– И ведь я не из ваших, – он улыбнулся грустно, потому что кроме грусти, кроме тоски, ему ничего не оставалось. – Это у вас подолгу живут. А у нас… восемьдесят лет, ну, девяносто, и все. И ведь это уже глубокая старость.
Он говорил, а она смотрела на него, без улыбки смотрела, серьезно, внимательно.
– Катя подарила мне отсрочку, – сказал он. – Я ей очень благодарен. За тебя, Тата, благодарен, но отсрочка – это всего лишь отсрочка. Понимаешь?
– Нет, – Тата осталась совершенно серьезной. – Нет, не понимаю. Королева подарила тебе шанс, а не отсрочку. Ты знаешь, кто я? Я меч королевы. Восемнадцатый меч! Ты просто не знаешь, Кержак, что это такое – восемнадцатый меч. Это первые тридцать. Мы умрем последними, когда у королевы уже не останется никого. Ты понял? Мы ее последний щит и последний меч. И первые в дни мира. Кержак. Ты понял?
Она протянула к нему руку и закрыла пальцами рот, не давая вставить даже одного слова.
– Королева не оставит тебя. Она умеет быть верной и платит верностью за верность. Нор великая королева, Кержак, если ты еще не понял. Но я и сама смогу о тебе позаботиться, Игорь. Я ведь не только меч, я баронесса Кээр, Кержак. Выйду за тебя замуж, ты тоже будешь бароном. У нас хватит денег на полное омоложение. У нас на все хватит денег. Я не покупаю тебя, Кержак, я тебя люблю. Королева сказала, что у нас могут быть дети. Если я не погибну, если не погибнешь ты, мы вернемся на Ойг. В излучине Зеленой реки стоит мой дом, а вокруг тайга, Кержак, триста тысяч квадратных километров тайги.
Она улыбнулась мечтательно, по-видимому, вспомнив свою землю. И снова улыбнулась, но уже по-другому. Улыбнулась Кержаку.
– У меня большой дом, – сказала она. – У нас будет большой дом, Кержак. Я рожу тебе детей, которые наполнят дом смехом, а потом они будут служить королеве и императору, как и положено баронам Кээр, гегхским мечам и ноблям империи.
– Кержак, – сказала она через минуту. – Ты плачешь?
«Я плачу, – признался себе Кержак. – Я плачу…»
– Спасибо, Игорь, – тихо сказала Тата. – Спасибо, но я этого не заслужила.
– О чем ты? – удивился Кержак, старавшийся взять себя в руки. – О чем?
Ему вдруг увиделась вся эта сцена, как она выглядит со стороны, и ему стало жарко от стыда. Сидит голый мужик в ванной и плачет, а рядом сидит – близко, только руку протяни – красивая и тоже совершенно голая девушка и благодарит его за слезы. Ужас!
«За эти слезы, Эмма, я люблю тебя еще больше».
Стыд помог ему справиться со слабостью. Только в голове шумело, а так вполне.
– О чем ты, Тата?
– Ты не знаешь, – улыбнулась она, а голубые глаза были полны… мечтательной неги? Возможно. – У гегх есть старинная песня о слезах, которые дарит возлюбленной воин. И она принимает их, как бесценный дар, потому что их подарил ей тот, кто никогда не плачет. Ни от боли, ни от обиды, ни от чего.
– Я возьму тебя в жены, Тата Кээр, если ты готова взять меня в мужья. – У Кержака тривиально кружилась голова. Но он был счастлив. Господи, как он был счастлив!
Глава 6. Королева
А потом она встала и тихо ушла в ванную. Не потому что устала, разве можно от этого устать? Умереть можно. А устать – нет. Она ушла, потому что нельзя. Невозможно. Нехорошо. Неправильно. Так много счастья не положено даже обычным женщинам. Что уж говорить о королевах. Потому что счастье, да еще в таких масштабах, кружит голову и делает людей легкомысленными. А ее удел – война.
«Глупости! – остановила она себя. – Что ты городишь?! Успеешь еще навоеваться! О да! – При мысли о войне перед глазами встал кровавый туман. – О да! Я буду их… Остановись! – приказала она себе. – Сорок восемь часов! Имею я, в конце-то концов, право на счастье или уже нет?»
