнью», которую иногда подхватывала и сама Роуз.
Девочка написала длинный список всего, что знала о своем «враге», Марии, нынешней королеве Англии. «Я могла бы стать криминалистом ФБР», – подумала девочка. Но ей не хотелось ловить Марию. Она просто хотела сбежать от нее, но сделать это лишь после спасения отца и, может быть, Фрэнни, если больше никогда туда не возвращаться. Пока отец в том веке, нет ни минуты покоя.
Дома стало тихо. Сентябрина выскользнула из комнаты – наверное, вернулась в любимый уголок в переулке за домом. Сентябрина, по большей части, была кошкой шестнадцатого века. Социальные сети и игры с кошачьими приложениями не занимали ее надолго. Завтра будет день мусора, в котором она иногда рылась. Несмотря на свою привередливость, как и большинство кошек, Сентябрина могла ввязаться в приличную драку за рыбьи потроха, и Роуз казалось, что двадцать первый век был для нее чересчур аккуратным. Рыбьи кишки, куриные сердца и печень сейчас измельчались в мусородробилках, и их редко бросали в мусорные баки. Но кошка все равно рыскала там-сям.
И Роуз – тоже. Она спустилась и направилась в оранжерею. Как только шагнула на вторую ступеньку, раздался скрип. Она надеялась, что бабушка его не услышит.
Но та услышала. Лежа в постели, бабушка Роуз открыла глаза. Розалинда вздохнула и пробормотала:
– Опять она пересекает границу.
Вздохнула второй раз.
– Бог в помощь, – прошептала она.
Когда Розалинда путешествовала во времени, было не так опасно. Тогда мать Марии, Екатерина Арагонская, была счастлива. Счастлива так, как никогда не была с братом Генриха, который как раз так удачно умер. После смерти брата Генрих сразу же начал атаковать Екатерину. О, молодой король Генрих был в те дни стройным, веселым, полным остроумия и трепета, в десять раз красивее и живее своего брата. Но потом все пошло наперекосяк. Бедная Екатерина не смогла родить больше ребенка, кроме хилой дочки Марии. Розалинда никогда не встречала таких младенцев. Она родилась с воем и хмурым выражением, которое никогда не покидало лица. Самый угрюмый ребенок, которого Розалинда когда-либо видела. У принцессы Марии, по-видимому, было только две эмоции: она либо хмурилась, либо ухмылялась. И ничего не могла с собой поделать, как предполагала Розалинда. Одному богу известно, как все они пытались ее рассмешить. Бесполезно. А теперь родная внучка Розалинды возвращалась в то время.
Розалинда, конечно, не знала, в эпоху чьего правления переместится Роуз. Она никогда не задавала много вопросов. Сама она служила в начале правления Генриха VIII и чувствовала, что ее дочка, мама Роуз, попала в самые мрачные дни брака Генриха с его второй женой, Анной Болейн. И если время идет так же, возможно, Роуз пропустит эпоху монарха и будет служить Елизавете.
Однако Розалинда знала: Роуз чувствовала, что ее отец – мужчина из того века, и, скорее всего, была права. Но у них имелось негласное правило: ни Роуз, ни ее бабушка не будут слишком глубоко вникать в дела друг друга в тех давних временах. В конце концов, эпохи нельзя изменить, они никому неподвластны.
Задача Розалинды в современной эпохе заключалась в том, чтобы в меру своих сил воспитывать осиротевшую внучку. А когда она умрет… что ж, Роуз достанутся большие деньги. Что же касается любви… Она любила Роуз так сильно, как умела, и не собиралась совершать ту же ошибку, что сделала с мамой Роуз, Розмари, когда запретила той возвращаться. Было глупо с ее стороны. Потерять живую дочку из-за безрассудного упрямства – просто нелепо. Больше она так не поступит. НИКОГДА!
Глава 5. Другая Роуз
Однажды Роуз задумалась, стоя в оранжерее. Она коснулась пустоты между ключицами, где раньше висел медальон с красивой дамасской розой, который отлил из золота ее отец, Николас Оливер. Роуз знала, что о нем не стоит так волноваться, но будь проклята эта принцесса Елизавета, которая забрала у нее медальон! Забрала по своему глупому «праву Тюдора». Это роза Тюдоров. Носить ее могут только Тюдоры. С такими словами Елизавета его и потребовала. Роуз молилась, чтобы принцесса не узнала, что розовый кулон был не просто украшением, а медальоном. Если она найдет потайную булавку, он откроется. Две фотографии внутри непостижимы для умов шестнадцатого века.
