НеВенец творения. Всё, что вы боитесь знать о будущем

Игорь Диденко
НеВенец Творения. Все, что вы боитесь знать о будущем

© И. Диденко, 2020

© АО «Издательский дом «Аргументы недели», 2020

⁂

Предыстория, или Жизнь в долг

Долги похожи на всякую другую западню: попасть в них всегда легко, но выбраться довольно трудно.

Бернард Шоу

Уже более 12 лет прошло с 15 сентября 2008 года, когда произошло шокировавшее весь мир банкротство инвестиционной компании Lehman Brothers – крупнейшего американского инвестбанка, рухнувшего в один день. Крах Lehman запустил цепную реакцию как на Нью-Йоркской фондовой бирже, так и на биржах всего мира. Как рассказывал потом бывший министр финансов Российской Федерации Алексей Кудрин, «пять ведущих инвестиционных банков США прекратили свое существование в прежнем качестве: Bear Stearns и Merrill Lynch были перепроданы, Lehman Brothers обанкротился, Goldman Sachs и Morgan Stanley сменили свою вывеску и перестали быть инвестиционными банками в связи с особыми рисками и необходимостью получить дополнительную поддержку Федеральной резервной системы». В результате последовавшего за падением Lehman экономического кризиса зависимость финансового сектора как в Штатах, так и в других странах мира от этой «поддержки», то есть денег американского центробанка (Федеральной Резервной Системы США) стала критической. И раньше весь мир был должен американским инвестбанкирам, но с этого момента американские инвестбанки все как один стали должниками ФРС.

В тот период времени это казалось единственным выходом. Мировые фондовые индексы рухнули на 30–70 % от своих максимумов, число самоубийств разорившихся биржевых трейдеров и инвестбанкиров по всему миру исчислялось сотнями. Паника охватила рынки, и новых масштабных банкротств нужно было избежать. Чтобы выправить ситуацию, ФРС США снизила ставки до исторически минимальных значений в 0–0,25 %, а затем с целью поддержки экономики запустила quantitative easing (QE, количественное смягчение), оказавшее беспрецедентное влияние на мировые финансы и глобальную экономику в целом. Тогдашний глава ФРС США Бен Бернанке назвал эту политику «эпохой разбрасывания денег с вертолета». Проще говоря, деньги, вливаемые американским центробанком, полились рекой на фондовые рынки, в результате фондовые индексы резко пошли вверх, как и цены на commodities (сырье). Европейский Центральный Банк (ЕЦБ) вскоре тоже пошел по стопам ФРС, запустив свою программу по количественному смягчению.

Банковский сектор в развитых странах очень быстро подсел на иглу дешевых «напечатанных центробанками» денег, но (что стало неожиданностью для всех) эти потоки в итоге почти повсеместно не достигли реального сектора, вызвав лишь подъем цен на биржах и принеся бешеные прибыли инвестбанкирам. Мир погрузился в рецессию (отрицательный экономический рост), а многие развитые экономики (например, европейские) не смогли вернуться к устойчивому росту до сих пор. Мировой экономический рост замедлился, а долги «всех перед всеми», и без того немаленькие, значительно выросли.

Самое неприятное – вскоре выяснилось, что экономика привыкла к дешевым «вертолетным» деньгам, и на любое удорожание денег (повышение учетных ставок) мировые фондовые рынки стали реагировать очень нервно, чуть что грозя волной банкротств или даже всеобщим крахом.

Среди ученых-экономистов стали раздаваться голоса, что, похоже, период непрерывного устойчивого экономического роста закончился, а следующее поколение жителей земли впервые в новейшей истории будет жить хуже (беднее) предыдущего. И действительно, мировая экономика после кризиса 2007–2008 годов потеряла прежнюю динамику. В то же время совокупные долги государств и корпораций с 2008 года значительно выросли и достигли колоссальной цифры в 253 трлн долларов на конец 2019 года (в сравнении с 142 трлн долларов в 2007 году). 253 триллиона – это 322 % глобального ВВП, астрономическая цифра, означающая, что все население планеты не должно тратить на себя ни доллара в течение трех с лишним лет, а только работать, работать и работать, чтобы столь гигантские долги были возвращены. А ведь если объем долгов растет быстрее самой экономики, большинство из этих долгов не будут отданы никогда, что чревато нестабильностью и дефолтами по всему миру.

Именно поэтому экономическому росту всегда уделялось такое внимание политиками. Нет ни одной политической партии, которая ставила бы под сомнение необходимость роста экономики. Этот рост гарантирует, что мы сами в будущем и наши дети будут жить лучше и богаче, чем наши родители и предыдущие поколения в целом. Чем выше экономический рост, тем больше доходы населения, тем выше у людей уровень жизни. Пока мировой экономический «пирог» растет, хватает на всех (не забывайте, что с 1900 по 2018 годы население планеты выросло с 1,5 млрд человек до более чем 7,5 млрд, при том, что мировой ВВП (валовой внутренний продукт) вырос с приблизительно 4 трлн долларов в 1900 году до 81 трлн долларов, все цифры в ценах 2018 года). Это (очень условно) означает, что среднестатистический житель нашей планеты стал жить приблизительно в 4 раза богаче, чем его предок 120 лет назад. В развитых странах динамика, конечно, намного выше.

Если же экономический рост стагнирует (ВВП не увеличивается или даже снижается), то при растущем населении это приводит к падению реальных доходов граждан. У людей пропадает уверенность в завтрашнем дне, нарастает депрессия и озлобленность. Если падение ВВП незначительное и непродолжительное, это, как правило, не вызывает особого недовольства. В случае же сильного и длительного падения оно может стать одной из причин протестов, народных волнений и даже революций или гражданских войн.

Чтобы проследить путь, по которому экономика пришла к своему пику в 2000-х годах, а потом к стагнации, обратимся к истории мировой финансовой системы.

Изначально люди денег, конечно, не имели. Еда добывалась охотниками и собирателями по возможности на весь род. Не было даже натурального обмена как такового – обмениваться было просто нечем, все добытое потреблялось «на месте», ведь первобытные люди жили небольшими группами в несколько десятков, максимум немногим более ста человек в очень примитивных условиях. Однако, как мы знаем, эволюция и естественный отбор способствовали развитию интеллекта «человека разумного», и, чем больше увеличивался интеллект человека, тем труд становился эффективнее. Стали появляться излишки еды (фактически сбережения того времени), численность людей в группах и на планете в целом начала понемногу расти. Это запустило восходящую спираль роста совокупного интеллекта человечества, что стало естественным продолжением биологического эволюционного процесса. Интеллект как отдельных индивидуумов, так и человеческой популяции в целом постепенно возрастал, а человек понемногу стал менять мир вокруг себя. Назовем этот процесс социально-технологической эволюцией.

Так как к понятию социально-технической эволюции придется обращаться на протяжении всей книги, стоит сформулировать ее основные законы, которым подчинены очень многие упоминаемые в книге процессы и явления.

Первый принцип социально-технологической эволюции: человеку свойственно облегчать себе (и окружающим) жизнь, делая ее более удобной и комфортной.

Второй принцип социально-технологической эволюции: значительные изменения происходят, как правило, тогда, когда обстоятельства (климат, демография, экономика, технологии) вынуждают элиты как-либо реагировать на происходящее вокруг. Если от этого зависит богатство или выживание власть имущих, реакция часто бывает стремительной. Если необходимости оперативно реагировать на окружающие обстоятельства нет, лишь немногие представители элиты могут предвидеть и превентивно осуществлять необходимые изменения в экономике или тем более политике, предпочитая сохранение «статус-кво». Значительные экономические и/или политические изменения почти всегда вынуждены (предопределены) – в противном случае элитарии, как и простые граждане, предпочитают «стабильность», то есть спокойную размеренную жизнь, движение «по инерции».

Третий принцип социально-технологической эволюции: если какая-либо технология открыта и ее использование принесет выгоду, улучшит положение, упростит жизнь элит или усилит их в конкурентной борьбе, она будет реализована, если риски ее внедрения будут признаны незначительными.

Для простоты и удобства использования можно назвать эту концепцию из трех принципов, показывающую, что мир развивается не случайным образом, а в довольно ограниченном «коридоре возможностей», во многом предопределенном климатическими, демографическими, экономическими и технологическими факторами, а также процессом концентрации и увеличения совокупной мощности интеллекта, социально-технологическим эволюционизмом.

Но вернемся к истории.

В процессе увеличения численности первобытных людей в группе социальная структура родоплеменных союзов усложнялась, возникала социальная иерархия: социологи показали, что она неизбежно возникает после превышения родом планки в 150 индивидуумов, так как эффективные коммуникации с большим количеством людей в рамках горизонтальной структуры становятся просто нереальны. Развитие социальной иерархии и возникновение элит стало возможно в том числе благодаря появлению излишков. Вожди и элиты могли сохранять эти «сбережения» на черный день либо просто использовать в нужный момент, чтобы, грамотно распоряжаясь излишними ресурсами, возникающими как результат жизнедеятельности всего рода, еще больше усиливать свое влияние среди сородичей.

Появление излишков, необходимость их хранения и строгого учета потребовали новых технологий. Так появилась письменность – безусловно, величайшее изобретение древнего человечества. Без письменности организованный социум и устойчивые государственные образования были бы невозможны: ведь тогда было бы нереально вести учет, торговать, платить налоги. Вслед за письменностью пришли и деньги.

Известно, что письменность зародилась в Месопотамии около 5 тыс. лет назад. Древние жители Междуречья, шумеры, вели подсчет зерна, которое землевладельцы сдавали в общие зернохранилища. Построить каждому свой собственный амбар было невозможно, поэтому землепашцы сооружали общие хранилища, в которых держали свой урожай. Таким образом, экономика предопределила появление письменности именно в тот момент, когда появилась необходимость вести учет результатов труда.

Учетная запись собранного и переданного на хранение урожая и легла в основу создания долговых расписок и денег. «Многим работникам платили черепками, на которых были написаны числа – указание, сколько зерна начальник должен им будет выдать за работу. Зерно в указанном количестве, может быть, еще и не было произведено, поэтому эти черепки по сути были долговой распиской начальника перед работником. Одновременно они стали первой формой денег: работники на эти черепки покупали друг у друга продукты», – описывает эволюцию денег греческий экономист Янис Варуфакис в книге «Беседы с дочерью об экономике».

По мере развития торговли (фактически обмена излишками) человеку в самых разных регионах мира потребовался универсальный эквивалент – нечто, что признавалось бы всеми как единая мера стоимости любого товара, от продуктов питания и одежды до недвижимости. Долговые расписки неизвестных людей из далеких стран для этого не очень подходили: часто этим распискам не было достаточного доверия. Поэтому исторически роль меры стоимости в древнейших обществах земледельцев и скотоводов играли драгоценные для своего времени и определенной территории вещи: камни, какао-бобы, шкурки зверей, раковины моллюсков каури, медные прутья, а зачастую просто домашняя птица и скот.

Однако (вспомним первый принцип социально-технологической эволюции) человеку свойственно все совершенствовать, облегчая себе жизнь, делая ее более удобной и комфортной, а «первобытные деньги» были неудобны в использовании. Их количество было ограничено, а хранение раковин моллюсков или медных прутьев было затруднено. Просто представьте, каково постоянно таскать при себе такие «деньги». Кроме того, возникали затруднения с разменом подобных «монет» на более мелкие. Поэтому в дальнейшем их заменили драгоценные металлы (прежде всего золото и серебро), а в качестве мелких монет использовали медь или бронзу. Этот процесс был тесно связан с возникновением древнейших государственных образований, так как денежное обращение было необходимо для эффективного функционирования государств Древнего мира. Право отливать собственную монету стало прерогативой правителей того времени, и покушение на это право каралось смертью.