Но что бы там ни было, она оставила спящего Макса и ушла в ванную. Ванная комната была просторной и неплохо оборудованной. Не роскошно, но вполне терпимо. Хотя, возможно, им следовало сразу же отправиться на «Чуу». Вот только встреча после разлуки – после такой разлуки – не оставляла времени на правильные решения. Они и до этого-то дома едва дотерпели. Чалик, надо отдать ему должное, шестым – шоферским – чувством ухвативший идею, гнал, как сумасшедший, и довез их сюда за рекордные тридцать пять минут. Лика усмехнулась, вспомнив этот заезд наперегонки со временем и дорожной службой, и, тихо прикрыв дверь, прошла к столику с напитками, который ее люди – по аханской традиции – поставили и здесь. Она опустилась в кресло и прислушалась к себе. Теоретически ей пить не следовало и курить тоже, но Маска привычно уже ответила на невысказанный вопрос. Можно. Все можно.
«Нам, монстрам, можно все», – сказала она себе без прежней грусти и сожаления и посмотрела на свое отражение в зеркале. Увиденное ей понравилось. Как всегда. И подмигнув самой себе, сидящей в чем мать родила в кресле около крошечного, вполне аханского по виду столика, потянулась к бутылке.
«Нам, монстрам, законы не писаны. Даже законы физиологии. На то мы и монстры, чтобы все мочь».
Коньячных бокалов на столике не оказалось («Выпорю бездельников!»), и Лика налила коньяк в стакан для виски. Зато пахитоски в коробке были настоящими. Она закурила, и в этот момент в комнату вошел Макс.
«Я милого узнаю по походке…»
Смешно. Макс был единственным известным ей человеком, которого она «не слышала». Пока он не открыл дверь и не вошел, для нее он продолжал спать. Лежал на спине, расслабив свои потрясающие мускулы, и почти неслышно дышал носом. Но теперь она не была уверена даже в этом. Спал ли Макс, когда она от него уходила? Спал. Или не спал.
Макс вошел, остановился напротив Лики и улыбнулся.
«Я говорила тебе, Макс, что когда-нибудь умру от твоей улыбки? Нет, конечно. Не говорила».
– Привет, – сказал Макс. Он умел говорить очень мягко, что при его-то басе было настоящим искусством. А еще он умел говорить так, что у нее начинала сходить с ума Маска. Или это она сама начинала сходить с ума? Лика никак не могла вспомнить, бывало ли с ней такое до того. Но все, что она могла сказать, это то, что любила его всегда. Они были нераздельны и неразлучны, ее любовь и Макс, хотя сами они, Макс и Лика, прожили в разлуке больше времени, чем вместе.
– Добро пожаловать в город-герой Ленинград, – сказала она и улыбнулась в ответ.
– Мне понравился твой город, королева.
«И что конкретно ты имеешь в виду?»
Макс подошел к столику, взял бутылку, которая показалась совсем маленькой в его могучей руке, и одним ловким движением, не пролив ни капли, наполнил свой стакан до половины.
«Красиво».
– Мне очень тебя не хватало, – сказала она вслух.
Это было правдой. Но это была, кроме всего прочего, такая особая правда, которую мог понять и оценить только он. В любом другом случае ее слова прозвучали бы или как простая констатация очевидного, или как двусмысленность. Макс ее понял.
– Я же сказал тебе тогда, – на мгновение Макс стал совершенно серьезен, – все будет хорошо. Ты видишь, я не обманул.
Он снова улыбнулся. Как тогда. Как всегда.
– Вижу. Знаю. Будем говорить?
«Боже! Только разговора по душам мне сейчас и не хватало!» – подумала она, понимая, впрочем, что и поговорить им надо тоже.
– Если ты не против. – Он сел во второе кресло и закинул ногу на ногу. – Пустить воду?
– Как хочешь.
– Я хочу. – Он взял со столика пульт дистанционного управления и, быстро просмотрев меню, нажал на кнопки. – Ты даже не представляешь, Лика, где нас с Федей носило!
«Представляю».
Неожиданно ей тоже захотелось в горячую воду, а еще она поняла, что проголодалась.
«Еще час, ну два, и надо будет позвать слуг».