Роуз пыталась представить себе, как принцесса Елизавета смотрит на эти изображения. На первом – Роуз на пляже, во всем своем диснеевском обмундировании, с мамой в купальнике, который они называли «мамакини», а на второй – Николас Оливер. Его принцесса признала бы сразу.
С того дня, как Елизавета забрала медальон, Роуз скучала по приятному теплу, которое раньше касалось ключиц. Ей особенно не хватало медальона, когда она каталась на пони по кличке Айви в академии верховой езды «Охотничья долина», где брала уроки. Было так приятно, когда он бился о грудную клетку, пока она ехала легким галопом. Естественно, она постоянно переживала, что Елизавета найдет булавку и откроет медальон. Как Роуз это объяснит? Хотя ей было всего пять или шесть, когда сделали эту фотографию, но узнать ее было просто. А что насчет мамы в мамакини? Разве позволено в шестнадцатом веке настолько оголяться в общественном месте? И отец, Николас, тоже может оказаться в опасности, если будет суд. Его признают виновным и, вероятно, колдуном. Да, в той Англии этим до сих пор занимались. Жену Генриха VIII Анну Болейн, помимо всего прочего, признали ведьмой, а потом отрубили голову. Колдовство не зависит от пола. За него могли осудить кого угодно.
Лунный свет проникал сквозь купол, окрашивая серебром листья виноградной лозы. Ветер, появившийся из ниоткуда, шевелил свисавшие растения. Роуз почувствовала, как влажный, прохладный воздух оранжереи растворился и его перебил новый запах: внезапно появившейся плесени, смешанной с камфорой. На стенах затанцевали тени от свечей. Она была в швейных комнатах Уайтхоллского дворца в Лондоне. Диван с костюмами для фигурного катания пропал, вместо него возникли двадцать платьев, а может, и больше, подвешенных на сетке из веревок. Платья для коронации, которая должна состояться через несколько недель, 1 октября 1553 года. Роуз загуглила эту дату, пока была в родном веке. В тот единственный день королева меняла платья и наряды полдюжины раз. Сквозь лес подвешенных платьев и нарядов к ней шел роскошно одетый джентльмен. Он то и дело наклонял голову, лавируя среди одежды. Его звали Эдуард Уолдегрейв, хранитель гардероба. Позади него двигался маленький человек, Симон Ренар, испанский посол при дворе.
– И, Роуз, ты уже пришила вставки, да?
– Как раз этим сейчас занимаюсь, сэр.
Она опустила взгляд на безвкусный кусок ткани с бело-золотой блестящей нитью. Если бы платье не выцвело от времени, то выглядело бы точь-в-точь как то, которое было на Эльзе, Снежной королеве из шоу «Дисней на льду». Но здесь не «Дисней», это уж точно. И наряд не для фигурного катания, а для коронации, и королева не Эльза, а Мария Тюдор.
Симон Ренар подошел к столу, где шила Роуз.
– Вам не кажется, что это может… испортить фасон платья? – спросил он.
– Королева настояла, – ответил Уолдегрейв. – Это подарок ее отца на первый день рождения.
Роуз закатила глаза. Трудно было представить более скучный отцовский подарок годовалому ребенку. Ух ты, белый атлас с блестками! Спасибо, папа!
– Мне кажется, в нем она будет выглядеть несколько старой, а может быть, даже обрюзгшей, – возразил Ренар.
«Старой – да, – думала Роуз, – но не совсем обрюзгшей». Мария была довольно сухожильной, хотя кожа у нее свисала заметно для человека, которому нет еще и сорока. Посмеет ли она что-нибудь сказать?
– Я… я склонна согласиться, сэр Ренар.
– Она так хочет, – твердо произнес Уолдегрейв. – Она – наша первая королева за четыреста лет и получит все, что хочет!
Хоть до Марии и были королевы, но фактически сэр Эдуард был прав. Они достигали своего положения только благодаря браку. А Мария пока не замужем, хотя изо всех сил пыталась это исправить. Она была королевой по собственному праву, следующей в очереди на престол после смерти брата. Людям по двадцать раз на дню напоминали, что она – настоящая первая королева по праву рождения. Мария и сама не упускала возможности ввернуть это во всех разговорах, а ее придворные дамы непрестанно высказывались по данному поводу. Слуги тоже часто повторяли это, словно ждали чаевых, грош-другой, делая так в пределах слышимости королевы.
– Будет ли оно готово к примерке? – спросил Уолдегрейв.
– Да, сэр, я уже делаю последние стежки.
– Превосходно, моя девочка. Превосходно!
