Страница 1 из 6
Арданское лето и в горах лето, а уж на равнине, где зеленые тэрские рощи перемежаются столь же зелеными тэрскими лугами, да полно речек и озер, оно словно кушанье на королевском столе – и на вид ясно, что вкус чудесный, от аромата опьянеть не мудрено, а уж если доведется поднести к устам, лизнуть, а то и откусить малую толику, никогда не забудешь вкуса, захлебнешься от сладости со свежестью пополам, а придется отправиться куда подальше, будешь оборачиваться и шептать как помешанный – лето, лето, лето, мать твою…
Понятное дело, Ардана – край обширный, три тысячи лиг можно отмерить, что с севера на юг, что с востока на запад и это еще и без гор, да и мест благословенных в Ардане полно, но Тэра есть Тэра. Сердце Арданы, голос ее и твердый взгляд. Край благодати и милости. Мякотка, как говаривали, потирая привыкшие к деньгам ладони, арданские купцы, вступая в пределы самого вольного арданского королевства, которое, тем не менее, не только не казалось мягким, но и отчего-то не разваливалось на части и вполне себе богатело и становилось все сильнее с каждым годом и с каждым новым королем, что сменяли друг друга не по ухищрениям и коварству, а согласно династического наследования и строго распорядка.
А ведь случались на этой земле и страшные времена. Одна тысяча двести семьдесят восемь лет минуло с того дня, как обрушилась Черная башня в стольном Тэре, погребя под собой ужасного правителя, что едва не вовлек в огненную напасть всю Ардану. Важной была та погибель, если уж новое летоисчисление с нее ведется, хотя и не обошлось в той давней истории без святого мученика Нэйфа, да раскинется его благословение надо всей этой землей.
Да только что такое для нынешнего арданца тысяча лет, если он и прошлое лето едва помнит? Вы бы еще спросили у него, что случилось десять или двадцать тысяч лет назад. Спора нет, каждый год боли и муки этой земли принят к учету в книгохранилищах Храма Присутствия или Храма Святого Нэйфа, да только кто читает те свитки? Да и зачем обычному арданцу эти хлопоты в благости и неге? К чему помнить вкус пива из прошлогодней кружки, если нынешняя у губ? Пей, счастливый или горемычный обыватель, лето через край, утирай губы, делай новый глоток, обливайся и пропитывайся этим летом с головы до пят, на весь год его должно хватить, точно до следующего лета, лишь бы боги не поскупились и повторили и это солнце, и этот теплый ветер, и эту зелень вокруг, и, что главное, мир и спокойствие. Дорогого стоят, но не оценишь, пока не утратишь. Придет время, каждый счастливый миг вспомнишь, еще завоешь от тоски и невозможности их вернуть. А пока… лето.
Худощавый и крепкий, скорее молодой, чем старый путник, хотя и уже далеко не юнец, вошел в пределы срединного тэрского городка с юга. Вошел точно в середине лета и почти точно в полдень – за час или за два до того знойного мига, когда солнце почти полностью подъест тени лошадей, повозок, шатров и навесов на главном крестьянском рынке королевства, что занимал всю центральную площадь Фатача. Вошел припорошенный пылью и слегка вымотанный дальней дорогой, во всяком случае, сапоги его были стоптаны, и пыль развеивалась из дыр под их носами при каждом шаге. Одежда его была черной, что никак не располагало к долгой дороге под палящим солнцем, но выкрашенный охрой деревянный диск на груди путника разрешал и эту несуразность; служителю Храма Присутствия выбирать одежду не приходилось: и черная сутана с капюшоном из тяжелого сукна, и такие же черные порты, и те же сапоги с коротким голенищем – все это было видано и перевидано тысячи раз и не возбуждало излишнего любопытства. Святой братии от двух главных храмов Арданы и множества храмов поменьше немало бродило по тэрским дорогам.
Другое было удивительным. Уставший священник вел под уздцы черного как смоль жеребца, на котором не было ни седла, ни какой-нибудь сбруи, кроме накинутой на голову узды, и опирался при ходьбе о землю затейливым посохом или из черного дерева, или выморенного в черный цвет. И на то, и на другое можно было бы и не обратить внимания, но лошадь была столь хороша, что за нее даже не слишком ушлый купец легко бы выторговал целый табун неприхотливых и незаменимых в крестьянском ремесле снокских лошадок, а посох был так искусно покрыт медью, особенно у навершия и у пятки, что казалось, будто лучшие тэрские ювелиры трудились над ним. Правда, самая его середина была еще и опоясана серебряной застежкой, словно древнюю деревяшку кто-то переломил однажды, но по всему выходило, что сей ущерб никак не умалил ее ценности. Об этом или о чем-то похожем думал всякий зевака, что попадался на пути путника, пока тот пробирался по сельским улицам не такого уж маленького города, пусть даже дома выше двух этажей в нем были редкостью, но мысли эти были недолгими. Стоило тому или иному праздному бродяге разминуться с загадочным встречным, как горожанин по непонятной причине тут же забывал о странном зрелище и только какое-то время недоуменно морщился и подергивал головой, словно пытался вспомнить о каком-то важном деле, существо которого вроде бы мелькнуло в ворохе хлопот, но тут же развеялось без остатка. Между тем путник уверенно пробирался к городскому рынку и как будто вполголоса разговаривал с идущей за ним лошадью, хотя та, вроде бы, вовсе не участвовала в беседе, или говорил еще с кем-то, конечно, если не беседовал сам с собой по причине сумасшествия или какого-то каприза. Во всяком случае, если бы какой ловкий фатачский пройдоха осмелился подобраться поближе к незнакомцу, да сумел разобрать его негромкую речь, вряд ли бы он что-нибудь понял, поскольку собеседник странного храмовника был не только невидим, но и неслышим.