Природные запасы золота и серебра распространены по поверхности планеты более или менее равномерно, но при этом относительно невелики, что обеспечивает естественную ценность этих металлов. Золото не окисляется, то есть устойчиво к коррозии, легко делится на более мелкие части путем разрезания, это мягкий и податливый металл, оно красиво внешне и долговечно – что может быть идеальнее как эквивалент стоимости всего на свете? Все эти достоинства обусловили роль золота как основного платежного средства подавляющего большинства народов с древних времен. И, похоже, эта роль была предопределена безальтернативно: серебро и, например, платина уступают «желтому металлу» в своих потребительских характеристиках, к тому же месторождения платины заметно реже встречаются в природе. Безусловно, не во всех государствах были свои золотые и серебряные рудники: в этом случае на монетных дворах чеканили местные деньги из металла, который привозили из-за границы.

Металлические деньги долгое время позволяли обеспечивать экономику нужным количеством обменного эквивалента, тем более что в Средние Века, как мы знаем, экономика устойчиво не росла. Однако с возникновением капитализма и распространением кредитования начался резкий рост товарно-производственных отношений, в связи с чем нужно было постоянно увеличивать совокупную стоимость этого эквивалента. На монеты же нужно расходовать металл, которого может просто не быть в достаточном количестве, особенно если речь идет об объемах, необходимых для функционирования развитой экономики, в которую вовлечены десятки миллионов людей. Для дальнейшего движения социально-технологической эволюции потребовался новый, более актуальный инструмент. Им стали бумажные деньги, банкноты, аналог черепков – долговых расписок древних шумеров. Само слово «банкнота» произошло от словосочетания «банковская запись» (англ. «bank note»), то есть фактически это было банковское обязательство, чек, которым можно было расплачиваться с третьими лицами.

Бумажные деньги впервые появились в Китае в VIII−Х веке нашей эры, но полноценными деньгами их назвать сложно. Это были те же долговые или налоговые расписки, и хранились они в государственных административных зданиях. Скорее всего, появление такой системы расчетов было обусловлено очень большим населением Китая, уже в то время составлявшим колоссальную для средневекового мира цифру (до 80 млн человек), а также нехваткой металлических денежных средств в обращении для полноценного функционирования огромной китайской экономики того времени. Китай в Средние века производил до 30 % мирового ВВП, активно торговал почти со всеми известными государствами средневекового мира, благодаря чему китайские «бумажные деньги» имели хождение далеко за пределами Поднебесной. Китайская держава в Средние Века была на таком высоком уровне экономического развития, что, например, историк экономики Эрик Л. Джонс утверждает, что «Китай находился на волоске от индустриализации еще в XIV веке».

Чиновники Срединной империи были первыми, кто понял и использовал преимущества бумажных денег над металлическими, и, повторимся, это было вызвано необходимостью обеспечивать эффективное функционирование огромной уже в те времена китайской экономики. По сравнению с металлическими бумажные деньги были дешевле и проще в производстве, удобны в транспортировке и, самое главное, произвести их, в отличие от монет, можно было практически в неограниченном количестве. Соответственно, первый принцип социально-технологической эволюции предопределил замену металлических денег на бумажные, хотя процесс, конечно, был сложным и растянутым во времени. Ведь у бумажных денег по сравнению с золотом и серебром были и недостатки – физическая изнашиваемость и инфляция, то есть обесценивание при излишнем количестве денег в экономике и недостатке товаров.

В Европе бумажные деньги получили распространение с изобретением печатного станка в XV веке, развитием книгопечатания и банковского дела. Изначально бумажные банкноты в Европе представляли собой сертификаты (обязательства выдать определенную сумму) банка и означали количество металлических денег клиента, находившихся у финансового учреждения на хранении. Постепенно финансисты многих королевств Европы того времени оценили удобство и дешевизну новых денежных знаков. Этому способствовал тот факт, что широкое распространение книгопечатания совпало по времени с эпохой Великих географических открытий и началом бурного роста ведущих европейских экономик. Это потребовало более гибких финансовых инструментов, чем монеты из золота и серебра, количество которых было ограничено физическими запасами драгоценных металлов в казначействах европейских монархов.

Бумажные деньги, пришедшие из Китая в Европу и на другие территории, стали своего рода деривативом (производным финансовым инструментом) своего времени, позволявшим обеспечивать бурный рост экономики – который, скорее всего, был бы заметно слабее в условиях ограничения жесткими рамками металлического денежного обращения. При этом рост этот был во многом «ростом в долг», так как с развитием капитализма люди поверили в прогресс и обрели уверенность, что «завтра всегда будет лучше, чем вчера». Но экономика росла быстрее, чем долги, и «рост в долг» не был большой проблемой, а возникавшие время от времени локальные кризисы не оказывали критического влияния на всю систему.

Конечно, казначейства того времени декларировали, что бумажные банкноты обеспечены золотыми запасами, хранящимися в казне короля. Зачастую это было не более чем иллюзией. Короли часто вели войны и роскошествовали, занимали в долг у купцов, ростовщиков и позднее у банкиров. Иногда королевская казна на самом деле была пуста, но власть имущие всегда имели возможность повысить налоги или казнить своих наиболее состоятельных политических противников, отняв у них собственность, и тем самым пополнить опустевшую казну. За монархами, а позднее за правительствами почти всегда оставалось последнее слово, и нужно было очень постараться, чтобы довести государство до банкротства. Тем не менее, такие случаи были, и немало. Более того, иногда это даже способствовало скачку вперед – как, например, в конце XVIII века во Франции, когда фактическое банкротство монархии привело к Великой Французской Революции 1789 года.

Банкноты, имевшие хождение наравне с металлическими деньгами, долгое время обеспечивали мировое хозяйство необходимым количеством обменного эквивалента, и это вполне устраивало мировые элиты того времени. Курс бумажных денег в европейских державах в основном был привязан к золоту (существовал так называемый «золотой стандарт», появившийся в Соединенном Королевстве еще в XVIII веке и закрепленный в 1867 году Парижской валютной системой). Однако мировая экономика росла быстрыми темпами и по мере своего развития требовала все более гибких и эффективных решений и финансовых инноваций.

Отправной точкой на пути к полному отказу от «золотого стандарта» стала Первая мировая война, поколебавшая основы тогдашней многополярной мировой финансовой системы. Инфляционные процессы, вызванные войной, предопределили невозможность для европейских держав поддерживать фиксированный курс обмена бумажных денег на золото, что привело к краху «золотого стандарта» того времени. Попытки возродить его в 1920-х годах ни к чему не привели: мировой экономический кризис, названный впоследствии «Великой депрессией», спутал все карты. Курсы валют того времени не имели рыночного или биржевого ценообразования, и до 1944 года мир жил в нестабильной системе постоянно меняющихся паритетов валют и жесткого валютного контроля.

Политическая и экономическая чехарда начала XX века в Европе ослабила влияние России, Германии, Франции и Великобритании на мировую финансовую систему, но при этом резко усилила позиции Североамериканских Соединенных Штатов (САСШ, как тогда назывались США). Китай вышел из гонки еще раньше, а доля его экономики в мировой составляла в 1950 году лишь 3,8 % по сравнению с 30 % мирового ВВП в 1400 году. Соединенные Штаты сполна смогли воспользоваться сложившейся для них благоприятной ситуацией. В 1913 году была создана Федеральная Резервная Система, фактическими целями которой стало укрепление финансовой системы Америки и доминирование доллара в мире. С этого времени мировой экономический рост все больше и больше финансировался именно американскими банкирами.

Сейчас уже сложно в это поверить, но до 1913 года долларовые банкноты выпускались банками различных американских штатов и отличались друг от друга по дизайну и даже размеру, а единой финансовой политики власти САСШ не проводили. После учреждения ФРС экономическое влияние Штатов в первой половине ХХ века росло опережающими темпами, с перерывом на годы «Великой депрессии» (1929–1933). Но только в 1944 году на конференции в Бреттон-Вудсе было принято решение о «золотодолларовом стандарте», что официально закрепило доллар в статусе мировой резервной валюты, на которой базировалась вся международная торговля. Курс доллара к золоту был установлен на уровне 35 долларов за тройскую унцию – эту простую арифметику в развитых странах знал каждый школьник.

Тогда же были учреждены Международный Валютный Фонд и Всемирный Банк, создание которых стало очередной вехой на пути создания новой глобальной мировой финансовой системы, по факту ставшей однополярной. При этом социалистический лагерь, изначально позиционировавшийся как альтернатива «капиталистическому миру», фактически был временно исключен из мировой капиталистической системы, а темпы роста в соцстранах во второй половине ХХ века отставали от общемировых.

Впоследствии «возвращение» стран социалистического лагеря, в особенности Китая и России, «в лоно капитализма» дало сильный толчок всей мировой экономике, фактически став одной из ключевых причин экономического бума 1990-х – первой половины 2000-х годов. Но, похоже, это был последний серьезный резерв, которым сполна смогла воспользоваться мировая капиталистическая система. Значимых (в масштабах мировой экономики) стран и территорий, незадействованных в мировом капиталистическом хозяйстве, больше нет. Возможности для экстенсивного роста экономики почти исчерпаны. А это на самом деле значит, что расти, даже в долг, становится все сложнее – ведь интенсивный рост не дает тех темпов, к которым привыкли люди во всем мире.

Созданная в Бреттон-Вудсе глобальная финансовая архитектура полностью отвечала требованиям мировой экономики того времени – обеспечивала необходимые темпы роста. Мировой «пирог» увеличивался, и, несмотря на то что долги тоже росли, всем казалось, что люди будут богатеть бесконечно. И даже фактическая отмена «золотодолларового стандарта» в 1971 году не поколебала позиции ФРС США в мире. Доллар по-прежнему остался мировой резервной валютой, только стандарт из «золотодолларового» стал в какой-то степени «нефтедолларовым».

Именно после 1971 года золото как конечная мера стоимости всего и вся окончательно ушло в прошлое, оставшись обыкновенным биржевым товаром, а глобальная финансовая система стала намного гибче – правительства США и других стран мира постепенно стали вводить плавающие курсы своих валют. Это позволяло избегать перегрева экономики через механизм изменения уровня инфляции. В случае сохранения фиксированных курсов валют любые внутренние кризисы или «внешние шоки» напрямую приводили бы к социальным последствиям типа экономического спада и/или роста безработицы, поскольку снижение заработной платы даже при глубоком экономическом кризисе в большинстве стран мира невозможно в условиях современного трудового законодательства. Повсеместное распространение плавающих курсов валют позволило этого избегать.

Введение в 1950-х годах банковских кредитных карточек, а позднее электронных денег также значительно способствовало росту мировой экономики. Необходимость поддерживать почти непрерывный экономический рост ради социальной стабильности, согласно второму закону социально-технологической эволюции, предопределила поддержку мировыми элитами курса на глобализацию и постоянную модернизацию мировой финансовой системы. Для роста также нужно было расширять рынки сбыта и развивать потребительское общество, и это стало основой для всемирного распространения кредитной системы. Во второй половине ХХ века развитые страны обеспечивали почти непрерывный рост потребления товаров и услуг. Он стал возможен в том числе благодаря росту кредитного «плеча» корпораций и населения: все большее число граждан приобретали различные товары в кредит, покупая зачастую даже то, что им не нужно.

Это обусловило и развитие системы производных финансовых инструментов. Их появление было необходимо для дальнейшего обеспечения непрерывного экономического роста капиталистического мира и стало средством стерилизации «лишних» накоплений граждан, пенсионных фондов, институциональных инвесторов. Образовавшиеся в результате активного экономического роста «излишки» капитала, то есть полученную прибыль, необходимо было эффективно вкладывать, инвестировать. Различные производные финансовые инструменты – фьючерсы, опционы, ноты – позволили делать это максимально разнообразно, дав попутно миллионы рабочих мест в финансовом секторе образованным «белым воротничкам» по всему миру. Во второй половине ХХ – начале XXI века мировая финансовая система усложнялась лавинообразно, обеспечивая столь необходимый мировой экономический рост. Ни у кого не было сомнений, что «завтра будет лучше, чем вчера».