Роуз почувствовала, как ее плечи опустились. Ты можешь просто замолчать? Я не твоя девочка! Интересно, что хуже – мистер Росс, называющий ее «юной леди», или сэр Уолдегрейв с этой «моей девочкой»? Она ничья, кроме отца, Николаса Оливера.
Что такое с этими мужчинами из шестнадцатого и двадцать первого веков? Моя девочка, юная леди. Однако указать сэру Уолдегрейву на покровительственный тон не было никаких шансов.
Эдуард Уолдегрейв продолжил:
– Она мгновенно переоденется в синее бархатное платье, на которое сверху накинет малиновую мантию парламента. Вон тот наряд, слева. – Он указал на бордовую накидку, отделанную горностаем и кисточками из золотого шелка.
Роуз смутно вспомнила, что именно ей поручили пришивать новые кисточки, и попыталась подсчитать, как долго ее не было при дворе. Последний раз она видела королеву в июле, точнее, 7 июля, на следующий день после смерти короля Эдуарда и того, как Мария заставила ее поклясться в верности. Но время в этом расколотом мире Роуз шло странно. Месяц в Англии шестнадцатого века мог равняться всего пяти-десяти минутам в ее родном веке. Люди старого мира, похоже, не скучали по ней и даже не замечали ее ухода. Как будто в ее отсутствие прислуживал призрак. Часто, когда она возвращалась, у нее оставалось что-то вроде воспоминаний, как полузабытые сны. Она знала то, над чем работала или чем занималась, пока отсутствовала в этом времени. Такие же ощущения просачивались в нее сейчас.
Роуз вспомнила, что отношения между Марией и ее сводной сестрой Елизаветой стали ухудшаться. Мария заподозрила, что сестра не ходит на мессу. Протестантские службы были теперь запрещены. Ярые католики порицали Библию, так как считали многие переводы антикатолическими. Ходили слухи, что Мария посылала шпионов наушничать на любых своих придворных, от слуг до послов, которые владели Библией или подозревались в ее чтении. Кондитер на кухне, ответственный за всю сахарную глазурь на тортах, был арестован за то, что его поймали с Библией. Она еще вспомнила, что у нее появилась новая соседка по комнате, так как ее лучшая подруга Фрэнни вернулась в Хэтфилд с принцессой Елизаветой. Теперь они жили в одной комнате с Сарой, которую королева тоже назначила служить в гардеробе.
Послышались быстрые шаги, приближавшиеся к швейному цеху. Дверь раскрылась.
– Ее величество королева направляется сюда, – объявил лакей.
Роуз и три помощницы швеи вскочили со стульев, вышли из-за швейного стола и опустились на колени. От сэра Эдуарда и испанского посла благодаря их высокому положению при дворе полагалось лишь глубоко поклониться, подойти к королеве и поцеловать ей руку. Роуз поблагодарила свои счастливые звезды за то, что ей целовать руку необязательно. Она могла не удержаться и укусить.
– Ваше величество, все почти готово, – сказал Уолдегрейв.
– Почти?
– Роуз Эшли, главная швея, заканчивает последние стежки на платье цвета слоновой кости, которое нужно надеть на пиршество.
– Хорошо, – сухо сказала королева. – Можете подняться.
Это замечание адресовалось Роуз и трем молодым девушкам, которые помогали ей. Роуз подняла голову и почувствовала, как кровь стынет в жилах. На шее у королевы Марии висел золотой медальон, ее медальон, тот самый, который забрала Елизавета, сделанный отцом. Ее охватило чувство тошноты. Это было хуже, намного хуже, чем когда Елизавета забрала медальон себе. Но как глупо было со стороны Роуз не догадаться, что так и будет! Разве Фрэнни не сказала ей, когда Мария впервые приехала в Хэтфилд, что та присваивала чужие вещи? Ей вспомнились слова Фрэнни. Елизавета никогда не держит при себе личную прислугу, когда рядом Мария. Она даже запирает все свои драгоценности. Итак, королева Мария уже забрала у нее Роуз. Так почему бы ей не забрать и драгоценность? Взгляд девочки не отрывался от медальона. Потом она поняла, что глаза королевы прикованы к ней.
– Что это за штуки висят у тебя на ушах – украшения?
Боже мой! Мои наушники! Как она могла забыть их вытащить?
– Ты знаешь, что слугам не разрешено носить украшения в моем присутствии?