– Да, ваше всемогущество, – негромко говорил путник. – Нет, о месте во главе круга я не радею. Не по чину мне вожделеть стезю, по которой идут те, кто сильнее и мудрее меня. Да, я буду выполнять все, что мне велено, без сомнений на любом месте, забота о колыбели и об очаге не менее важна, чем круг. Лишь одно меня тревожит, стоит ли тратить накопленные за долгие годы силы для этого обряда? Когда еще мы сможем внимать вашей мудрости, неужели останемся без присмотра? Что нам эти маола из Фоскада? Может, когда-то они и были вашей гвардией, но те времена давно минули. Неужели мы сами не можем разобраться с убогими…
На этом месте собственного говора путник как будто споткнулся, побледнел, видно слышимый только ему ответ был жестким, во всяком случае словно судорога скрутила его руки, посох зазвенел, волочась за путником по мостовой Фатача, жеребец недовольно замотал головой, но храмовник уже тряс головой, слизывая выступившую из носа кровь и, слегка заикаясь, цедил вполголоса:
– Да, ваше всемогущество. Слушаю и повинуюсь. Ясность высших сил мира сего не должна быть очевидной для слабых. Нет ничего важнее явлений частей и слуг твоих, и прочие слуги, что служили тебе прежде, должны вернуться к прежней службе или перейти в стан твоих врагов с наибольшим ущербом для себя. Все понял, а если чего не понял, Олс благословенный словно старший брат или мудрый отец наставит и разъяснит. Все понял, ваше всемогущество, все понял. Слушаю и повинуюсь.
В странном храмовнике не было и тени подобострастия, хотя тот, с кем он говорил, судя по тону служителя храма, мог уничтожить его одним своим невидимым дуновением. Нет, храмовник словно претерпевал муки, к которым готовился всю свою жизнь, хотя, кажется, пережил их немало, поскольку в распущенном вороте сутаны, все же жара донимала его, из-под тонкой камизы проглядывали страшные шрамы, как будто однажды ему пришлось пройти через огонь. Сохраняя достоинство даже через боль, путник затвержено повторял что-то о высокой чести и полном повиновении до того самого мига, в который подошел к южным воротам ярмарки и с поклоном показал старшине фатачского дозора дорожный ярлык и купчее уведомление на право продажи лошади.
– Нэмхэйд, – с трудом разобрал буквицы на полоске пергамента стражник и с восхищением прищурился. – Это чего же Храм Присутствия распродает такую красоту? И почему здесь, а не в Тэре? Пожалуй, тут и мошны под такой товар не найдется.
– Другое дело у меня здесь, – спокойно ответил путник, глядя в глаза стражнику. – Но о нем я говорить не могу.
– Все у вас так в храме, – хмыкнул стражник, возвращая ярлык. – Таинства разные. Службы. А у нас здесь просто. Привел товар, продавай. А не хочешь продавать, проваливай. Мне все равно, конечно, а у тебя язык отвалится отбрехиваться.
– Я ненадолго, – холодно улыбнулся путник. – Не отвалится.
– Я присмотрю за тобой, – пообещал стражник. – Только ты умойся, кровь у тебя под носом, от жары наверное. Смотри, солнце в эту пору палит нещадно. Да, если сторгуешь лошадку, все одно без торгового сбора не выйдешь с ярмарки.
– Нет, – помотал головой путник. – Ты меня и не вспомнишь.
– У меня хорошая память, – засмеялся стражник, но путник уже прошел через ворота и смешался с толпой.
Народу было на торжище немало, хотя основная торговля обычно случалась по осени, к уборочной и первому обмолоту, но и теперь торговые ряды не страдали от скудости. Овощей и фруктов, во всяком случае, было полно, и между рядами бродили не только фатачские хозяйки с корзинами, но и хозяева окрестных ферм, самое время было прикупить инструмент, прицениться к семенам на следующий сезон да и просто перекинуться словом с дружками и соседями. Путник с красавцем конем в поводу заставлял их с восхищением замирать на месте, но едва различимое сквозь ярмарочный гомон постукивание посоха по заплеванным камням рыночной площади словно сдерживало их от пустобольства, вряд ли в кошельках даже всех рыночных торговцев скопом имелась и половина стоимости этого жеребца. Тем временем путник добрался до середины площади, остановился неподалеку от торговца семечками, рассыпающего их берестяным кубком по кулькам и мальчишеским карманам за медные гроши, и опустился на колени, смахивая пыль с черного камня, что был частью мостовой, хотя и превосходил размером окружающие булыжники в несколько раз.