Однако у современных финансовых технологий была и оборотная сторона. Со временем деньги, ранее представлявшие собой вполне осязаемый универсальный обменный эквивалент, который хотя бы можно подержать в руках, превратились просто в строчку в банковском файле, запись, которая уже не совсем полностью принадлежит своему владельцу.

Итак, мировая финансовая система все усложнялась, кредитное плечо (долг, фактически переложенный на будущие поколения) росло. С заемными деньгами обращались все более неряшливо. Инвестбанкиры, упаковывавшие в 2000-х годах «мусорные» активы и присваивавшие им высшие рейтинги надежности, зарабатывали на этом огромные барыши. В начале 2007 года всем казалось, что так будет вечно.

…И тут грянул кризис.

Александр Абрамов, профессор кафедры фондового рынка и рынка инвестиций ГУ-ВШЭ, обращает внимание, что «кризис 2008 года, как и большинство современных финансовых кризисов, не является результатом чьего-то заговора, чьей-то фатальной ошибки. Это результат накопления серьезных проблем в разных странах, разных банках и разных государственных организациях». Те проблемы, что лежали на поверхности – ипотечный кризис в США, крах инвестиционной компании Bear Sterns и позднее Lehman Brothers, уже неоднократно описаны в современной литературе. Стоит попробовать взглянуть на причины кризиса более глобально.

Во-первых, это все более утяжеляющийся «навес» совокупного мирового долга, который составил в 2007 году 142 трлн долларов, включив в себя 33 трлн долга домохозяйств, 38 трлн корпоративных долгов, 37 трлн финансовых организаций и 33 трлн долларов госдолга. 142 трлн долларов – это в 35,5 раз больше, чем весь мировой ВВП в 1900 году. Большинство экономистов сходятся во мнении, что в долгосрочном периоде чрезмерные долги замедляют экономический рост, так как отрицательно сказываются на накоплении капитала, дестабилизируют финансовую систему и ухудшают инвестиционный климат вследствие высокого долгового бремени; расходы по обслуживанию долгов поглощают значительную часть доходов бюджета государства и корпораций, которые могли бы быть направлены на инвестиции.

Во-вторых, это попадание многих развивающихся экономик мира в «ловушку средних доходов». Многие государства, включая Бразилию, ЮАР, Россию, постепенно увеличивали уровень жизни своего населения. Особенно резко вырос уровень жизни в Китае. В результате почти непрерывного многолетнего роста люди привыкли к более высокооплачиваемому труду, эффект «низкой базы» остался в прошлом, так как стандарты жизни населения повысились, соответственно, рабочая сила подорожала, и производства стали уже не такими конкурентоспособными на мировом рынке, как раньше.

В-третьих, на горизонте замаячил демографический переход. Темпы роста населения мира стали значительно снижаться после 2000 года. Фертильность (количество рожденных детей на 1 женщину) в большинстве развивающихся стран мира, бывших ранее локомотивами роста населения, таких, как Индия, Индонезия, Пакистан, Бангладеш, снизилась с уровня 3–4 ребенка на женщину до уровня простого воспроизводства – около 2-х детей на женщину. В некоторых странах этот показатель упал даже ниже 2-х (Китай, Иран, Бразилия). А в Республике Корея, например, фертильность упала гораздо ниже уровня простого воспроизводства – 1,2 ребенка на женщину. Старение населения, снижение темпов роста численности населения трудоспособного возраста, соответственно, снижение темпов роста количества платежеспособных потребителей в экономике – все это очень важные факторы, влияние которых на мировую экономику еще только предстоит оценить, ведь никогда ранее в новейшие времена современное человечество не оказывалось в нисходящем демографическом переходе.

В-четвертых, именно в 2000-х годах берет свое начало процесс цифровизации экономики – в 2006 году количество пользователей интернета в мире от общего числа жителей планеты превышает 18 %, резко возрастает роль и трафик мобильного интернета (WAP-протокол существовал с 1998 года, но несравнимо уступал мобильному интернету конца 2000-х в скорости). Также появляются технологии, без которых сейчас мы не можем представить свою повседневную жизнь – социальные сети (2004), большие данные – Big Data (2008), и начинается бурный рост высокотехнологичных компаний – Apple, Google, Facebook, Amazon и Microsoft, которые вскоре займут мировой экономический Олимп, навсегда потеснив прежних гигантов – нефтяные, машиностроительные и прочие компании «реального сектора экономики».

В-пятых, мировая экономика (а, похоже, и цивилизация) в своем развитии уперлась в естественные границы. Все удобные для освоения территории освоены, практически все страны мира вовлечены в единую мировую капиталистическую систему, чего не было никогда ранее. «Белых пятен» на планете не осталось, как не осталось и сколь-нибудь значимых человеческих сообществ, не затронутых глобализацией. В некотором роде это делает планету единым целым, маленьким островом в океане Вселенной, который должен развиваться по законам, единым для всех жителей этого острова, чтобы не нарушить и без того хрупкий баланс сосуществования человека с природой.

Почему именно все вышеперечисленное стало, наряду с другими факторами, глубинной причиной мирового экономического кризиса и последовавшей за ним рецессии? Почему финансовые власти всего мира безрезультатно борются с глобальным замедлением темпов экономического роста уже в наше время, заливая мировую экономику деньгами, которые не доходят до реального сектора? Что ждет человечество в будущем в связи с глобальными «цифровыми» изменениями и приближающейся технологической сингулярностью? Почему происходящие процессы необратимы и какую роль в этом играет социально-технологическая эволюция? Об этом читатель и узнает из данной книги. Конечно, на истину в последней инстанции автор не претендует: ведь будущее никому не известно, и все рассуждения даже самых именитых ученых-визионеров – лишь гипотезы.

Но сначала мы перенесемся в прошлое и на конкретных исторических примерах узнаем о факторах, которые оказывали наибольшее влияние, а зачастую и полностью детерминировали социально-технологическую эволюцию – климате и демографии, экономике и технологическом прогрессе, и сможем понять, что большинство событий в мировой истории – не случайны, а обусловлены сочетанием множества факторов, которые находятся между собой в причинно-следственной связи. И даже вылетающие время от времени «черные лебеди» (по меткому выражению экономиста Н. Талеба – неожиданные труднопрогнозируемые события, которые имеют значительные последствия, иногда для всей человеческой цивилизации) не способны поколебать логику и ход социально-технологической эволюции.

Часть I. Прошлое

Жизнь похожа на игру в карты.Те, которые у тебя на руках –это предопределенность.Но как именно ими играть –Это свобода человеческой воли.Джавахарлал Неру

Глава 1. Немного древней истории

Примерно 13 тыс. лет назад из-за серии мощных извержений вулканов, растопивших льды Антарктики, на планете Земля завершился последний ледниковый период, который сменился глобальным потеплением. Климат менял на планете все. Европа постепенно начала избавляться от ледяного панциря, миллионы тонн вырвавшейся на свободу воды меняли очертания и рельеф материков. В местах, где раньше был сплошной ледник, начали формироваться новые для этой территории природные зоны – тундры, хвойные и широколиственные леса. Холодные степи, как, например, на юге России, начали зарастать обильной и теплолюбивой растительностью. А современные пустыни (Аравийская, Сахара, Каракум и другие) когда-то были богатыми водой, флорой и фауной равнинами.

Таким образом, в этот период окончательно оформились климатические различия между географическими районами нашей планеты и сформировались их природные особенности. Они станут базовыми для зародившихся впоследствии на разных континентах человеческих сообществ, которые постепенно сложатся по мере заселения человеком различных уголков нашей планеты, в том числе, самых отдаленных. И именно базовые климатические условия предопределят темпы и характер исторического развития человеческих сообществ на различных территориях, станут некой отправной точкой для развития цивилизации в тех или иных регионах Земли.

Например, где-то климат позволит людям уже через несколько тысяч лет после окончания Ледникового периода перейти к земледелию и изобрести плуг, а где-то, как в некоторых регионах Африки или пустынях Австралии, местные жители не будут пользоваться плугом до прихода колонизаторов.

Другой пример: в эпоху потепления, наступившего после Ледникового периода, в зоне насыщенных растительностью степей и лесостепей люди в основном добывали еду путем собирательства, а благоприятные климатические условия достаточно быстро, в течение 2–3 тысяч лет привели к производящим формам хозяйства (системе производства пищи с помощью земледелия и скотоводства). Сначала это происходило в наиболее плодородных долинах крупнейших рек, а затем и в отдалении от них. И, напротив, зона лесов надолго оставалась традиционной территорией для охотников, рыболовов и собирателей.

Когда ледник отступил, на смену вымершей плейстоценовой фауне (пещерный медведь, шерстистый носорог, мамонты и большерогий олень) пришла новая – бурый медведь, лось, благородный олень, волк, кабан, лошадь. Теплый климат способствовал увеличению поголовья млекопитающих: как растительной, так и животной пищи было предостаточно. Значительно увеличилась численность водоплавающих птиц, рыб и съедобных для человека моллюсков. Это привело к заметному росту человеческой популяции. И, как следствие, с увеличением численности «человека разумного» на планете совокупный интеллект человечества стал возрастать. Вскоре человек сам становится фактором естественного отбора, а чисто биологическая эволюция, как уже упоминалось, постепенно сменяется социально-технологической.

Изменения в природе неизбежно повлекли за собой и изменения в образе жизни древних людей. Предоставив «человеку разумному» много новых пищевых и строительных ресурсов, природа подтолкнула его к изобретению новых, более эффективных способов выживания.

В первую очередь изменился способ охоты. Так как большие стадные животные, такие как мамонты или большерогие олени, к тому времени в основном уже вымерли, коллективная загонная охота на открытых ландшафтах потеряла свое значение. Люди стали выходить на охоту небольшими группами, и уже не было необходимости пользоваться метательным оружием. Теперь основное вооружение охотников – луки и стрелы, которые, судя по археологическим раскопкам, появились уже в конце палеолита (12 тыс. лет назад). На стоянках человека эпохи мезолита в Крыму, Сибири и на Ближнем Востоке были найдены и кости древних собак, первых животных, которых люди могли использовать в охоте.

Возросла роль водных пространств. Активно развивалось рыболовство: в то время появляются первые загнутые крючки, гарпуны, и, что особенно важно, рыболовные сети, сделавшие возможным массовый лов рыбы. Тогда же появились первые лодки-долбенки из цельного ствола дерева или каркасные лодки типа каноэ, позволившие людям осваивать водные пространства, бывшие ранее недоступными.

Демографический рост на территориях со значительной и без того плотностью жителей, по мнению американского ученого-географа Карла Зауэра, поставил перед людьми задачи увеличения эффективности своего первобытного труда, чтобы прокормить образовавшееся «дополнительное» население, а также привел к увеличению концентрации интеллекта (пусть совсем незначительной по нынешним меркам, но колоссальной для того времени). Эти обстоятельства в совокупности привели к беспрецедентным историческим открытиям.

Например, в пределах так называемого «плодородного полумесяца» (долина реки Нил в современном Египте, побережье Восточного Средиземноморья, междуречье рек Тигр и Евфрат) люди, многие годы употреблявшие в пищу дикую пшеницу, обратили внимание на легкость ее возделывания и устойчивость этого растения к нестабильным погодным условиям. Это привело к аграрному переходу 10–11 тыс. лет назад (на сегодняшний день среди ученых существует консенсус, что первоначально это произошло в Восточном Средиземноморье, где тогда процветала Натуфийская культура). При схожих обстоятельствах в Китае, в долинах рек Янцзы и Хуанхэ, 9,5 тыс. лет назад одомашнили рис и просо. Это привело к скачку в развитии человечества, сделало возможным оседлый образ жизни, образование населенных пунктов и впоследствии возникновение на территориях с наибольшей плотностью населения первых протогосударств. И, хотя в некоторых регионах мира аграрный переход завершился значительно позже, только в эпоху железа, а хозяйство некоторых отсталых племен и в наше время носит присваивающий охотничье-собирательский характер, важность этого эволюционного скачка сложно переоценить.