Надо быстро соображать. Это первый раз, когда она принесла с собой что-то из родного века в этот. Роуз всегда попадала сюда в другой одежде и без «аксессуаров» XXI века: заколок, айфона и кроссовок. Всегда была идеально одета по эпохе, в форму прислуги: длинное черное средневековое платье с вшитым лифом и гофрированным воротником. Под платьем она носила сорочку, а на голове – французский чепчик, который напоминал монашеский. Волосы прятались под ним. Не должно быть видно ни единого волоска, а тем более наушников! Смена одежды была загадочным явлением: Роуз никогда не знала, во что ее оденут, но всегда соответствовала случаю.
– Отвечай! – Голос королевы был натянут как струна. Бледно-ореховые глаза оставались холодными и суровыми. Кончик носа, казалось, дрожал, и лицо выглядело дико, как у хищника, выслеживающего добычу.
– Простите, ваше величество. Это никак не украшения. – Она достала наушники из ушей. – Это просто дренаж, ваше величество.
– Дренаж?
– Да, видите ли, ваше величество, я подвержена ушным инфекциям… э-э-э… в ушах собирается жидкость… и…
– Сидр и чеснок не помогают?
– Не очень. – Роуз попыталась представить себе, как засовывает себе в ухо дольку чеснока. – А мне, конечно, очень важно слышать все указания сэра Эдуарда по поводу платьев и нарядов для коронации. Поэтому я ношу дренаж по несколько часов в день, это действительно помогает.
Королева протянула руку:
– Я хотела бы их осмотреть.
«О господи! – подумала Роуз. – Что она скажет? Провода в пластике. В пластике! Его ведь еще даже не изобрели». Но поднялась и отдала наушники королеве.
– Какой любопытный материал. Что это, скажи на милость?
– На самом деле… – Роуз колебалась.
– Да?
– Вообще-то это маринованные высушенные свиные кишки.
– Боже мой! И ты говоришь, что тебе это помогает?
– Именно так.
– Я хотела бы попробовать. Меня беспокоит левое ухо.
– Да, конечно, только вряд ли стоит это делать.
Разве нынешние люди не знают о микробах и заразных заболеваниях (за исключением, конечно, лепры)? Уже должны. В свое время потница была настолько сильна, что младшая сестра Фрэнни умерла от нее летом, до того, как Роуз впервые попала в это время.
– Почему это? – не выдержала королева.
– Из-за микробов, – неуверенно сказала Роуз.
– Микробов? Что такое «микробы»?
Роуз зажмурилась. Как она могла забыть? На занятиях по естествознанию на прошлой неделе они смотрели под микроскопами на образцы бактерий. Мисс Лафферти сказала, что Луи Пастер обнаружил связь между микробами и болезнями лишь в 60-х годах XIX века. «До тех пор люди знали, что болезни могут распространяться, но не знали сам механизм, с помощью которого они это делали». Мисс Лафферти упомянула, что слово «микробы» – относительно новое.
– Микробы – это такие семена. Вы ведь не хотите, чтобы у вас в ушах были семена из моих ушей, не правда ли?
Ледяное лицо королевы стало абсолютно серым. Она открыла и закрыла рот, как рыбка. Оттуда не прозвучало ни словечка. Затем ее глаза превратились в злые узкие щелочки:
– Как ты смеешь такое предлагать?!
И она сунула наушники обратно в руку Роуз.
Глава 6. Заносчивая!
Как только королева Мария вернула наушники, вошел паж. Опустившись на колени, он объявил дрожащим голосом, который, казалось, срывался через каждые несколько слов:
– Ваше величество, прибыл королевский ювелир, чтобы обсудить с вами изменения для короны, необходимые для вашего комфорта.
Королевский ювелир! Папа! Здесь? Роуз виделась с отцом всего дважды, и теперь он снова здесь.
– Он ожидает вас в королевских покоях.
Королевские покои! Королевские покои! Это еще где? Уайтхолл был слишком просторным дворцом. Придется это выяснить. Возможно, получится проследовать за королевой и ее свитой, пока они будут туда идти. Королева могла видеться с ее отцом, когда захочет, а Роуз вынуждена была пробираться к нему тайком. Что ж, в таком случае она сделает это, если надо!
Вот только Роуз не представляла, что ее отец думал о том же: «Почему я должен придумывать уловки, чтобы видеться с родной дочерью?» Николас Оливер мало что знал об отцовстве, но точно понимал одно: нельзя бояться отыскать собственную дочь, родную плоть и кровь. Он пытался сообщить подруге Роуз, Беттине, о своем предстоящем визите, чтобы та ее предупредила, но не знал, достигла ли ее весть. Он с нетерпением ожидал в покоях вместе с несколькими министрами королевы, которые тоже ждали, когда она подпишет стопку документов и прокламаций.