– Обронил что или камешек приглянулся? – засмеялся торговец. – Не выковырнешь, пытались уже. Он, похоже на пару локтей в землю уходит, если не больше. Плита, наверное, была могильная когда-то. Или еще какая пакость. Не стоит и корячиться. У камнерезов тебе любую плитку за гроши подберут. А за такого коня и дом из нее построят.
– Замолчи, – щелкнул пальцами путник, и торговец заткнулся тут же. Остекленел взором, замер, опершись коленями о мешок, уронил внутрь него кубок.
– Пяти хватит, – еле различимым шелестом пронеслось над ярмарочной площадью или же сам путник прошептал что-то услышанное только им, но странный черный посох поднялся на локоть от мостовой и с едва различимым звоном коснулся черного камня, после чего словно безмолвие окутало и путника, и его жеребца, и ближнего торговца, и мальчишку, замершего у мешка с семечками, и дородную фатачскую хозяйку с корзиной со снедью, и то ли нищего, то ли прощелыгу, с воровским умыслом волочащегося за этой хозяйкой, и широкоплечего седобородого деда с уздечкой в руках и седлом подмышкой, что явно собирался прицениться к черному жеребцу. Окутало и встало едва различимой мутной стеной, поднялось посередине площади невидимой башней, разом отвратив взоры и от черной лошади, и от храмовника, и от торговца семечками, и от всех, кто оказался внутри этой башни, словно не было их на этом месте секунду назад.
– Сам не свернись, – прошептал храмовник, повторяя только ему слышимые слова, мгновение разглядывал собственные ладони, затем прикоснулся к лицу, подхватил потеки крови под носом и размазал их по скулам.
– Не медли, – сказал он через секунду, прошептал еще что-то совсем уж неслышное, вытащил из-за пояса короткий нож с черным диском на гарде, прикоснулся к нему губами, приложил его ко лбу, затем потянул к себе лошадь и внезапно ударил ее ножом в горло. Ударил сильно. Так сильно, что кулак его со стиснутой в нем рукоятью ножа почти скрылся в плоти животного, которое захрипело, рванулось было куда-то вверх и в сторону, но тут же замерло и упало на колени, едва не придавив храмовника. Он отшатнулся и посмотрел сначала на руку, со стиснутым в ней ножом, на которой не было и следов крови, а потом на жеребца. Тот истаивал.
Головы у него уже не было. Она словно исчезла в страшной ране, в черном пятне, в которое та обратилась, вывернулась наизнанку в невидимое ничто, и теперь в этом же пятне исчезала и прочая плоть лошади – ее лоснящаяся на жаре шкура, могучие плечи, ноги, спина, круп, хвост. И вслед за ними в ней же исчез и торговец семечками, и мальчишка, и хозяйка, и ярмарочный вор, и старик, и исчезло бы как будто все, если бы это черное пятно – рана не захлопнулось и не исчезло. Или же не ушло в черным камень.
Храмовник опустился на колени, прикоснулся к камню и тут же отдернул руку, поскольку камень оказался горячим.
– Дело сделано, – сказал он, поднялся, отряхнул пыль с коленей, щелкнул пальцами, стирая мутную башню, и скрылся в толпе.
В тот же самый день и час, через мгновение или через минуту после совершения странного обряда в центре ярмарочной площади Фатача более чем в двух сотнях лиг на северо-запад у небольшого острога на краю Бейнского леса, что охранял древнюю заброшенную дорогу, пронзающую страшный лес точно посередине, стражник почувствовал холод, облизавший его лицо. Словно в самое полуденное пекло долетел ледяной выдох с дальнего севера и отвесил ему пощечину. В следующее мгновение этот холод пронзил по древней дороге весь Бейнский лес, заставив в ужасе пригнуться и прижаться к затянутым мхом камням пересекающую заброшенный путь свору волков-имни.
На Бейнской заветри, которой заканчивалась заброшенная дорога, холод обрел силу и резким порывом сбил с ног молодого кузнеца, который вздумал возобновить кузницу на месте уже старого пепелища.
Затем холод покрыл рябью плес Курсы под Бейнской заветрью и унесся по северному тракту к Бейну.
На окраине руин великого города он уже напоминал сгусток черного дыма. Через сотню лиг показался бы черным полотнищем. А еще через четыре сотни лиг, в дальнем краю, куда не забредают ни купцы, ни странники, у древних башен Фоскада, укрывающего от незваных гостей благословенную долину маола, был черным всадником.