Чуть позже человек одомашнил коз и овец в горах Загроса (современный Иран), неподалеку от Междуречья. Именно это стало отправной точкой перехода от присваивающего характера хозяйствования к скотоводству. И хотя ученым известно, что дикие волки были одомашнены человеком значительно раньше (около 25–30 тыс. лет назад), нежели козы и овцы, именно появление домашнего скота позволило людям совершить качественный скачок в социально-технологической эволюции. Молоко и мясо, получаемые от скота, позволили изменить образ жизни древних людей, что в очередной раз поспособствовало увеличению популяции человека в древнейших скотоводческих районах того времени.

Что же предопределило аграрный переход древнего человека именно в «плодородном полумесяце», помимо климатических и демографических факторов?

Конечно, предки будущих домашних растений – пшеницы, гороха, оливкового дерева – имели там больший ареал распространения, чем в других регионах планеты (кстати, на многих территориях нашей планеты растений, пригодных для одомашнивания, или, по-научному, доместикации, вообще не было, их пришлось завозить из других регионов). Но дело не только в доступности культур, которые потенциально можно было одомашнить, но и в простоте и эффективности этого процесса, что было очень важно для людей того времени. Например, значительная часть культур, одомашненных на территории Ближнего Востока, была способна самоопыляться. Отсутствие необходимости скрещивать два растения (не всегда можно найти несколько особей с нужными человеку характеристиками) в разы облегчило процесс сохранения нужных мутаций у потомства.

Немаловажна и скорость появления мутаций. У пшеницы нужные человеку мутации происходили в течение довольно короткого периода времени. Но, например, предку кукурузы – теосинте, растению с низкой урожайностью, маленьким початком (размером меньше большого пальца руки) и небольшими семенами в твердой и несъедобной оболочке, понадобилось несколько тысяч лет для того, чтобы увеличить количество съедобной массы до того состояния, что присуще современной кукурузе. Это сыграло свою роль в социально-технологической эволюции человеческих сообществ на Ближнем Востоке и в Центральной Америке: на территории «плодородного полумесяца» развитие цивилизации шло гораздо быстрее, чем в первобытных центральноамериканских сообществах.

Между прочим, кукуруза, главная сельскохозяйственная культура Нового Света (как и рис, одна из главных восточноазиатских культур), не была богата белком, тогда как одомашненная на территории «плодородного полумесяца» пшеница содержала от 8 до 14 % белка в съедобной массе. Это не могло не сказаться на особенностях социально-технологической эволюции на территории разных регионов и сыграло свою роль в формировании различных этносов и культур.

Возможно, это может показаться удивительным, но человек изначально не занимался целенаправленной селекцией приглянувшихся ему видов растений. Очень часто семена съеденных растений прорастали в отхожих местах рядом с жилищами людей, в мусорных ямах. Та же дикая пшеница вырастала в местах, где семена растений были просыпаны людьми случайно, ведь почва вокруг жилищ людей в долинах рек и Восточном средиземноморье была необычайно плодородной. Собирая дикие растения, люди роняли семена рядом с жилищем и через некоторое время обнаруживали вокруг себя все больше растений съедобных видов.

Таким образом, вокруг стоянок и жилищ, на территориях с наибольшей плотностью населения формировалось уникальное биологическое сообщество – год от года эти места заселяли потомки растений с наиболее подходящими характеристиками для употребления их в пищу человеком.

Именно благодаря человеку эволюция некоторых видов растений в то время буквально повернулась вспять. Так, например, первобытные люди предпочитали собирать дикую пшеницу и ячмень с мутациями, предотвращавшими осыпание зерен из колоса (такие семена обычно не могут прорасти и не оставляют потомства, но их удобно собирать и переносить человеку). То же самое произошло и с горохом, который в норме имеет стручок, раскрывающийся в момент полного созревания, и разбрасывающий бобы в разные стороны. Однако, это затрудняет их сбор, а древним людям было удобнее иметь дело с созревшими, но не высыпающимися из стручка бобами. Таким образом, негативные мутации стали залогом репродуктивного успеха вида. Так человек, сам того не осознавая, уже в древние времена стал фактором, способствующим естественному отбору.

Степень разнообразия видов растений и животных, пригодных для одомашнивания на разных территориях, простота и скорость доместикации этих видов, проблема дефицита питательных элементов типа белка – все это серьезно сказалось на качестве и темпах развития исторических обществ, во многом предопределив ход истории и разделив мир на очаги древней цивилизации и глухую периферию.

Кстати, вопреки распространенному стереотипу, первые культурные растения были для человека не только едой. Так, например, из хлопка делали ткани, из волокнистых растений типа конопли – веревки, а одно из первых окультуренных растений Нового Света, бутылочная тыква, использовалась во многих частях Америки как сосуд.

Одомашнивание животных в разных регионах мира также происходило по-разному. В каких-то районах животных, пригодных и выгодных для одомашнивания, было довольно много (тот же «плодородный полумесяц», Южная и Восточная Азия), а где-то человеческим сообществам их откровенно не хватало для быстрого развития, как в Австралии, на многих островных территориях, или, например, на американском континенте. Это, наряду с наличием пригодных для одомашнивания растительных культур, обусловило различия в уровне развития человеческих сообществ в разных уголках мира и критическим образом сказалось на процессе социально-технологической эволюции в дальнейшем. Так, например, именно низкая плотность коренного населения в совокупности с умеренным, привычным европейцам климатом во многом сделала возможным возникновение первого в истории государства переселенческого капитализма и демократии – Соединенных Штатов Америки (подробнее об этом в главе 3 части I).

Кстати, первые домашние животные приручались тоже естественным путем. Первобытные люди выхаживали раненых диких животных или выкармливали детенышей (если родители покидали их или погибали) в качестве подручного «запаса пищи», впоследствии обратив внимание на то, что многие животные могут давать потомство в неволе.

На территориях, где сочетание земледелия и животноводства было наиболее эффективным, человеческое хозяйствование шло успешнее, нежели в регионах, где превалировало, например, только земледелие. Темпы социально-технологической эволюции в таких регионах, соответственно, были заметно быстрее.

Это было важно, потому что на территориях, потенциально непригодных для выращивания полезных для человека растений (например, со скудными почвами) можно пасти скот. В хозяйственный оборот вовлекаются большие территории, земля используется эффективнее. То, что не может съесть человек, могут съесть его домашние животные, которых, в свою очередь, впоследствии может съесть человек.

Благодаря животным значительно расширяется ассортимент питательных веществ и рацион питания человека. К тому же не надо забывать, что животные отходами своей жизнедеятельности удобряют почву для растений, а из шкур и шерсти домашних животных можно делать одежду.

Некоторые животные, способные перемещаться на большие расстояния, использовались как «естественные холодильники», и решали проблему пропитания во время перемещений или дальних путешествий. Вьючные животные позволяли перевозить грузы, верховые – перемещаться по территории в разы быстрее. И те, и другие играли ключевую роль в освоении и захвате человеком новых территорий.

Собаки использовались для охоты и защиты. Их роль была не так важна, как роль домашнего скота или вьючных животных, тем не менее, они существенно облегчали работу человека, став ему верным помощником.

Приручались даже животные типа хорьков и кошек. Они охотились на грызунов, поедающих урожай. Древние люди находили эту роль настолько важной, что в некоторых древних государствах кошки даже обожествлялись.

С помощью крупного тяглового скота впоследствии появилась возможность эффективно выращивать урожай, вспахивая землю и частично заменяя ручной труд человека.

Аграрный переход сделал для человека возможной оседлую жизнь, когда ресурсов достаточно и не нужно постоянно кочевать с места на место в поисках пищи. В таких условиях неизбежно стала расти численность населения. Ведь когда еды хватает на все большее количество людей, женщины могут чаще рожать, так как при оседлом образе жизни нет необходимости перемещаться с детьми на значительные расстояния. Однако рост популяции приводит к тому, что и без того выросшему по составу человеческому роду требуется больше пищи. Количество еды напрямую коррелирует с численностью группы: чем больше еды, тем многочисленнее род. Чем он становится больше, тем более значительное количество еды ему требуется, и нужно распахивать новые земли. Освоение новых земель дает возможность продолжиться росту населения, тем самым круг замыкается. Тем не менее, излишки продукции даже в этом случае все равно образуются скорее, чем потребляются, что дает возможность обществу и социальной иерархии в нем развиваться более быстрыми темпами.

В противоположность аграрным сообществам, группы охотников и собирателей всегда состояли ровно из того количества людей, которое территория, по которой они кочуют, способна прокормить. При этом численность рода могла регулироваться как естественным, так и искусственным путем (подробнее об этом в главе 2 части I).

Однако регулирование человеческой популяции искусственным путем – это всегда некая конфликтная ситуация, поскольку речь идет о жизни человека. В вопросах жизни и смерти поиск консенсуса затруднен, и практически невозможно ответить на вопрос, почему кто-то должен жить, а кто-то умереть «во благо других членов группы». Отсутствие внятного регулирования рождаемости часто приводило к тому, что популяция разрасталась до таких пределов, насколько позволяла территория, и при малейших негативных климатических изменениях (или просто при истощении пищевых ресурсов района проживания группы) наступал голод, что и регулировало численность людей на территории естественным путем.

Как правило, именно ситуация перенаселения давала импульс к аграрному переходу. Многие современные ученые считают, что отказ от первобытного собирательства и переход к земледелию на самом деле не являлись жизненной необходимостью и «традиционные» группы охотников и собирателей жили ничуть не хуже, а то и лучше раннеземледельческих племен.

Очевидно, что в регионах с наиболее благоприятным климатом у земледельцев появлялось больше излишков ресурсов. Лишнее количество еды нужно где-то хранить и защищать от агрессивных соседей, поэтому уже в начале неолита на Ближнем Востоке начинают появляться первые укрепленные поселения.

Увеличение количества ресурсов и, соответственно, усложнение производящего хозяйства дало толчок к развитию простейших технологий, причем не только прямо, но и косвенно связанных с земледелием – таких, как, например, строительство или гончарное мастерство. Процесс социально-технологической эволюции начал ускоряться.

Именно возникшие излишки (которых становилось все больше по мере появления новых технологических усовершенствований, а также увеличения эффективности земледелия и скотоводства) позволили раннеземледельческим общинам прокормить людей, напрямую не задействованных в производстве пищи: первобытных ремесленников, воинов-управленцев и жрецов. Впоследствии во многих регионах планеты эти профессиональные группы с определенными занятиями оформились в первобытные сословия, а род занятий стал передаваться по наследству. Так появились древняя аристократия, жреческий класс, ремесленничество, причем труд этих сословий, естественно, имел разную цену и разную добавленную стоимость.

Большинство сословий, кроме самых высших, определяли ценность конкретного человека по труду, который он может выполнить. Начиная с самых древних времен человек был ценен в глазах своих сородичей прежде всего как трудовой или воинский ресурс. Жизнь стариков, женщин, детей ценилась в основном значительно меньше, чем жизнь крепких мужчин трудоспособного возраста. И лишь существенное увеличение производительности труда в эпоху капитализма вкупе с распространением гуманистических идей изменило этот подход.

Увеличение численности древних обществ, развитие иерархичной структуры, передача по наследству рода занятий – все это создавало предпосылки для все большего роста социального неравенства. Казалось бы, что в этом хорошего?