Роуз тем временем придумала отличный повод, чтобы попасть в покои в нужное время. Королева осталась в синем платье, которое Роуз подшила тем же утром. Ее величество заходила в швейную мастерскую для примерки. Отвлекшись на обсуждение вставки из слоновой кости и наушники, об этом все забыли. Сразу после того, как королева вышла из швейного цеха, Роуз повернулась к Саре и охнула:
– Боже правый! Я оставила булавки в рюшах на спине. Они могут исколоть ее величество. В какой стороне находятся королевские покои?
– Выйди, поверни налево, в коридор у портретной галереи, затем в конце еще раз налево и через двор. Если побежишь, то сможешь их догнать.
До покоев было как минимум четверть мили. Когда она ворвалась туда, полдюжины людей с изумлением обернулись на раскрасневшуюся молодую девушку.
Она тут же упала ниц:
– Простите, ваше величество, но в платье еще остались булавки. Молю вас, не садитесь! Просто повернитесь, чтобы я смогла добраться до рюш.
Послышались смешки, так как почти все присутствующие представили, как жесткой, капризной старой королеве в зад впились булавки. Николас Оливер в самом деле едва не разразился смехом, ибо он был единственным человеком в покоях, который понял, что это полная чушь. «Какая у меня умная дочь!» – подумал он, не в силах оторвать глаз от Роуз. Та опустилась на колени, осматривая заднюю часть платья, успев подмигнуть отцу, сказав этим, что они встретятся после собрания. Теперь ее прятали пышные юбки платья, и никто не видел, что она просто притворяется, будто вынимает булавки. У нее хватило ума надеть на запястье игольницу, чтобы втыкать в нее невидимые иглы.
– Готово! – сказала она поспешно и встала с колен.
– Надеюсь, ты вытащила все, – мрачно произнесла королева.
– Все до единой, ваше величество.
– Тогда ты свободна.
Роуз двинулась к выходу и, когда проходила мимо отца, споткнулась… совсем чуть-чуть. Отец поймал ее за локоть. «Боже мой, – думала она, – все как тогда, в столовой, только Марисоль не притворялась, что споткнулась. Она действительно упала. И так случилось потому, что кто-то дал ей подножку. И этот кто-то – скорее всего, Динь-Динь!» Роуз вдруг поняла это.
– У конной гвардии, у кузнечного двора, – прошептала она, пока отец помогал ей встать на ноги.
* * *
Четверть часа спустя она услышала шаги по брусчатке и выглянула из-за угла, возле столбов, где кузнец обычно привязывал лошадей, чтобы подковывать. У столбов не было ни единой лошади. Двор был совершенно пуст, лишь иногда раздавалось ржание одной из десятков лошадей в конюшнях.
Она затаила дыхание. Отец был высоким мужчиной, и под небольшим углом солнца позднего полудня его длинная тень падала на брусчатку кузнечного двора.
– Папа! – позвала она тихонько. Шедшая тень остановилась, и Роуз побежала по двору, перепрыгнув через тень к нему в объятия. Грубая ткань его колета[7] врезалась ей в щеку, послышался знакомый аромат розмарина. Он всегда носил веточку травы в жилете в честь ее мамы, которую звали Розмари.
– О, папа!
– Рози! Рози!
– Папа, вернись со мной.
– Но как?
– Думаю, я сумею как-нибудь в этом разобраться. Я имею в виду, что я же как-то перехожу. И ты тоже можешь.
Они уже однажды говорили об этом, но отец мешкал. Как ему влиться в общество, которое живет на пятьсот лет позже него? Как ему там освоиться? Роуз почувствовала, что у него в голове и сейчас пробегают те же мысли.
– Папа, ты до этого говорил, что пойдешь со мной даже туда, где заканчиваются время, пространство и место, что пересечешь океаны и границы между столетиями и между Кентукки и Индианой, или Огайо, или Мичиганом. Это твои точные слова.
– Знаю, дорогая. Знаю, и я был серьезен, но сейчас очень опасные времена. Тебя здесь не должно быть. Худшее еще впереди.
– Я знаю, папа! Лучше тебя знаю, что будет дальше.
В этот момент во двор вошел кузнец, ведя за собой большого боевого коня.
– А ну-ка прочь от столбов, если не хотите, чтобы я вас приковал! – закричал он.
– Нас не должны видеть вместе, – быстро сказал отец. – Но, милая моя девочка, тебе надо вернуться, и быстро. Здесь слишком опасно.
Не было смысла спорить с отцом тут, на кузнечном дворе. Роуз отступила, сунула руки в глубокий карман на платье и скрестила пальцы.