У начала длинной лестницы, сложенной из белого камня, что поднималась к трем башням, перекрывающим вход в долину, и длинной дороги, петляющей по горному склону вдоль нее, всадник спешился и, сбросив на плечи капюшон черной сутаны, оказавшись тем самым продавцом семечек, стал подниматься по ступеням. Их было пять сотен до главных ворот и двух изваяний причудливых имни – с оскаленными пастями, звериными лапами, колючими гребнями и драконьими хвостами, стоявших справа и слева от чеканных створок, но добравшись до самого верха торговец даже не смахнул со лба пот. Между изваяниями, каждое из которых превышало рост человека в два раза, стояли пять стражников, потребовавших у торговца назвать свое имя и показать подорожную, но торговец не произнес в ответ ни слова. Он пошел на них с голыми руками, а когда они обнажили мечи, схватился в рукопашную, отнял меч у одного из них и убил всех, но будучи израненным, не упал, истекая кровью, а обратился в мальчишку, что замер полчаса или час назад у мешка с семечками на рынке Фатача и, окунув руки в кровь, с трудом дотянулся до морд застывших словно перед прыжком изваяний и вымазал им клыки.
В крепостном дворе, что начинался за воротами, мальчишку, который волочил за собой меч, посекли стрелами, но, обратившись в фатачскую хозяйку и приняв в себя еще с десяток стрел, он добрался до внутреннего бастиона и поднялся на его площадку уже в виде ярмарочного вора, где срубил всех защитников крепости, несмотря на то, что многие из них слыли искуснейшими меченосцами Арданы. В главное хранилище Фоскада заходил уже седобородый дед. Там его ждали двадцать лучших воинов во главе с худом стариком, облаченным в посеребренный доспех, совпадающий цветом с цветом его седых волос. В руке старик держал небольшой резной жезл, украшенный рубинами и большим бриллиантом вместо навершия.
– Бесполезно, – проскрипел старик. – Здесь был этот выскочка Нэмхэйд, был Олс, верный слуга Дайреда, был, прикрываясь тенью своего ножа, его отзвук Экрас. Фоскад ответил каждому одно и то же: маола больше не гвардия Дайреда. Мы не враги этой земле. Кто ты? Чего ты хочешь?
– Маола больше не гвардия Дайреда? – удивился дед, отбросил меч, полез за пазуху и извлек оттуда черный свиток, увидев который, старик с жезлом побледнел до цвета собственных седин. – А что тогда делать с этим?
Дед развернул свиток, прищурился, водя пальцем по алым буквицам, и с хохотком прочитал:
– «А если мы нарушим нашу клятву, пусть наши жилища обрушатся на наши головы, пусть наши источники наполнятся ядом, пусть наши нивы сгорят, пусть наши заклятья обернутся против нас, а мы сами будем прокляты».
– Это клятва не действует! – закричал старик. – Та война окончена тысячи лет назад. Даже по закону тридцати трех колен мы уже разменяли это родство! Мы не в ответе за далеких предков!
– Неужели? – удивился дед. – А как же ты, Арса? Или ты не исчислял своих предков? Ты и есть тридцать третье колено от последнего главы гвардии. Пусть даже и сжимаешь в руке жезл с фальшивым камнем. Долголетие твоего рода сыграло с тобой плохую шутку, приятель. Тридцать три поколения людской род может разменять и за семь сотен лет, и даже быстрее. Но ведь ты маола. Забыл? За твоей спиной тысячи лет.
– Кто ты? – замер старик.
– Какая разница? – спросил дед, поднимая над головой свиток. – Так что делать с этим?
– Мы не враги этой земле, – повторил старик, не выпуская из руки жезла и с трудом вынимая другой рукой меч из ножен.
– В третий раз спрашиваю, – устало покачал головой дед, глядя, как окружающие старика воины тоже обнажают мечи, – что мне делать с этим?
– Ты ничего не сделаешь с нами, даже если весь Черный круг заявится сюда, – крикнул старик. – Этот жезл силен даже без камня воды! Будь ты даже самим Дайредом! У тебя нет здесь силы! А твои стражи без камня воды ничто!
– Не совсем, – вздохнул дед. – Хотя бы на полчаса их хватит и без камня. Вам ведь больше и не надо? Маола ведь стали уже не те? Так что мне делать с этим?
– Вот наш ответ! – поднял над головой меч старик и в тот же миг за его спиной щелкнул самострел и стрела пронзила сердце деда.
Но тот не упал. Тот, кто спешился у начала белой лестницы, кто только что был торговцем, мальчишкой, хозяйкой, вором, дедом, не упал. Он обратился в высокого молодого воина, который по-прежнему держал над головой свиток. Воин сокрушенно покачал головой.
– Когда уже вы научитесь… Если бы эта стрела убила Арсу, я бы ведь и в самом деле ушел отсюда не солоно хлебавши. Ну, скорее всего, ушел бы. Наверное… А так-то…
– Дайред? – сдавленно вскрикнул старик.
– Почти, – ответил воин, и вслед за этим свиток над его головой вспыхнул, и почти сразу переломился, рассыпался пеплом жезл в руке старика и тот, воя от боли, начал складываться в кучу истлевающей плоти, и воины с обнаженными мечами попятились к дальней стене, потому как откуда-то снаружи донесся треск и грохот, и истошные крики, и пыль посыпалась с перекрытий.
– Измельчали маола, – с презрением произнес воин и, прежде чем рассеяться дымным вихрем, добавил. – Даже ваш жезл оказался поддельным. Что ж. Дальше я уже буду говорить с каждым по отдельности. Может быть…
И вслед за воином рассеялся вихрем оставленный у начала лестницы черный конь.