Из кранов хлынула вода, а Макс, отложив пульт, сделал глоток коньяка. Количество жидкости в стакане сократилось ровно наполовину.
– Ты знаешь, там, где мы были, тоже есть «Мартель».
– Не заговаривайте мне зубы, мой смарагд, – улыбнулась Лика. – Пахитосу хочешь?
– Не хочу. Ты беременна?
«Ну вот. Вопрос задан. А ты что думала? Он же бес, а не мужик, хоть и без Маски».
– Тебя это тревожит?
– Меня это радует. – Макс смотрел ей прямо в глаза и улыбался.
– А если это не твой ребенок? – Лика взгляда не отвела, но улыбаться перестала.
– То я все равно рад. – Макс тоже стер улыбку с лица. – За тебя… в первую очередь, и за империю – во вторую.
– Ты знал о?..
«Ну что тут скажешь? Он знает!»
– Только догадывался. – Макс протянул руку и нежно тронул кончиками пальцев ее щеку. – Во всяком случае, я думаю, что ты не позволила бы себе родить от кого-нибудь еще.
– Например, от тебя! – От его прикосновения ее снова обдало жаром, как будто бы и не было безумного вечера накануне. И Маска откликнулась моментально, раздувая вспыхнувшее пламя желания.
– Себя я в виду не имел, – сказал Макс, вставая и наклоняясь к ней. – Я вне конкуренции.
Он легко, как пушинку, и нежно, как цветок, достал ее из кресла и прижал к себе.
– Или ты будешь спорить? – шепнул он ей в ухо.
– Не буду. – Слова сорвались с ее губ вместе со стоном, а в следующее мгновение Макс уже закрыл ее рот поцелуем. Больше она ничего сказать не могла. Но говорить она и не хотела. Она хотела кричать и кричала, когда его губы позволяли ей это. В какой-то момент, как иногда с ней случалось, она взлетела так высоко, что, кажется, душа отделилась от тела. И она увидела, как бы со стороны или сверху, два причудливо переплетшихся тела и услышала свои стоны. И даже подумала, как хорошо, что работает глушилка, «а то мои вопли перепугали бы все ФСБ». Но мысль эта была легкая, не обязательная. Она ничего в ней не затронула и ничего не изменила. Появилась и исчезла, а Лика уже снова взлетала под облака…
Она окончательно пришла в себя в ванне.
Горячая вода обнимала ее со всех сторон, и пузырьки воздуха, стремительно «взлетавшие» сквозь толщу воды, ласкали ее расслабленное тело. И руки Макса, нежные, как дуновение весеннего ветра, его могучие и смертельно опасные руки лучшего танцора империи ласкали ее. Ей было дивно как хорошо в горячей воде. Ей было замечательно хорошо у него на коленях. Ее истома была отсветом той неги, которая, верно, ожидает людей в раю, и даже Маска притихла, как разнежившийся на солнышке сытый зверь.
«Она часть меня, а я… часть нее», – лениво подумала Лика, «просыпаясь», материализуясь, возникая из сладкого небытия в комфортном, но все-таки вещном мире.
– Ты страшный человек, Макс, – сказала она и услышала в своем голосе знаменитое норовское мурлыканье сытой и довольной жизнью кошки. Но не той домашней кошечки, которая только притворяется хищником, а сильного и по-настоящему опасного охотника, каким является барс. – Ты чудовище, Макс. Я чудовище, и ты чудовище. Мы разные чудовища, но я тебя люблю.
– Нет, милая, это я тебя люблю, – сказал над ее ухом Макс. Он умел говорить даже банальности так, что она сразу и безоговорочно верила каждому его слову. Тем более что она знала наверняка, эти его слова – правда. Все, кроме первого, потому что ни один мужчина – и Макс тут не исключение, хотя он и исключительный мужчина во всех других отношениях – так вот, ни один мужчина не может любить так, как любит женщина. А так любить, как любит она, не может вообще никто.
– Стыдись, Макс, ты говоришь с королевой! – сказала она и счастливо засмеялась. – А королева остается королевой даже нагишом.
– Нагишом ты даже больше королева, чем в коронационном платье. Но! – Его ладонь ласково коснулась ее груди. – Но…
– Моя грудь маловата для твоей ладони? – прыснула Лика.