– Как скажешь, папа.
– Правда? – Он пристально посмотрел на нее. Трудно было догадаться, о чем он думал. – Ты врешь ничуть не лучше, чем твоя мама.
На его лице мелькнула улыбка, и глаза засверкали, как будто он вот-вот рассмеется:
– Очень умно с твоей стороны придумать эту уловку с булавками. Булавками, впившимися в зад как занозы!
– Что поделать, – Роуз пожала плечами, – она довольно заносчивая.
– Это такой каламбур? – спросил отец. Роуз заметила, что он не совсем понял.
– Полагаю, да, – ответила Роуз. – Ну, знаешь, самодовольная. Высокомерная. Заносчивая!
– Полагаю, сей каламбур как раз по моде двадцать первого века.
– Может быть, он не такой уж и новый. Думаю, это выражение существует уже давно.
– Как и я. – Николас Оливер вздохнул.
– Папа! Ты выглядишь не старше сорока пяти, честно.
– В твоем времени мне будет пятьсот сорок пять.
– Нет, ни на день больше. Так ты пойдешь? – спросила Роуз.
– А ты уйдешь? – поинтересовался он в ответ.
– Прочь с дороги, оба! Этот жеребец спесивый! – вновь крикнул кузнец.
Они спланировали встретиться снова на следующий день, если выпадет возможность.
Как Роуз уснуть этой ночью?! Она так волновалась! Просто необходимо было убедить отца отправиться в ее время. Девочка точно знала, что бабушка его полюбит. Вместе они придумали бы, как… как… вписать его в свой век. В этом она не сомневалась.
Глава 7. Вечно молодая
Сара и Роуз делили крошечную спальню под карнизом в Йорк-плейсе Уайтхолла. Йорк-плейс был сердцем этого роскошного дворца. Его строили как дом мечты Генриха VIII и Анны Болейн, пока той не отрубили голову. Королева Мария пребывала в восторге от этой бесконечной роскоши. Разбитая мечта мачехи, которую Мария на дух не переносила. Роуз это казалось абсолютным сумасбродством. Но такой уж была королева – у нее в голове творился сумасшедший дом, если бы они уже существовали в то время. Ее мстительности в отношении Анны Болейн не было конца и края.
– Чем не счастье? – спросила Сара, надевая ночную сорочку и спальный чепчик. Она наклонилась к крохотному зеркальцу, которое висело над умывальными чашами. – Ты только погляди на нас. Вот мы с тобой уже швеи при королеве, а теперь еще и с двумя умывальниками и зеркалом. У нас есть статус, Роуз. Статус.
Роуз повернулась к ней так, что в зеркале отразились лица обеих.
– О господи! – охнула Сара.
– Что такое?
– Кажется, морщинка.
– Смешно, – ответила Роуз. – Ты еще недостаточно взрослая для морщин.
– Что ты имеешь в виду? Мне почти тридцать.
– Нет, не тридцать.
– Двадцать восемь.
«Как такое может быть?» – задалась вопросом Роуз. Но внезапно ее как молнией ударило. Саре и было двадцать восемь. Когда Роуз впервые появилась в Хэтфилде и они обе служили Елизавете, Саре было восемнадцать. Год тогда был 1544-й, и для Сары прошло почти десять лет. Шел 1553 год. Надо бы аккуратнее прощупывать почву. И, пока она это обдумывала, Сара сказала:
– Ты только посмотри на себя, Роуз. Ты ни капельки не изменилась с тех пор, как впервые сюда приехала. Никаких морщинок, лишь прыщики то тут, то там. Я думала, ты их уже переросла. – Она вздохнула. – Ты кажешься вечно молодой.
– О… э… уверена, возраст догонит меня, когда я меньше всего буду об этом подозревать. – Роуз выдавила из себя смешок.
– Ну, пора поспать. Завтра нас ждет третье платье для пиршества. – Сара снова вздохнула. – Сплошная радость ей служить. – И она повернулась на другой бок.
– Кому?
– Королеве, конечно.
Радость служить. Она, должно быть, чокнулась!
– Я очень за нее волнуюсь. За ее здоровье. Оно такое слабое! А сама королева такая худенькая.
– Как думаешь, у нее расстройство пищевого характера?
– Что? О чем ты говоришь, Роуз? Я никогда о таком не слышала, что еще за расстройство пищевого характера?
– Не бери в голову.
– Просто мне интересно, не слишком ли она хрупкая, чтобы разродиться ребенком?
– Думаю, сначала она должна разродиться мужем.
– Роуз! – Сара села прямо на постели. – Какой кошмар. Что ты такое говоришь?