А два оживших стража Фоскада между тем рушили древний замок. Источники долины уже были наполнены ядом. Нивы занимались пламенем. У древних чудовищ было меньше часа, до того как они должны были рассыпаться в прах. Но они успевали.
Осень едва перевалила через неделю, но успела все переиначить. Остудила вечера и ночи, заострила тени, обесцветила луг и небо, присыпала лес желтым и раскрасила лишайники на скалах вокруг Приюта Окаянных в красный цвет. Лишь с солнцем пока не сладила, поэтому, когда утреннее светило нащупывало лучами башни Стеблей с их лицевой стороны, в Медвежьем урочище оживало сонное лето. Из домика возле перехода к крепостным воротам выбирался седой старик Тид и, чтобы не упустить ни единого полагающегося ему солнечного луча, усаживался на скамейку, что была устроена с восточной стороны жилища. В лиге от его домика, торопясь подвести под крышу новый скотный двор, стучали топорами расторопные слайбы, и Тид щурился, пытаясь разглядеть, ладно ли у них идут дела.
Ближе к полудню солнце уже вовсю прожаривало верхние ярусы Приюта Окаянных, на которых, то и дело припадая глазом к подзорной машине, маялся седой стражник Айран, а после полудня постепенно переносило остатки лета в крепостной двор. По случаю свободного дня там раздавались шум, гам, визг и творилась свойственная этим звукам всяческая суета. Возле забитых в каменную твердь крепостного двора четырех столбов с закрепленными на них корзинами шла яростная игра в два мяча, (хотя мяч для облегчения судейства над головами взлетал один), тут же через веревку прыгали девчонки и гонялись друг за другом, стараясь «осалить», – мальчишки.
Чуть в стороне – на плите, служащей основанием гранитной вазы, что возвышалась в самом центре крепостного двора, а точнее на прилаженной сверху широкой доске, – жмурился солнцу толстый рыжий кот. В паре локтей от него, обхватив плечи, сидел худой черноволосый мальчишка с длинным носом, которого звали Тисом. Лет ему было всего одиннадцать, но всякий дал бы ему на пару тяжелых лет больше. Наверное потому, что вид он имел бледный и изнуренный, словно только что встал на ноги после тяжелой болезни, что в общем-то как раз так и было. И за плечи он держался по той же самой причине, даже горячее осеннее солнце не могло выгнать из его худого тела судорожного озноба.
– Сейчас-сейчас, – прошептала одна из трех подкравшихся к Тису со спины девчонок – темноволосая, как и вся троица, соорудившая из своих локонов две тугих косы, отчего ее широко открытые глаза казались еще больше, и вдруг пробасила. – Кто это?
– Дина, конечно, – угадал Тис, ощупывая закрывшие ему глаза пальцы второй девчонки из троицы – темноглазой разбойницы с острым носом и стянутыми в упругий хвост роскошными черными кудрями. – Хотя голос был Йоры. Как дела? Опять ходили на среднюю башню?
– И опять ничего не проглядели, – вздохнула Дина, беря кота на руки и садясь рядом с Тисом. – Нет там ничего. Просто камень и все. Или мы слепые и глухие. Кстати! Как ты нас всегда угадываешь? Пальцы у нас одинаковые, даже пахнут они одинаково. Специально одну и ту же карамель сосали и пальцы облизывали. Или у тебя глаза на затылке?
– Я же тебе объясняла, – улыбнулась третья, тоже черноволосая, но чуть смугловатая и как будто старшая среди троицы, хотя в уголках рта у нее таилось хулиганства больше, чем у всех собравшихся у каменной вазы вместе взятых. – Спутать невозможно. Дело не в запахе и не в схожести пальцев. Это как… твоя суть. То лицо, что внутри тебя. Его же не подделаешь.
– И Тис это видит? – заинтересовалась Дина. – И ты, Гаота, ведь тоже это видишь?
– У каждого свои таланты, – заметила Гаота.
– Вот демон, – стиснула кулаки Дина. – Вот бы и мне так видеть любую суть.
– Не дай бог, – хихикнула Йора, – ты так и замуж-то никогда не выйдешь. Мало ли чего в избраннике высмотришь? Идеальных людей нет.
– Больно хотелось замуж, – скривилась Дина. – Во-первых, мне еще только одиннадцать лет. Рано мне еще замуж. А во-вторых, главное, чтобы он сам во мне ничего не высмотрел, а я-то уж как-нибудь справлюсь с его недостатками.
– Пайсина говорит, что самая большая ошибка, это пытаться переделать человека, – заметила Гаота.
– А что же она сама делает? – не поняла Йора. – Она же учитель!
– Она не об этом, – покачала головой Гаота, подошла к Тису и положила ему руки на плечи. – Она о любви. Правда, до конца я так и не поняла. Странная она стала как будто. То говорит, что того, кого любишь, нельзя переделывать, то говорит, что когда любишь, не видишь недостатков. Как-то это все не сходится.