– Но, ваше величество, – как ни в чем не бывало продолжил он, опуская между тем руку ей на живот. – Если вы настаиваете, я готов на компромисс.
– Макс!
– Компромисс…
– Остановитесь, сударь! Ваши векселя могут оказаться…
– Мои векселя? – Его голос набрал мощь, а рука сместилась еще ниже.
– Верю! – потрясенно призналась Лика, почувствовавшая, что его… что он всегда знает, что говорит.
«Но это в последний раз, – решила она. – Пока я не поужинаю, не позавтракаю и не пообедаю, ничего больше!»
Она взлетела над ним в вихре брызг («Сейчас ты узнаешь, Макс, на что способен влюбленный барс! Сейчас ты узнаешь!»), развернулась в воздухе и упала снова к нему на колени, охватывая его торс ногами и сжимая ладонями его могучие плечи.
– Ты сам этого хотел! – выдохнула она, заглядывая в его потрясающие серые глаза. – Сейчас мы узнаем, из какого теста выпечен наш жемчужный Ё!
Она отпустила Маску и одним невероятно легким движением впустила его в себя. Такого безумства они не знали никогда. Просто потому, что Маска если и участвовала в их играх, то только – и всегда – как доброжелательный друг, но никогда не была полноправным участником. А сейчас… Сейчас Ликина страсть кипела в холодном и разрушительном Зазеркалье времени внутри времени, и это, несмотря на все ее опасения, была вовсе не чужая, заемная страсть. И наслаждение не было краденым. И блаженство было ее собственным, и ничьим больше. Оказалось, что возможно быть хозяином положения – «Хозяйкой!» – и при этом не потерять ничего из того, что могла ей дать близость с ее Максом. И Макс! Она видела – и глазами, и своим нечеловеческим видением – он с ней, он переживает то же, что и она, он чувствует, взлетает и падает вместе с ней, потому что они одно. Сейчас, в эти волшебные мгновения, они одно целое, как и тогда, в страшный миг прощания, когда она думала, что обнимает его сквозь время и пространство в последний раз. Одно. Целое.
– Сейчас я вызову слуг, и мы будем обедать, – сказала она непререкаемым тоном, когда все закончилось. – Если я не пообедаю, – добавила она извиняющимся тоном, – я начну есть себя… или тебя.
Она рассмеялась, и он засмеялся вместе с ней.
– Тогда зови слуг, – решительно заявил он, поднимаясь на ноги. Вода стекала по его великолепному телу и сверкала в лучах ярких ламп.
Она тоже поднялась, на секунду задержалась рядом с ним, любуясь двойным отражением в стенном зеркале, усмехнулась, встретив там пьяный и ликующий взгляд своих ошалевших от счастья глаз, и решительно переступила через край ванны. Первым делом она нажала клавишу вызова слуг на дистанционном пульте и только потом, наугад выхватив из стенного шкафа первый попавшийся под руку халат, набросила его на себя.
– Твоего размера у меня ничего нет, – сказала она, в тревоге изучая содержимое шкафа.
– Не страшно, – возразил, подходя к ней, Макс. – У тебя есть простыни. Я сооружу себе тогу.
Он взял с полки одну из махровых простыней и в несколько движений одел себя в некое подобие римской тоги.
– Вполне, – улыбнулась Лика, открывая дверь и выходя навстречу ночным служанкам.
– Я хочу есть, – сказала она возникшим перед ней девушкам. – Мы хотим есть. Накройте в столовой и разожгите камин. Быстро!
И добавила уже в спину убегающим служанкам:
– Разбудите повара, я хочу горячего мяса.
– Они не гегх, – задумчиво произнес Макс, появляясь в спальне. – И не…
– Они украинки, – объяснила Лика. – Но с ними занимались мои люди… И потом… Ты не поверишь, но «Пленитель Душ» может творить настоящие чудеса.
– «Пленитель Душ»? – Макс подошел к креслу, на котором валялись наспех сброшенные сюда еще вечером его вещи, и достал из кармана куртки пачку сигарет. – Значит, он все-таки уцелел.
Он покачал головой и, достав из пачки сигарету, закурил.
– Последний раз он упоминался в связи со сражением на Легатовых полях, – ответил он на вопрос, вспыхнувший в глазах Лики.