– Я имею в виду, ей нужно выйти замуж. Ребенку расти одному – не сахар.
Уж я-то знаю. Вот поэтому я здесь, чтобы снова увидеться с отцом, ведь мама, мой единственный родитель, умерла.
– Роуз! – Сара хихикнула. – У тебя такой странный взгляд на вещи. Ей подыскивают супруга.
«Это преуменьшение года!» – подумала Роуз. Кстати, об охоте на женихов: одна уже состоялась. Об этом судачили по всему дворцу. Ходили разные слухи о том, кто мог претендовать на руку королевы Англии. О Карле V, императоре Священной Римской империи, потом о его двоюродном брате Филиппе, принце Испанском, – поговаривали, что его популярность при дворе растет. А Эдвард Куртене, граф Девон, представлялся Роуз настоящим слизняком, хотя остальных она никогда не видела.
– Я лишь говорю о том, что лучше завести мужа, прежде чем рожать детей.
– Твои слова возмутительны, Роуз. Конечно, у нее будет муж, они будут жить долго и счастливо и нарожают кучу детишек.
«Но вопрос не в том, – подумала Роуз, – сможет ли королева Мария вы́носить ребенка, а в том, сможет ли супруг королевы Марии вынести ее саму».
Вскоре она услышала мягкий храп Сары. Хотелось, чтобы здесь была Фрэнни и чтобы отец вернулся с ней! Он тут, в Лондоне, в Уайтхолле, но она никогда не чувствовала себя настолько брошенной… Одиночество, как ей казалось, напоминало непроницаемую каменную стену, которая росла вокруг человека, отрезая его от всего остального.
Роуз вдруг поняла, что видела или чувствовала это одиночество в Марисоль, ее больших блестящих карих глазах. Почему Марисоль выстроила вокруг себя стену? Теперь Роуз была уверена, что Дженни, она же Динь-Динь, специально подставила ту подножку. Вероятно, это часть ритуала посвящения в Злых Королев XXI века, спецподразделение гнева и разрушения. Остальным всегда приходилось проявлять себя. Они поступили так же с Сибби Хуанг, когда заставили ее испортить коньки Джо. Но Сибби, к счастью, поняла, насколько ужасны они были и насколько ужасной становилась она сама. И больше к ним не подходила.
Роуз о стольких вещах не могла поговорить с Сарой, но могла с Фрэнни. Что подумает Сара, ответь ей Роуз, что она, естественно, никак не изменилась? Видишь ли, Сара, я действительно не стала старше с тех пор, как ты в последний раз меня видела. Максимум на несколько минут. Но она не могла ничего такого произнести.
А Фрэнни знала все ее секреты потому, что тоже была путешественницей во времени. Знала, откуда взялась Роуз, пыталась помочь найти ее отца. Фрэнни никогда ее не предала бы. Карлица Беттина тоже знала, кто отец Роуз, но не путешествовала сквозь эпохи. Беттина была хорошей женщиной. Она передала Роуз то самое послание, велела ей в полночь пойти в сад Хэмптон-Корта, чтобы встретиться там с отцом в окружении дамасских роз. Это был первый раз, когда они увиделись. А еще Беттину королева Мария украла у своей сестры Елизаветы ради собственной потехи. Было совершенно ужасно думать, что карликов при дворе считали предметами развлечения.
Роуз вспомнила о сцене в швейной мастерской, когда вошла королева, как ее ошеломил вид медальона на костлявой шее. Дамасская роза была нитью, которая связывала их всех: мать, бабушку и отца, который его сделал. Золото, неодушевленный предмет, но в то же время и нечто большее. Казалось, будто роза на медальоне увяла на шее королевы Марии. Глаза Роуз широко раскрылись в темноте каморки под карнизом, как будто на нее пролилось рассветное откровение. Пусть Мария Тюдор, королева Англии, носит этот медальон с розой, но он никогда не станет ее собственным! Точно так же, как никогда не принадлежал Елизавете. Она снова коснулась впадинки у шеи, где когда-то висел медальон, и ощутила, как растворяется во сне. Или это просто другая реальность?
* * *
Подобно кораблям, ходящим ночью, Роуз скользила в свой сон как раз в то время, когда просыпалась ее бабушка. Что-то потревожило Розалинду Эшли. И в ту ночь она сделала то, чего не делала давно: встала с кровати, не став звать из соседней комнаты свою сиделку Бетти. Затем, укутавшись не в одну, а в целых три шали и взяв трость, направилась к лестничному лифту. Внизу лестницы стояли ее ходули. Она чувствовала, что вот-вот зацветет еще одна дамасская роза. Ее нужно было переставить в оранжерею.