– Не стоит, Гаота, – мотнул головой Тис, поежившись от прикосновения девчонки. – Ты устанешь, а я через пару часов вновь буду трястись от озноба. Это же не болезнь. Сейчас Джор принесет горячий ягодный отвар с медом и пару пирожков. А может и не пару. Всем хватит.
– Я лучше знаю, стоит или не стоит, – поджала губы Гаота и закрыла глаза. – Я просто должна понять…
Она и в самом деле не могла понять, что происходит с их приятелем. Того темного клубка, который Гаота разглядела в нем при первой встрече, теперь не было. В Тисе теперь как будто вообще ничего не было. Он был выскобленной вазой. Выскобленной до крови на внутренних стенках. Гаота снова и снова пыталась проглядеть его изнутри, но не видела ничего. Вот только невидимая рана, оставшаяся от вырванной из Тиса чужеродной силы, не затягивалась. И на пальцах у нее всякий раз оставалось что-то вроде прозрачной пленки.
Гаота зажмурилась и потрясла руками. Нет, вроде бы показалось. Тем более, что она прикасалась ладонями к одежде.
– Ну? – спросил Тис. – Спасибо, что не пыталась наполнить меня силой. Что ты разглядела?
– Ничего, – с огорчением надула губы Гаота и присела с другой стороны от Тиса. – Сам-то что чувствуешь? Неужели не было облегчения, когда избавился от той тяжести?
– Разве я говорил, что то ощущение было тяжестью? – удивился Тис. – Оно было дикой болью и огромной силой одновременно. Или ее соблазном. Я радовался, что избавился от боли. И теперь радуюсь. А силой… Силой я все равно бы не воспользовался. Той силой. То, чем я воспользовался во всей этой истории, было моим, не влитым в меня кем-то. Но сейчас и этого нет. Я как будто отравлен. Кто-то словно вливает в меня яд. По одной капле каждый день. Чтобы я не умер, но и не жил. Или чтобы умирал долго и медленно.
– Но я ничего не вижу! – в отчаянии воскликнула Гаота. – Я даже хулиганку Глойну вижу, когда она становится невидимой для всех остальных. Я должна видеть! Но я не вижу…
– Неправда! – раздался веселый голос и возле Гаоты словно соткалась из воздуха маленькая, но очень озорная девчонка. – И вовсе не всегда ты меня видишь!
– Только тебя тут не хватало, – хором произнесли Дина и Йора.
– Я тоже не вижу того, что со мной, – поежился Тис. – Знаешь, иногда мне кажется, что я не на то смотрю. И эта ерунда у меня перед глазами, а я просто не обращаю на нее внимания. И все равно сейчас мне куда легче, чем раньше. Это лучше, чем та боль. Возможно, мне просто нужно больше времени. Или найти в себе силы и возобновить утренние пробежки. Правда, кое-кто все-таки что-то видит. Или чувствует. Дина, дай-ка мне Брайдика.
Тис повернулся к Йоре, наклонился и подхватил мурчащего кота, который словно по инерции еще мурчал секунду, но затих, как только оказался в воздухе, а когда Тис опустил его к себе на колени, расширил глаза, прижал уши, оскалил клыки, зашипел, вырвался из рук и, подняв хвост трубой, побежал в сторону дома учеников.
– Ты его ущипнул, что ли, Тис? – удивилась Глойна.
– С ума сойти! – воскликнула Йора. – Такого точно никогда не было!
– Ну почему же? – пожала плечами Дина. – На Мисарту он тоже раньше шипел. И на Йоку как-то шипел. И на Флича. Даже на добряка Грана. А уж Бейда он вообще не выносит. Это как в любви. Кто-то нравится, а кто-то нет. И объяснить это невозможно.
– Получается, что Тиса наш Брайдик разлюбил? – спросила Гаота.
– Эй! – донесся голос еще одного подростка, ровесника засевшей у каменной вазы пятерки, не считая, конечно, Глойну. – Что это Брайдик от вас убежал? За хвост дергали? Он этого не любит! А я как знал, что вы тут соберетесь. Чашек, правда, всего две, зато ягодного отвара целый кувшин. И меда я тоже не пожалел. И пирожков принес на всю компанию. И даже с запасом!
– Джор! – с досадой нахмурилась Йора. – Обед же был только час назад!
– А то я не знаю, – поставил около вазы кувшин и похлопал себя по животу мальчишка с добрым и как будто чересчур доверчивым лицом. – Или ты боишься выиграть конкурс на самую толстенькую подругу Гаоты?
– Если что, я этом конкурсе тоже участвую, – засмеялась Гаота. – И претендую на первое место. Отвара я могу подождать, а пирожок хочу получить немедленно.
– И я! – пискнула Глойна.
– Сейчас, – засуетился Джор. – Но сначала и отвар, и пирожок Тису. Кажется, его снова бьет озноб. Надо было одеяло принести.
– И подушку, – обхватил плечи руками Тис. – Вот будет пример для новеньких.
– Держи, – протянул Тису чашку и пирожок Джор. – Вторую чашку я собирался дать самой худенькой из троих. И самый большой пирожок тоже ей. Но, появились новые участники. Внимание! В конкурсе выигрывает… Глойна!