Общества с жесткой иерархией лучше приспособлены к ведению войн и захвату территорий, более эффективны и быстры в принятии решений и в подавлении оппонентов. А малочисленные охотничье-собирательские общины были бессильны перед натиском людей с железной дисциплиной, разделением труда, вьючным и верховым скотом, да еще и мотивированных необходимостью постоянно расширять территорию обитания и искать новые источники получения пищи и других ресурсов из-за высокого прироста населения.

В разные периоды развития человеческой цивилизации преимущества в развитии получали разные общества. Изначально возможности для цивилизационного скачка получили сообщества, постоянно испытывавшие демографическое давление в перенаселенных плодородных долинах крупнейших рек – Нила, Тигра, Евфрата, Инда, Ганга, Брахмапутры, Янцзы, Хуанхэ. Именно там и на сопредельных с этими плодородными орошаемыми долинами землях и появились первые протогосударства, которые постоянно вели борьбу за территории и ресурсы, были вынуждены адаптироваться и постоянно развиваться, чтобы выжить и победить в этой непрерывной конкурентной борьбе.

Впоследствии роль климата и географических факторов в социально-технологической эволюции стала снижаться, на первый план начали все больше выходить экономические и технологические факторы. Постепенно человек подчинил себе природу и стал основным двигателем эволюции. В наше время именно технологии играют все более и более важную роль в процессе социально-технологической эволюции, опередив по значимости своего влияния на ход истории и климат, и демографию, и даже экономику.

Глава 2. Климат и география

1

Бескрайние монгольские степи, конец XII века нашей эры. Стоит холодная сухая погода. Травяной покров пастбищ, используемых для выпаса разного вида скота, стабилен, оказывая благотворное влияние на численность поголовья – его ровно столько, сколько могут прокормить степные пастбища. Количество скота, которое может прокормиться на единице площади, определяет численность населения кочевого племени. Оно тоже во многом неизменно. Вокруг кочуют родственные племена, но каждый монгол думает прежде всего о себе и своих сородичах, и как только население одного из племен по какой-то причине возрастает, споры за расширение влияния и за новые пастбища приводят к междоусобицам и кровопролитным столкновениям – монголы воинственны, а еды на всех не хватает. Даже небольшая междоусобная война снижает демографическое давление и – о чудо! – пропитания в бескрайних степях между голубым Керуленом и золотым Ононом вновь хватает на всех.

Однако в начале XIII века климат меняется. Устанавливается теплая влажная погода, и это длится много лет подряд. Высота травяного покрова резко возрастает, растительность становится более разнообразной и питательной. Поголовье скота, принадлежащего монгольским племенам, стремительно увеличивается. Теперь один квадратный километр может прокормить больше домашних животных, а это, в свою очередь, приводит к значительному росту населения кочевых монгольских племен: ведь возросшее поголовье лошадей в состоянии прокормить больше людей, стоящих на вершине этой пищевой цепочки. Как считают некоторые исследователи, именно эти события и стали первопричиной появления на карте мира великой Монгольской империи.

Ученые, изучавшие древние сибирские сосны (возраст некоторых насчитывает почти 2000 лет) в центральной Монголии, утверждают, что приход к власти Чингисхана совпал с периодом аномально сильных осадков в степях в течение нескольких десятилетий, что многократно увеличило плодородность засушливых лугов в окрестностях Каракорума – будущей столицы монгольского государства.

Кольца деревьев, которые фиксируют периоды бурного и замедленного роста растительности, также показывают, что с 1180 по 1190 годы, непосредственно предшествовавшие правлению Чингисхана, стали периодом сильной засухи, которая, возможно, явилась первопричиной кровавой междоусобицы, в результате которой монгольский юноша Темучин, впоследствии ставший Чингисханом, пришел к власти.

Эми Хессл, ученый-эксперт по кольцам деревьев в Университете Западной Вирджинии, убеждена, что, судя по рисунку на стволах сосен, засуху сменил период обильных регулярных дождей и теплой погоды, достигший пика в период между 1211 и 1225 годами, что точно совпало по времени со стремительным расцветом империи Великого Хана. «Переход от засушливого климата к экстремально влажной погоде в те годы убедительно свидетельствует о том, что климат играл важнейшую роль в человеческой истории. Это было не единственным фактором, но это, должно быть, создало идеальные условия для того, чтобы харизматический лидер вывел страну из хаоса, создал мощную армию и сконцентрировал власть в своих руках», – считает доктор Хессл. Ученые знают, что там, где климат в основном сухой, резкое его улучшение создает предпосылки для значительного роста плодородности почвы, экстремального увеличения растительного покрова, а это напрямую конвертируется в поголовье степного скота, в первую очередь лошадей.

Кольца древних сосен, растущих и сейчас в Монголии, показывают, что в обычно холодные, засушливые степи Центральной Азии пришла самая мягкая и влажная погода за более чем 1000 предыдущих лет, когда «Хан, Великий, как Океан» (имя Чингисхана в переводе с монгольского) пришел к власти и основал свою огромную империю, которую потом передал своим сыновьям – Джучи, Чагатаю, Угэдею и Толую.

Еще одно исследование колец показало, что вскоре после экстремально теплого и влажного погодного периода климат вернулся к своему обычному холодному и сухому состоянию. Маятник качнулся в обратную сторону – вновь засухи, снижение плодородности пастбищ, уменьшение поголовья лошадей и в конечном итоге падение численности населения кочевников в монгольских степях.

Историки знают, что у каждого монгольского всадника в армии Чингисхана было до пяти лошадей, которые обеспечивали ему, кроме всего прочего, запас пищи во время похода. Американский ученый и исследователь Нил Педерсон не сомневается, что увеличение растительного покрова в степях Монголии вызвало экстраординарное увеличение поголовья лошадей, верблюдов, крупного рогатого скота, овец и других домашних животных. «Погода, возможно, буквально дала монголам силу, необходимую им для того, чтобы делать то, что они делали…», – уверен он.

Возвращение климата в степях Каракорума в исходное состояние, засушливое и холодное, возможно, стало одной из причин столь быстрого распада величайшей Монгольской империи, а сами монгольские завоеватели, оторванные от родных мест, очень быстро были ассимилированы побежденными ими народами, основав династии Юань в Китае (Хубилай, сын Толуя, внук Чингисхана), Хулагидов в Персии (Хулагу, его брат), Чагатайский улус (нынешние среднеазиатские республики) и Золотую Орду (Улус Джучи, впоследствии перешедший Бату-Хану, внуку великого Чингиза).

2

Влияние климата на демографию очень интересно наблюдать на примере замкнутых пространств, затерянных в океане островов и архипелагов. Особенно показательны исследования, изучающие реакцию островного населения на те или иные климатические изменения, резкую смену и/или уменьшение рациона питания, а также попытки островных элит приспособиться к изменениям окружающей среды. Как показывают исследователи, наиболее распространенная реакция на изменения – кровопролитные войны со своими соплеменниками в борьбе за источники питания, но известны и случаи массового суицида отдельных племен или родов, совершенного на добровольных основах в попытке сбросить излишнее демографическое напряжение в замкнутой экосистеме. Такая практика, как узнали ученые, была широко распространена на маленьком тихоокеанском острове Тикопиа, расстояние от центра которого до побережья не превышало одного километра.

Известный американский ученый-биолог, исследователь изолированных сообществ Джаред Даймонд пишет в своей книге «Коллапс»: «Тикопиа – крошечный, затерянный среди юго-восточных просторов Тихого океана тропический остров, представляет собой пример успешного управления «снизу вверх». Обладая общей площадью всего 1,8 квадратных миль (около 4,66 квадратных километров), он является местом жительства 1200 человек, что дает плотность населения около 800 человек на квадратную милю пригодной для возделывания земли. Это высокая плотность для традиционного общества, не владеющего современными приемами ведения сельского хозяйства. Тем не менее, остров остается заселенным уже почти 3 тысячи лет».

Новозеландский антрополог Рэймонд Ферт, который изучал сообщество Тикопиа и проживал на острове в 1928–1929 годах, вспоминал: «Тому, кто никогда не жил на этом острове, очень трудно представить себе его изолированность от остального мира. Он настолько мал, что едва ли найдется место, где бы не было видно или слышно моря».

Такое географическое расположение острова послужило причиной высокой степени изолированности тикопийского общества. Плавание в открытых водах Тихого океана в маленьких лодках местных жителей к любому из ближайших островов – огромный риск: Тихий океан по праву считается самым коварным на планете по причине внезапно начинающихся смертельно опасных штормов.

Легкие каноэ, которые немедленно переворачивались и тонули в штормовую погоду, делали почти невозможным даже минимальную межостровную торговлю, поэтому единственными стоящими товарами для обмена были обсидиан, вулканическое стекло, базальт и кремень для изготовления инструментов. Камни не занимали слишком много места в лодке и были абсолютно необходимы в условиях замкнутого островного сообщества (имеющиеся на Тикопиа каменные породы не подходят для изготовления инструментов). Взамен в качестве объектов торговли зачастую выступали неженатые молодые юноши и девушки как потенциальные женихи и невесты. Также тикопийцы импортировали то, что являлось для них предметами роскоши: раковины, луки, стрелы, гончарные изделия.

Импорт продовольствия в сколько-нибудь серьезных количествах был экономически не оправдан и попросту отсутствовал. Тикопийцы выращивали и хранили достаточно излишков продовольствия, чтобы избежать голода в течение сухого сезона в мае-июне, а также на случай тропических циклонов, которые время от времени уничтожали посевы (Тикопиа лежит в поясе, где за 10 лет в среднем возникает 20 циклонов, часто переходящих в тайфуны). Выживание населения острова на протяжении всего того времени, когда он был заселен (первые обитатели появились на Тикопиа за 1 тыс. лет до нашей эры), зависело от решения двух проблем: как гарантированно обеспечить пропитание жителей и как предотвратить рост населения свыше определенной численности, ведь сам остров и прибрежные воды обеспечивают питанием максимально лишь 1,2 тыс. человек.

Даймонд упоминает о том, что эти проблемы было бы невозможно решить без максимальной рациональности и эффективности сельского хозяйства острова, выстроенного племенами, находившимися, по большому счету, на низшей ступени развития. «Благоприятными для устойчивого существования Тикопиа факторами являются высокий уровень выпадения осадков и местоположение – в умеренных широтах и, кроме того, в зоне интенсивного выпадения вулканического пепла (с вулканов на других островах) и пыли, приносимой ветрами из Азии, – пишет исследователь. – Эти факторы для жителей Тикопиа стали «географической улыбкой судьбы»: благодатные условия, полученные даром, без какого-либо участия с их стороны. Но собственный труд – то, как они воспользовались этими условиями – тоже сослужил им хорошую службу. Фактически вся территория острова используется для непрерывного и стабильного выращивания продовольствия, в отличие от подсечно-огневого земледелия, преобладающего на многих других тихоокеанских островах. Почти каждый вид растений на Тикопиа так или иначе применяется в хозяйстве: даже трава используется в качестве мульчи на полях, а дикие деревья служат источником пищи в голодные времена».

Столь хрупкий баланс между людьми и природой очень легко нарушить, и это требовало от племенных вождей на острове Тикопиа особой чуткости и внимания к природе: ведь именно от человека прежде всего зависела сбалансированность всей экосистемы. Тикопийские вожди, руководствуясь интересами общины и следуя традициям предков, даже вправе были наложить табу на ловлю в прибрежных водах и использование в пищу рыбы, упреждая, таким образом, нерациональное использование природных ресурсов. Это означало, что перед выходом на морскую рыбалку, жители острова обязаны были получать разрешение вождя. Столь рациональное хозяйствование привело к тому, что основу питания жителей острова стали составлять крахмалосодержащие растения. Несмотря на то, что на острове есть природное озеро, в котором водятся утки и рыба, тикопийцы предпочитали им морских молюсков и ракообразных, которых вылавливали в море.