– Сейчас же! – пробормотала она.
Дамасские розы цвели приблизительно в Рождество, и за их перестановку в оранжерею отвечала Роуз. Но сейчас Роуз спала. Не хотелось будить ее… Потому что, внезапно подумала бабушка, возможно, та ушла «блуждать» – так Розалинда называла собственное хождение сквозь время в другой век. Она не вмешивалась в дела внучки. Это действительно больше ее не касалось. Ее обязанностью было заботиться о Роуз настолько хорошо, насколько позволял преклонный возраст. Но тем не менее она хотела присмотреть за дамасской розой, которая вот-вот должна расцвести. Роза была особенной – ее прививали в преддверии рождения матери Роуз. Подумать только, ее Розмари было бы уже почти сорок пять лет, будь она жива!
«Как летит время, – подумала Розалинда, – или запутывается». Когда она услышала, что Розмари умерла, а родная внучка переедет жить к ней, то привила еще одну розу, для новой Роуз. Это казалось правильным, давало надежду. Она, конечно, не говорила об этом самой Роуз… пока не говорила. Черенки для прививания часто не приживались. Розалинда надеялась, что этот маленький пересадыш, как она их называла, выживет, но пока не знала точно. Первые цветы появляются лишь через два-три года. Роуз к тому времени исполнится уже четырнадцать или пятнадцать! Розалинда задавалась вопросом, будет ли сама жива через три года.
Она миновала лестничный пролет и схватила ходули, ждавшие ее внизу. Когда Розалинда медленно подошла к оранжерее, ее словно обдало тропическим бризом. Она двинулась к пересадышу. В это время в оранжерее было так чудесно!
Розалинда посмотрела наверх сквозь стеклянный потолок и увидела созвездие Ориона через купол над головой. Кончик меча Ориона висел почти ровно над новой привитой розой для ее внучки Роуз.
– Не смей ее отрезать, звездный воин! – хихикнула она сама себе.
Сейчас пересадыш выглядел не лучшим образом, как простая веточка. Но в голове проскользнула старая примета: «Первый год они спят, на второй – ползут, а на третий – идут вскачь».
– Бабушка, что ты говоришь?
Розалинда подняла взгляд и увидела, как Роуз идет к столу с рассадой.
Глава 8. Сильный ветер
– Ах, милая, я просто одна из тех старых дурех, которые разговаривают сами с собой! Наверное, пора в психбольницу.
Они смотрели друг на друга через пересадыш.
– Ты не дуреха, бабушка.
– И я так полагаю, ты только что вернулась, – сказала Розалинда невзначай, начав рыхлить почву в горшке.
«Так она знает, где я была», – подумала Роуз. Ключевым словом было «вернулась». Не из спальни, а из пяти веков назад. Роуз пыталась понять, что ответить. Можно выдать: «Да, и черт бы побрал эту ведьму Марию! Но я добилась хороших успехов с ее коронационным платьем». Но вместо этого она посмотрела на маленький скрученный пересадыш, в который бабушка тыкала старой палочкой для еды. Саженец был привязан ко второй палочке. Они с бабушкой собирали их потому, что те идеально подходили для посадки молодых растений.
– Что это, бабушка?
– А, просто эксперимент по прививанию.
– Что за растение?
– Э-э-э… новый сорт… э-э-э… розы.
– Он приживется?
– Кто знает, приживется ли. Они такие хрупкие на этом этапе роста. Но, кстати говоря, ты вернулась как раз вовремя.
Вернулась. Что же, подумала Роуз, она и не отрицала, что «блуждала».
– Почему вовремя?
– Не могла бы ты отнести другую дамасскую розу в теплицу? Думаю, она готовится расцвести. И, конечно же, поставь ее на рассвете в миску. Оранжерейные цветы открываются как раз в эту пору.
Роуз взяла приготовившуюся цвести розу и понесла ее в оранжерею – круглую комнату, обращенную на юг, с арочными окнами, сквозь которые светило солнце. Там же они завтракали и обедали.
– Который час? – спросила ее бабушка, когда Роуз вернулась. Девочка уже хотела было уточнить: «О каком именно времени ты говоришь? О стандартном времени двадцать первого века или о времени в Уайтхолле в шестнадцатом веке?» Но сунула руку в карман джинсов и нашла там айфон с наушниками:
– Девять тридцать.
Ее не было всего четыре минуты. Она снова задумалась, почему наушники попали вместе с ней в прошлое, а айфон – нет. Загадка.