– Наконец-то, – расплылась в улыбке Глойна.
– А ведь могла бы выиграть и Дина, – заметил Джор. – Но эти прожорливые невидимки…
– А будете обзываться, – пообещала Глойна, – я опять стану невидимой, и вы будете видеть, как я жую и глотаю. Вредину Фаолу вчера вырвало.
– Ой, – испугался Джор.
– А ты неплохой парень, – заметила Дина. – Надо будет к тебе присмотреться!
– Я ослышалась? – хихикнула Йора. – Кому-то, кажется, еще только одиннадцать лет!
– А ему разве больше? – парировала Дина.
– Вы о чем это? – начал краснеть Джор.
– Ты сам-то присматривался к Тису? – спросила Гаота Джора. – Ничего не видишь?
– Что я могу увидеть, если даже ты так ничего и не рассмотрела? – вздохнул Джор. – Может быть, и увидел бы, если бы Тис расплел мои ветви, но боюсь этого. Снова начнут мертвецы мерещиться по углам. Нет, я знаю, что они мне не мерещатся, что замок на самом деле наполнен тенями героев, но… не хочу. Но на Тиса я смотрел…
– И что? – не унималась Гаота.
– Он какой-то мутный, – откусил сразу половину пирожка Джор. – Не как раньше. Словно в тумане. Или в этом…
– В саване, – подсказал Тис. – Кстати, именно это я и чувствую. И запах тлена мерещится неотступно.
– А что Гантанас? – спросила Йора.
– Гантанас занят, – пожал плечами Тис. – Причем чем-то очень важным. Да и вернулся он только сегодня. И с ним Брайдем.
– Через полчаса общий сбор, – напомнила Дина, с наслаждением уплетая свой пирожок. – Но он пройдет почему-то в лесу Орианта. Глойна, дай-ка глотнуть из твоей чашки, пока я не подавилась от жадности.
– Ты не знаешь, разве? – удивился Джор. – Тело Спрая привезли. Его собираются похоронить там. И посадить над его могилой молодой кедр. Весь лес Орианта высажен так.
Гаота замерла. Как она могла забыть? Точнее, как она могла не догадаться, что это был за сверток, который вчера несли стражники через четыре предела? Ну точно, Скин, Купан и Киуин и ездили за телом. Самые близкие друзья светловолосого воина с голубыми глазами, светлой шевелюрой и правильными чертами лица. Пожалуй, среди взрослых он был третьим объектом девичьего обожания. Сразу после Юайса и Роута.
– Известно, как он погиб? – спросила Йора.
– Присутствовали только Гран и Йока, – пожал плечами Джор. – Там же была еще и Мисарта, но она ничего не помнит. Йока, кстати, тоже ничего рассказать не может. Хила говорит, что Мисарту зацепило, как и Спрая, но вскользь. Неопасно. Вышибло час жизни из головы, да слегка лицо опалило. Она сейчас как раз в той комнате, где Тис лежал. Но, наверное, выберется через пару дней. А Флича вообще там не было, они как раз за ним ехали.
– Повтори еще раз, – отставил чашку в сторону Тис. – Где это произошло?
– Ну, я ж с чужих слов, – почесал затылок Джор. – Синай при мне рассказывал Уинеру. Да и он ведь не был свидетелем, тоже передавал слова Грана, наверное. Они же так и отправлялись на каникулы. Гран, Спрай, как охранник, и трое учеников. Флич, Мисарта и Йока. Вы же сами знаете!
– Повтори, – попросил Тис, с трудом удерживая бьющий его озноб.
– Да пожалуйста, – хмыкнул Джор. – Гран ехал в Труар к брату, заодно и вызвался присмотреть за Фличем, Йокой и Мисартой. Флич из деревни под Корклой, это недалеко от Труара. А Йока из самого Труара. Там у нее родители. И брат Грана тоже из Труара. А родители Мисарты из Тимпала, но они уехали куда-то в Нечи. Это далеко.
– Я знаю, – прошептала Гаота.
Сейчас ей самой казалось, что ее начинает бить озноб.
– Ну и все, – пожал плечами Джор. – Оставили Флича в его деревне, добрались до Труара. Там Йоку и Мисарту встретили родители Йоки, Гран их передал с рук на руки, можно сказать. Спрая те тоже приютили, у них там большой дом. Гран уехал к брату. А через две или три недели, как было уговорено, вернулся за девчонками. Ну, наверное, где-то те наследили, сболтнули, что они из Стеблей. Или просто напоролись на какого-то колдуна, который подбирает себе молодую поросль в ученики.
– Черный Круг набирает молодую поросль, – прошептал Тис.