Таким образом, образ жизни, хозяйствования и питания был продуман и простроен жителями Тикопиа до мелочей, и это в основном решало проблему стабильного обеспечения продовольствием. Другой предпосылкой устойчивого существования островного сообщества являлся стабильный в течение многих столетий уровень численности населения.

Табу вождей, призванные регулировать различные сферы жизнедеятельности тикопийцев, распространялись не только на вылов и потребление биоресурсов, но также и на процессы рождаемости. Так, вожди регулярно проводили «ритуалы просвещения» населения острова, объясняя рядовым членам общины необходимость нулевого прироста населения. Впрочем, как выяснили антропологи, жители Тикопиа и без проповедей вождя были неплохо осведомлены о последствиях нежелательной беременности. Тикопийцы всегда использовали различные средства контрацепции, чтобы ограничивать количество детей на семью строго в соответствии с размерами семейного надела и способностью прокормить своих детей. Более того, на острове с давних времен существовало устойчивое представление, что родители, зачинающие ребенка в случае, когда старший сын достигает брачного возраста, нарушают нравственные нормы: существовавший на Тикопиа «общественный договор» позволял иметь не более 3–4 детей в семье.

По данным антропологов, самым традиционным методом контрацепции для жителей острова являлось прерывание полового акта. Если беременность все же наступала, женщины прерывали ее на более поздних сроках через искусственный аборт методами сдавливания живота или прикладывания к животу беременной женщины горячих камней. Как и в Древней Спарте, ранее на острове практиковалось детоубийство в случае рождения нежеланного ребенка. Это происходило крайне негуманным путем: живых младенцев закапывали в землю, душили или ломали новорожденным шейные позвонки.

Что же происходило с теми взрослыми юношами и девушками, которые не могли найти себе пару? Их ждали безрадостные перспективы. Женщины оставались незамужними, так как на Тикопиа полигамные браки не приветствовались, при этом сохранялись традиции целибата по-тикопийски, когда сексуальные контакты разрешались, но лишь при условии, что женщина не родит ребенка вне брака.

Некоторые не создавшие семью мужчины (как правило, самые младшие мальчики в семье) и женщины совершали самоубийства через повешение, или, например, уплывая навсегда в море. Справедливости ради стоит сказать, что за 23 года исследований (с 1929 по 1952 год) учеными было зафиксировано не так много случаев самоубийства – 7 случаев повешения, из которых 6 пришлись на мужчин, одно на женщину. Также отмечено было 12 случаев ухода в море (все ушедшие – женщины).

До сих пор антропологи не пришли к единому мнению, размышляя о мотивах тех, кто уходил в открытое море без особой надежды выжить. Скорее всего, в глубине души изгнанники надеялись за бескрайним морским горизонтом найти новую жизнь, прибившись к берегу другого острова. Так, известна печальная история, которая передавалась из уста в уста тикопийцами, повествующая о младшем брате островного вождя, которого звали Па Нукумара. Этот юноша во время засухи и голода в 1929 году ушел в море с двумя сыновьями, спасаясь от неминуемой гибели на острове. Островитяне сохранили добрую память о человеке, который предпочел быструю кончину в море мучительной голодной смерти на берегу.

Гораздо более распространенным способом регулирования социальных проблем и конфликтов, отторжения обществом лишних или провинившихся островитян была «ненасильственная казнь». Реймонд Ферт в книге «Тикопийские ритуалы и поверья» описывает случаи, когда общество решало избавиться от лишних соплеменников, которые не могли найти себе пару или были уличены в преступлении. Способ казни в таком случае не отличался оригинальностью – несчастных сажали в каноэ и навсегда отправляли в морское плавание. Такому наказанию подвергались, в частности, женщины, отказывавшиеся выйти замуж за нелюбимого мужчину, который, в свою очередь, предпочитал, чтобы невесту навсегда забрало море, нежели соперник. Такие «ненасильственные убийства» признавались тикопийским обществом справедливыми, а жертвы расправы принимали свою судьбу, в большинстве случаев, со смирением.

Несмотря на то, что тикопийцы как никто другой осознавали необходимость сосуществовать в гармонии с природой и своими соседями по острову, межклановые войны не были редкостью. И, конечно, это был один из самых жестоких методов регуляции численности населения на маленьком, затерянном в океане клочке суши.

Особенно показательна описанная Д. Даймондом история о борьбе за выживание воинственного клана Нга Арики на рубеже XVII–XVIII веков. После того, как единственный источник пропитания клана – морской залив – превратился в озеро из-за намывания песчаной отмели, отрезавшей залив от моря, это привело к гибели в нем почти всей некогда богатой флоры и фауны. Воинам клана ничего не оставалось, как завладеть угодьями соседнего клана Нга Равенга, перебив всех его членов. Но через одно-два поколения выяснилось, что ресурсов все равно недостаточно для пропитания, и клан продолжил голодать. Пришла очередь расправиться с другими соседями – кланом Фаеа, остатки которого, не дожидаясь смертоубийства, погрузились в каноэ и навсегда оставили родные берега Тикопиа.

Еще один любопытный факт: уже несколько веков подряд тикопийцы являются преимущественно вегетарианцами. По всей вероятности, начало этому положило уничтожение поголовья свиней, которые еще 500 лет назад наносили большой ущерб выращиваемым на острове агрокультурам. Осознав, что выгоднее изменить собственный рацион питания, чем выкармливать слишком дорого обходящихся им животных, жители острова быстро сократили поголовье свиней на Тикопиа до нуля, а мясо животных в рационе заменили рыбой, моллюсками, ракообразными и черепахами. Народные предания так описывают этот сюжет в истории острова: в какой-то момент животные и люди стали соперничать за овощи и фрукты друг с другом. В результате, свиньи стали настолько дорогим семейным активом (для получения 1 кг свинины требовалось потратить 10 кг овощей и другого корма), что их могли содержать только вожди, но со временем и они отказались от этого деликатеса.

Именно таким в начале 1800-х годов открыли для себя первые христианские миссионеры и европейские поселенцы райский остров Тикопиа. Эта территория, располагавшаяся к востоку от архипелага Соломоновы острова, уже имела к тому времени сложившийся социально-экономический строй, традиции ведения натурального хозяйства, богатую культуру и язык. Кстати, король Тикопиа Ти Намо впервые посетил Европу в 2018 году, выступив во французском городе Гренобле с речью о трагических последствиях для его народа климатических изменений: «Если раньше циклоны разоряли наш остров один раз в десять лет, то теперь это происходит каждые два года».

Эта история приводится здесь в подробностях, чтобы показать, какие на самом деле нужно прикладывать усилия людям, которым «повезло» родиться на небольшом перенаселенном клочке суши, пусть и с райским климатом, но с очень ограниченными ресурсами для пропитания и полноценной жизни. Меры, которые предпринимали тикопийцы для ограничения рождаемости и избежания демографической катастрофы, возможно, покажутся читателям людоедскими, но можно ли было действовать в таких условиях иначе?

Сейчас, когда невозобновляемые ресурсы нашей планеты стремительно истощаются, ученые всего мира обращают все больше внимания на примеры обществ, подобных Тикопиа, изучая поведение жителей как малых, так и больших изолированных сообществ. Ведь благодаря техническому прогрессу и ускорению обмена информацией в какой-то момент всю нашу планету можно начать рассматривать как одно очень большое, но изолированное на земном шаре сообщество, заполнившее собой даже самые отдаленные клочки суши, и ставшее единым и унифицированным благодаря процессу глобализации.

Впрочем, об изолированном сообществе Тикопиа знают в основном лишь ученые-антропологи. Но есть и широкоизвестные ныне общества, практически целые цивилизации, долгое время существовавшие совершенно изолированно от остального мира.

3

Исследования показывают, что ограниченные природные ресурсы в условиях изолированного сообщества кардинальным образом сказываются на жизни и деятельности любого островного народа и/или государства, даже если оно такое большое, как, например, Япония. Рациональное потребление и эффективность хозяйствования становятся необходимым условием выживания в замкнутой географически экосистеме, и это находит свое отражение в ментальности жителей.

Европейские исследователи давно изучили процесс зарождения и развития методов управления лесами в германских княжествах в XVI веке и распространение этих технологий в других государствах Европы в XVIII–XIX веках. Управление лесными хозяйствами по «немецкой модели» отличалось своей эффективностью по сравнению со всем тем, что практиковалось ранее: как пишет Д. Даймонд в «Коллапсе», если на протяжении предыдущих 9 тыс. лет суммарная площадь всех европейских лесов неуклонно снижалась, прежде всего, по причине разрастания земледельческих угодий, то начиная с 1800 года лесные массивы в Европе начали расти.

Каково же было удивление ученых, когда они обнаружили, что Япония почти одновременно с Германией тоже начала развивать управляемое лесное хозяйство по аналогичным принципам! Естественно, о «немецкой модели управления лесными хозяйствами», впрочем, как и о самой Германии, на японских островах в то время никто не слышал.

Это сейчас густой лесной покров дал Японским островам неформальное название «зеленый архипелаг», которое так любят японцы. Однако было бы заблуждением считать, что жители Японии всегда трепетно относились к «легким» своих островов. Напротив, еще 300–400 лет назад большая часть первобытного леса на островах Хонсю, Сикоку и Кюсю была вырублена и лишь в конце XVII–XVIII веке начала замещаться новыми лесонасаждениями, столь же тщательно выращиваемыми и охраняемыми, как в Германии или на Тикопиа.

Для того, чтобы рачительная и эффективная политика по отношению к ограниченным природным ресурсам островов архипелага стала нормой, японцам пришлось побывать на волоске от гибели своей цивилизации. Причиной этого стала демографическая ситуация, сложившаяся в результате бурного роста населения островов по окончании периода гражданских войн, прокатившихся в Японии в XVI – начале XVII века после краха императорской власти и установления верховной власти сегунов (правителей) династии Токугава. Численность жителей японских островов в те времена росла настолько стремительно, что в 1720 году столичный Эдо, ныне Токио, стал крупнейшим по количеству жителей городом в мире, а немного ранее японские острова столкнулись с реальной угрозой обезлесения и экологического коллапса.

«Это могло привести к катастрофе, подобной той, что произошла на острове Пасхи, – пишет Д. Даймонд. – Однако по прошествии следующих двух столетий Япония постепенно достигла стабильной численности населения и гораздо более устойчивого уровня потребления ресурсов. Изменения были инициированы верховной властью – сменявшими один другого сегунами, которые способствовали осуществлению конфуцианских принципов, провозглашенных в качестве официальной идеологии, поощрявшей умеренность в потреблении и накопление резервных ресурсов для защиты страны при наступлении бедствий».

Если бы трудолюбивым и бережливым японцам угрожали внешние силы, а власть была бы слабой и децентрализованной, возможно, расцвет Японии сменился бы упадком, но сегуны Токугава оказались дальновидными и сильными правителями. Они вовремя приняли меры по контролю за лесными насаждениями и рационализации сельского хозяйства островов. В качестве топлива в промышленности японцы стали использовать каменный уголь вместо древесины, что резко сократило вырубку лесов. Подвергся изменению и архитектурный облик домов – на смену тяжелым бревенчатым зданиям в японских городах и селах пришли легкие конструкции, а в домах появились закрытые печи, что во многом позволило избежать пожаров, часто случавшихся ранее.

В 1666 году вышел указ сегуна, в котором предупреждалось об опасности эрозии почв, заиливания ручьев и паводков, вызванных сведением лесов, а также в связи с этим говорилось об обязанности крестьян выращивать и высаживать саженцы.

Японцы перестали разводить овец и коз, стада которых вытаптывали почвы, а популяцию лошадей принудительно снизили в связи с упразднением конницы. Центральные власти в Эдо целенаправленно пошли на снижение поголовья лошадей после того, как стало окончательно ясно, что внутренние войны на японских островах ушли в прошлое, а также во избежание будущих конфликтов.

Также японскими властями в XVII–XVIII веке были приняты следующие меры, благодаря которым удалось выровнять экологическую ситуацию на островах архипелага:

– наращивание импорта продовольствия от соседей (в частности, айнов, населявших северный остров Хоккайдо), чтобы хоть как-то снизить нагрузку на сельское хозяйство японских островов;

– изменение структуры потребления пищи населением (вместо продуктов сельского хозяйства жители Японии постепенно перешли на морепродукты);

– модернизация системы улова (были увеличены сети, стал практиковаться лов рыбы на больших глубинах). При этом был ограничен отлов рыбы в прибрежных водах, чтобы не допустить истощения ее запасов.

Увеличение добычи рыбы и морепродуктов, импорт продуктов питания, использование рыбной муки как источника удобрения для пахотных земель значительно снизило нагрузку на лесные массивы японских островов. И при этом, что самое главное, была принята политика регулирования рождаемости и прироста населения, которую японские власти были вынуждены ввести для предупреждения будущих экологических катастроф.

В результате в период с 1721 по 1828 год население островов оставалось практически неизменным – около 27 миллионов человек. Японцы стали реже вступать в брак, дольше вскармливали детей грудным молоком, а в результате лактационной аменореи (отсутствие менструаций во время грудного вскармливания), рожали второго и последующего детей через больший промежуток времени.

Впрочем, ничто не проходит бесследно. Частично японцам удалось выровнять ситуацию лишь за счет народов, населяющих соседние с Японией территории. Например, для айнов, народа, населявшего острова к северу от Хонсю, это закончилось крахом их автономного сообщества.

По словам Д. Даймонда, «значительно увеличившаяся торговля с айнами на Хоккайдо приносила Японии такие товары, как копченый лосось, сушеные морские огурцы, морские ушки, ламинария, оленьи шкуры и каланий мех, в обмен на рис, сакэ, табак и хлопок. Результатами такой экономической политики стало истощение популяций лосося и оленей на Хоккайдо, потеря айнами, которые прежде были независимыми охотниками, самодостаточности и попадание их в зависимость от японского импорта, и, в конечном счете, крах общества айнов, вызванный подрывом экономики, эпидемиями и завоеваниями. Таким образом, частью принятого Токугава решения проблемы истощения ресурсов в самой Японии было сохранение собственных ресурсов путем истощения ресурсов за пределами страны – точно так же в наши дни одним из способов решения проблемы истощения природных ресурсов в Японии и других развитых государствах является истощение ресурсов повсеместно за их пределами».

Впрочем, возможно, катастрофы японской цивилизации было бы не избежать, если бы не чрезвычайно благоприятный климат региона. Плодородные вулканические почвы японских островов позволяли очень быстро восполнять растительный покров даже в случае бесконтрольной вырубки лесных массивов, а уникальное географическое положение в совокупности с достаточно высоким уровнем развития общества делало японцев практически неуязвимыми для внешних врагов. Это предопределило и успех японской цивилизации уже значительно позже, в ХХ веке.

4

Многие цивилизации боролись и успешно справлялись с климатическими изменениями, многие достигли расцвета именно благодаря климату и успешному географическому месторасположению страны. Но есть и обратные примеры. Немало древних цивилизаций кануло в лету из-за «ударов судьбы» в виде изменений климата и географических особенностей территорий, на которых они обитали. Один из таких примеров – крах государства майя в Центральной Америке.

Майя жили на обширной территории, простиравшейся от Центральной Мексики до полуострова Юкатан и современного Гондураса, в основном в городах-государствах, располагавшихся часто настолько близко друг от друга, что с вершин храмовых сооружений одного города можно было видеть храмы соседнего. До прибытия в Центральную Америку европейцев территория современной Мексики, наряду с Империей инков, была одним из двух центров развития цивилизации и технического прогресса всего Нового Света. Тем не менее, в отличие от страны ацтеков, к приходу европейцев цивилизации майя уже не существовало, а их города поглотили джунгли. Что же произошло?

Исследования современных ученых показали, что в стране майя был очень переменчивый климат, и периоды влажной погоды с продолжительными дождливыми сезонами, растягивавшиеся на долгие десятилетия, неожиданно сменялись зноем и засухой. Уровень осадков непредсказуемо менялся год от года, в какой-то сезон могло пролиться в несколько раз больше дождей, чем годом ранее, и поэтому древние майя постоянно подвергались риску потерять урожай из-за засухи, наводнения или урагана.

Майянская элита была неспособна на быстрые и эффективные меры для защиты населения от «чудачеств» природы. Эта индейская цивилизация находилась на невысокой ступени развития, а технологический прогресс у майя был весьма избирательным. Впрочем, долгое время все эти факторы не играли критической роли: климат в Центральной Америке довольно скоро все же возвращался в исходное состояние, и амплитуда его колебаний была не слишком велика.

У майя были и другие заботы. Так, на Юкатане местами возникали большие проблемы с водоснабжением. С севера на юг доступность грунтовых вод была неоднородной в силу поднятия рельефа, и тяжелая ситуация с недостатком пресной воды усугублялась тем, что большая часть полуострова Юкатан состоит из карста – пористого известняка, который мгновенно впитывает дождевую воду, так что на поверхности почти ничего не остается. Поэтому, кстати, многие города майя располагались не в бассейнах рек, а, напротив, на холмах и нагорьях. Дело в том, что древние майя создавали искусственные и модифицировали естественные углубления в карсте, из которого в основном и состояли местные холмы, выстилая эти углубления глиной и используя как водохранилища.

У цивилизации майя было много технологических недостатков, которые предопределили сначала неэффективность использования территорий, а в конечном счете и вектор исторического развития. Так, майя не пользовались металлическими инструментами. Металл в быту они заменяли обсидианом – вулканическим стеклом, представляющим из себя застывшую лаву. У них не было колеса, и все свои величественные сооружения майя строили исключительно вручную с помощью мускульной силы человека.

Эта цивилизация не знала вьючных животных и парусных судов, что детерминировало низкую мобильность населения, в частности, майя даже не могли вести войны на дальние расстояния. Ведь для успешной военной кампании нужно обеспечивать армию резервами и продовольствием, а чем более растянуты коммуникации в случае войны, тем это дороже, сложнее и неэффективнее.

По той же причине, как можно предположить, общество майя не создало единого государства, а осталось политически раздробленным на небольшие, постоянно воюющие друг с другом города-царства. В таких условиях построение централизованной империи было просто невозможно, в отличие от государства инков в Андах или ацтекской империи в долине Мехико. Кстати, это подтверждают и более поздние события. Когда в 1848 году майя восстали против притеснений центрального мексиканского правительства, они действовали очень успешно и уже были на грани победы. Однако отсутствие у майя во все времена хоть какой-то централизации означало и отсутствие регулярной армии – отдельной группы людей, решавших исключительно военные задачи. Поэтому, когда подошло время очередного сбора урожая маиса (кукурузы), основной сельскохозяйственной культуры майя, им пришлось отступить, прекратить боевые действия и вернуться в родные города и деревни.

Первые поселения на территории страны майя появились довольно поздно, после X века до н. э., керамика – приблизительно в то же время, прочные долговечные строения – около V века до н. э., письменность – около IV в. до н. э. Зато у древних майя были книги на листах из волокон фикуса и широко была распространена письменность на керамике, хотя она практически не дошла до нас по понятным причинам.

В ходе своего развития майя нанесли тяжелый ущерб экологии, вырубая леса и располагая сельскохозяйственные угодья на холмах без соответствующего укрепления их склонов, что впоследствии неминуемо привело к эрозии почв. А так как цивилизация была преимущественно аграрной, в совокупности с климатическими изменениями, такими как долгая засуха, ситуация в государстве в какой-то момент стала критической. Подземные воды, питавшие колодцы майя в некоторых регионах страны, ушли от поверхности земли, что еще больше усугубило ситуацию.

С учетом того, что сельское хозяйство майя было довольно примитивным и низкопроизводительным, а крестьянин на Юкатане мог выращивать лишь вдвое больше продовольствия, чем требовалось его семье, общество майя минимум на 70 % состояло из крестьян. Ко всему прочему, влажный климат затруднял хранение маиса – основной сельскохозяйственной культуры майя. Таким образом, у этой древней цивилизации просто не было достаточного запаса прочности, чтобы быстро приспособиться к произошедшим климатическим изменениям и скорректировать жизненный уклад.

Раскопки на территории Юкатана показали, что фундаменты домов, построенных приблизительно в середине VII века н. э. на склонах холмов, в VIII в. стали покрываться осадочными отложениями. Это означает, что склоны начали подвергаться эрозии и, вероятно, вымыванию полезных веществ из почвы. Кислые почвы предгорий смывались в долину, покрывая более плодородный слой, и это неизбежно должно было снизить урожайность сельскохозяйственных культур. Экологические изменения и ознаменовали начало упадка культуры майя. Заселение склонов холмов и предгорий продлилось всего около ста лет и на пике численности там, по некоторым данным, проживало более 40 % всего населения страны.

Численность индейцев майя в VII веке н. э. стремительно возрастала, многолетние внешние войны, снижающие демографическое давление, были невозможны, поэтому уход населения со склонов холмов скорее всего означает, что обеспечение продовольствием всех жителей городов-государств тяжким бременем легло на земледельцев в долинах, что нарушило хрупкий баланс в обществе. Конкуренция за пищу не могла не привести к усилению социального напряжения, а вожди, видимо, не были в состоянии удержать власть в условиях неожиданно наступившего засушливого периода. Это привело к повсеместным гражданским войнам, крушению власти тогдашних элит и упадку большинства городов майя.

В результате на рубеже IX–X вв. н. э. исчезло (мигровало в джунгли, умерло или было убито), по разным данным, не менее 90 % населения майя, особенно в некогда самой густонаселенной области – низменностях юга. Также исчезла власть вождей как таковая, календарь длительного счета и другие сложные политические и культурные институты. Это ознаменовало собой закат цивилизации майя.

Примерно в 1250 году н. э. в долине Копана (современный Гондурас), которую когда-то облюбовали люди, почти не осталось следов пребывания человека. Повторное появление там через некоторое время пыльцы лесных деревьев (ученые выяснили это путем спорово-пыльцевого анализа местных геологических отложений) при том, что в период расцвета цивилизации майя пыльца практически отсутствовала, представляет собой объективное подтверждение того, что долина Копана практически обезлюдела, и что леса смогли наконец начать восстановление. Выжившие майя (их осталось всего несколько сот тысяч), которые впоследствии сражались с испанскими конкистадорами в XVI веке, сосредоточили свои поселения рядом с надежными источниками воды, как на севере, так и на юге полуострова Юкатан. Тем не менее, в связи с менее комфортными условиями на юге, там проживало в разы меньше людей.

Исследователь Ричардсон Джилл проанализировал каменные монументы в городах майя и сделал вывод, что между последними датами на монументах в разных местах имеются различия, и эти даты можно разделить на три группы (около 810, 860 и 910 годов) в полном соответствии с датами трех самых сильных засух. Скорее всего, засуха наступала в различных районах полуострова Юкатан неравномерно, подземные воды тоже уходили с поверхности не везде и не сразу. Жители городов-государств майя, учитывая малообразованность элит, искренне не понимали, что происходит, и не смогли приспособиться к медленно, но неотвратимо наступающим изменениям. Некоторые районы полуострова, где сохранились наиболее глубокие колодцы и остался минимальный доступ к воде, стали центром притяжения населения, которое к тому времени изрядно сократилось.

Шло время. Постепенно люди учились приспосабливаться к климатическим изменениям, да и появляющиеся технологии облегчали возможности прогнозирования, предварительного анализа тех или иных предстоящих событий, адаптации к ним. Климат по-прежнему имел (и имеет) большое влияние на судьбы целых народов, да и всего человечества – достаточно вспомнить то, что сейчас происходит с глобальным потеплением. Но чем выше ступень развития, на которой стоит цивилизация, тем больше шансов, что она самостоятельно справится с климатическими «ударами судьбы». Поэтому в усложняющемся процессе социально-технологической эволюции усилилась роль экономических факторов, которые неразрывно связаны с демографией и востребованностью человека как трудового ресурса.

Глава 3. Экономика и демография

1

В середине XIV века Европа перевернула, наверное, одну из самых печальных страниц в своей истории. Ужасная пандемия чумы, принесенная торговыми кораблями с Востока, уничтожила до половины населения средневековых европейских королевств. «Черную смерть» сначала пытались представить как «божью кару» за грехи человеческие, но масштабы этого бедствия были настолько велики, а жертв, в том числе и априори невинных (маленьких детей и младенцев), было так много, что многие искренне верующие до этого христиане переставали верить в Бога, за короткий период времени потеряв всех своих родных и близких. Похороны в «братских могилах» без соблюдения церковных обрядов в то время были обычным делом. Многих умерших вообще не удавалось похоронить: тот период историки иногда вспоминают как время, «когда мертвых было больше, чем живых».

Впрочем, о появлении «черной смерти» в Европе и о том, как чума распространялась по территории христианских королевств, написано уже вполне достаточно. Гораздо интереснее обратить внимание на последствия пандемии, ставшие одной из причин зарождения капитализма в Западной Европе и прежде всего в Великобритании.

Снижение численности трудоспособного населения европейских государств на 50 % привело к тотальному дефициту рабочей силы в сельском хозяйстве (промышленности как таковой тогда еще не было). Нехватка рабочих рук была настолько значительна, что феодалы были вынуждены переманивать сельскохозяйственных рабочих друг у друга. Довольно быстро крестьяне осознали уникальность своего положения и стали требовать повышенную оплату и улучшенные условия для своего труда. Особенно преуспели в этом английские крестьяне-арендаторы. Угрожая переходом на работы к другим лендлордам, они сумели добиться сокращения податей, а также трудовой повинности. У феодалов не было особых контраргументов, и часто им приходилось соглашаться на любые, еще недавно совершенно немыслимые условия наемных работников.

Власти пытались бороться с этим, запрещая крестьянам (в Англии не было крепостного права, а судебная система не была однозначно карательной) переход от одного лендлорда к другому под угрозой тюремного заключения, однако экономическая логика взяла верх. Судиться было слишком долго и дорого даже для дворянского сословия, да и выигранные суды отнюдь не гарантировали исполнения судебных решений в отсутствии достаточного количества рабочей силы. Богатые феодалы предпочитали просто переманивать крестьян у феодалов победнее, а восстание Уота Тайлера положило конец попыткам закрепощения крестьян в Британии: после эпидемии «Черной смерти» населения просто было слишком мало, спрос на трудовые ресурсы явно превышал предложение. Внешние угрозы для Британских островов были незначительными, относительная их изоляция не позволяла элитам использовать мобилизацию против внешних сил в качестве рычага, применяемого для ограничения прав низших слоев населения. В итоге власти были вынуждены «пойти навстречу» низшему сословию. Заработки крестьян в наиболее плодородных регионах Англии, а потом и повсеместно, стали расти, жизненный уровень низших сословий населения повышался на глазах.

Кстати, в Восточной Европе чумная пандемия тоже ополовинила число жителей. Однако в условиях маленькой плотности населения, низкой урбанизации и, как следствие, небольшой мобильности жителей, а также постоянной угрозы с Востока (Тамерлан, Османская Империя, до этого – монгольское нашествие, докатившееся до Вены) последствия эпидемии «черной смерти» были совершенно другими. В совокупности сложившиеся условия сформировали предпосылки для более авторитарного поведения элит.

В Империи Габсбургов, Венгрии, на Балканах, в тогдашней Московии власть была более централизованной, чем на Западе Европы, а восточноевропейское дворянство оказалось более сплоченным и последовательно отстаивало общие сословные интересы, поэтому феодалы на Востоке не переманивали работников друг у друга. Для того, чтобы не допустить снижения податей, роста заработков и повышения экономической независимости крестьян, высшие сословия стали юридически закреплять сельскохозяйственных работников на земле, закабалив их еще больше.

В итоге к концу XVI века восточноевропейское крестьянство оказалось в значительно более бесправном положении, чем в Западной Европе, и, возможно, даже в худшей ситуации, нежели в Раннем Средневековье.

2

«Копыто овцы превращает песок в золото» – такая поговорка сложилась в Англии в период правления династии Тюдоров в XVI–XVII веках. «Эпоха огораживания», как еще называют этот этап в истории, затронула Германию, Нидерланды, Францию, но особенно яркий след она оставила на территории современной Великобритании.

Великая эпидемия чумы не просто выкосила львиную долю населения Англии. Она сильно изменила демографический и, как следствие, экономический ландшафт туманного Альбиона. Огромное количество сельскохозяйственных земель было заброшено, многие деревни опустели. Однако (вспомним историю Японии в предыдущей главе) за падением всегда следует взлет, и в XVI – первой половине XVII вв. население Англии возросло более чем в два раза. С ростом населения средневековых городов и деревень росло и благосостояние их жителей.

Резко вырос спрос на зерно (впоследствии и на другие товары, в особенности на шерсть), заброшенные ранее пашни и пастбища были возвращены в хозяйственный оборот. Закономерно возрастало и демографическое напряжение. Средняя величина фермерских участков с каждым поколением становилась все меньше, поля, принадлежавшие ранее общине, межевались на частные участки, которые обносились изгородями во избежание путаницы и конфликтов.

Если детей в семье было слишком много, младшие сыновья зачастую были вынуждены отправляться на поиски лучшей доли в чужие края. Современные британские ученые-исследователи считают, что многие из них становились сквоттерами – захватчиками, самовольно занимавшими чьи-то общинные, опустевшие ранее, земли. Когда местные жители наступали на леса и пустыри и огораживали свои владения, они сгоняли сквоттеров с насиженных мест, а те, в свою очередь, оказывали сопротивление и ломали новые изгороди в знак протеста, хотя огороженная земля никогда этим людям не принадлежала. Иногда к сквоттерам присоединялись и жители соседних небольших деревень, которые ранее пользовались лесом и общинными полями соседей, принявшими решение огородить индивидуальные участки.

Тем временем новые суконные фабрики, активно строившиеся по всей Англии, все больше нуждались в шерсти, и это предопределило многолетний рост цен на нее, ведь устойчивый спрос обеспечивался не только внутренними потребителями, но и внешними, в частности, много английской шерсти экспортировалось в Нидерланды и другие государства континентальной Европы. Выращивание овец ради шерсти стало настоящим «золотым дном» для английской элиты, отдавшей под пастбища все свои пустовавшие угодья, которых после чумной эпидемии в Англии было вполне достаточно. Некоторые сельскохозяйственные земли, особенно неудобно расположенные, не обрабатывались в течение многих десятилетий.

Тем не менее, со временем источник свободных угодий иссяк. Кроме того, во времена зарождения капитализма все было далеко не так просто, как сейчас. Это в XXI веке фабрику по производству сукна можно при желании и некоторой настойчивости организовать почти в любой стране мира. В середине же прошлого тысячелетия понятия «деловой климат» просто не существовало, инфраструктура и транспортные коммуникации находились в зачаточном состоянии, поэтому и суконные мануфактуры появлялись прежде всего в Англии. Правящий королевский дом поощрял предприимчивых фабрикантов, да и рынок сбыта был совсем рядом, не нужно было везти свою продукцию за тридевять земель.

Скоро встал вопрос расширения пастбищ под выпас овец – основного ресурса для производства шерсти. Для этого требовались дополнительные свободные территории, достаточного количества которых у английских феодалов уже не было. Именно крупные лендлорды в основном с большим рвением занимались овцеводством в те времена.

Довольно быстро дворянам пришла в голову мысль занимать под овечьи выпасы общинную землю английских крестьян, прежде всего в тех регионах страны (преимущественно центральных), где рентабельность земледелия была невысока. Под овечьи пастбища стали постепенно занимать крестьянские земли, иногда просто выгоняя несчастных земледельцев с их полей, поджигая и разоряя деревни.

На дорогах страны появилось большое количество бродяг и нищих, многих из которых отправляли на виселицу за бродяжничество. Те, у кого были хоть какие-то сбережения, уплывали в Североамериканские колонии в поисках лучшей доли. Несмотря на то, что современные исследования показали, что вытеснение пастбищами пашен не было массовым, в отличие от процесса межевания общинных земель на частные огороженные участки, «эпоха огораживания» оставила о себе тяжелую память. От нее пострадало много людей, в особенности в центральных английских графствах, где почвы были более приспособлены для выпаса овец, нежели выращивания зерновых.

3

В современном нам мире тоже есть немало примеров кровопролитной борьбы за жизненно важные ресурсы. Так, массовое убийство тутси представителями племен хуту в Руанде в 1994 году считается третьим по масштабу геноцидом второй половины XX века, и уступает только трагедиям в Камбодже (репрессии режима «красных кхмеров» в 1970-х годах) и Бангладеш (этнические чистки, организованные пакистанской армией во время войны за независимость Восточного Пакистана в 1971 г.). По разным оценкам, в результате руандийского конфликта погибло от полумиллиона до 1 млн человек, что составляет не менее 12 % населения страны.

Конечно, со стороны кажется, что у любых исторических событий немалое количество предпосылок и причин, но реальные корни многих проблем, как правило, лежат в плоскости экономики и демографии. Иногда людям просто начинает не хватать ресурсов для поддержания своего привычного уровня жизни или даже для выживания, при том, что, казалось бы, еще недавно все было в норме.

И приведенный пример показывает, насколько быстро люди могут дойти до отчаяния и насилия в условиях падения уровня жизни и беспросветного сокращения «экономического пирога» даже в современном нам мире.

Произошедшие в Руанде события обычно объясняют давней враждой народов хуту и тутси, а также политическим противостоянием, но это скорее следствие, нежели причина. События 1994 года в Руанде, возможно, не произошли бы, если бы не комплекс демографических и экономических причин, а также колоссальная технологическая отсталость местного сельского хозяйства.

Руанда – одна из самых густонаселенных стран мира, слабо затронутая урбанизацией. И в тех районах, где тутси практически не проживали, в 1994 году тоже происходили массовые убийства – хуту убивали других хуту. Современные исследователи приводят статистику, согласно которой только благодаря демографическому давлению, в результате «соседских убийств» без каких-либо этнических мотивов, хуту потеряли 5–10 % своего населения.

Проблема в том, что после провозглашения независимости население Руанды возросло, но в стране продолжали использовать традиционные сельскохозяйственные методы, не модернизируя их и не внедряя более продуктивные виды зерновых культур. Также государство не смогло организовать эффективный импорт продуктов и не ввело контроля рождаемости.

Вместо этого для нужд растущего населения расчистили леса и осушили болота под новые сельскохозяйственные районы, сократили периоды пребывания земли под паром, попытались получить два-три урожая с поля за один год. К 1985 году все пахотные земли в Руанде, за исключением национальных парков, были возделаны. «Мои друзья, посетившие Руанду в 1984 году, наблюдали развитие экологического бедствия, – пишет уже известный нам американский исследователь и популяризатор науки Д. Даймонд. – Вся страна напоминала огород и банановую плантацию. Крутые холмы были возделаны до самых вершин. Не применялись даже элементарные меры, способные свести к минимуму эрозию почвы (например, террасирование, контурная вспашка, сохранение земли, вспаханной под пар). В результате почва во многих местах поражена эрозией, и реки несут тяжелые массы грязи… Вырубка лесов привела к высыханию рек и неравномерному выпадению осадков. В конце 1980-х годов снова возникла угроза голода».