– Может и Черный Круг, – помрачнел Джор. – Они немного не доехали до деревни Флича. Уже сады были видны. Мисарта отстала, у нее лошадь закапризничала, и Спрай вернулся за ней. Ну, тут их и настигли. Гран говорит, что было три всадника, один из них – сильный колдун. Спрай почувствовал неладное, якобы вскинул одной рукой Мисарту на свою лошадь и шлепнул ее по крупу. Я про лошадь, конечно. Ну и преградил дорогу этим… Гран почувствовал опасность, помчался обратно, но не успел. Воины сразу стали разворачиваться, а колдун совершил какое-то колдовство, и Спрай упал замертво, а Мисарта, которая успела отъехать на полсотни шагов, только с лошади упала. Сильно ушиблась, кстати. Ну, а дальше все ясно. Эти трое развернулись и убрались восвояси. Гран же сильный маг. Ну, говорят все так.
– Почему же тогда у Мисарты лицо опалено? – спросила Гаота. – Почему не спина?
– А я откуда знаю? – пожал плечами Джор. – Может, обернулась?
Джор замолчал. На игровой площадке все так же шумели дети, лица овевал теплый осенний ветер, но здесь – у каменной вазы – повисла тишина. Глойна сдвинула брови, засопела, сунула чашку в руки Дине и исчезла.
– Как он умер? – спросила Дина.
– Паралич, – сказал Джор. – Не знаю, что за магия, но Гран говорит, что паралич. Все сразу встало – сердце, легкие, все. Гран попытался снять заклятье, привести Спрая в чувство, но у того хлынула кровь изо рта. Сердце стало хрупким, как скорлупа. Лопнуло.
– Как они довезли тело? – спросил Тис.
– Ну, наверное, применили какое-то колдовство? – предположил Джор.
– Ни Скин, ни Купан, ни Киуин – не обучены магии, – заметил Тис.
– Значит, колдовство применил Гран, – нахмурился Джор. – Откуда я знаю!
– Я слышала, что они оставили тело на льду в погребе у соседей родителей Флича, – поежилась Йора. – А там уж… Есть много средств, чтобы не дать тлену взяться за тело. И это не обязательно колдовство. Что тебя беспокоит?
– Все, – пробормотал Тис. – Не могу объяснить, но все. Я бы всех расспросил. Родителей Йоки, саму Йоку, Грана, его брата, Флича, родителей Флича, соседей, Мисарту, родителей Мисарты, всех. Побывал бы на месте, где это случилось.
– И что бы ты узнал? – скривился Джор. – Половины этих людей не было на месте. А родители Мисарты вообще в Нечи. Что бы это тебе дало?
– Что-нибудь, – ответил Тис. – Или ты предпочитаешь искать потерянное на свету?
– Я предпочитаю не попадать в такую беду, – пробурчал Джор.
– Не все в нашей воле, – задумалась Гаота и посмотрела на Тиса. – А ведь я согласна. И это хорошая задача для всех нас на ближайшие дни. Понятно, что почти все перечисленные слишком далеки от нас, но хотя бы Гран, Йока и Мисарта здесь.
– Скажи еще, что и их лошади, – засмеялся Джор.
– И их лошади тоже, – серьезно сказала Гаота. – Спасибо за подсказку. Надеюсь, Капалла мне поможет.
– Нам поможет, – твердо сказала Дина.
– Именно! – поднялась Йока и вдруг побледнела. – Несут!
Они вышли из проездного двора, и Гаота сразу поняла, что тело лежало в караулке. Спрая, завернутого в светло-серую ткань, несли стражники Киуин, Купан, Скин и Крэйн. На верхней площадке средней башни застыл с поднятой над головой рукой Айран. Точно с таким же жестом замерли у выхода из караулки и Домхан с Крайсой. Они оставались на посту. За несущими тело ковылял старик Тид. Из библиотеки начали выходить наставники и мастера – Гантанас, Брайдем, Гран, Юайс, Деора, Роут, Пайсина, Бейд, Синай, Скриб, Капалла и Хила.
Гаота оглянулась. Игры прекратились сами собой. Дети – и новички, и те, кто встретил в этих стенах второй год, столпились у открытых ворот Орлиной башни.
– Пошли, – поднялся Тис, и Гаота заметила, что у мальчишки дрожат колени от слабости. Она посмотрела на Джора, но тот уже обнял Тиса и стал поддерживать его под руку.
– Сердце болит, – прошептала Дина и, поймав испуганный взгляд Йоры, замотала головой. – Нет. Не так, как будто рвется, а так, как будто плачет. Будь я проклята. Почему так?
– Где твои родители? – спросила ее Йора. – Где мои родители? Где родители Гаоты? Родители Тиса? Оно давно уже плачет у каждого. И болит тоже давно.
И они пошли вслед за несущими тело стражниками, и вслед за детьми, которые, не толкаясь и пропуская друг друга, тоже стали проходить через Орлиные ворота и потянулись по тропе, по которой каждое утро совершали пробежку вместе с Пайсиной через лес Орианта к его дому, уже зная, что каждый кедр из поднявшихся в этом лесу был посажен над останками защитников Стеблей. Останками, которые были найдены в руинах крепости. Кажется, в лесу Орианта должно было стать на одно дерево больше.
Могила была выкопана недалеко от сторожевой башни близ Снежного ущелья. Возле ямы стояли Габ и Уинер с лопатами и сам Ориант с саженцем кедра. В ведрах поблескивала приготовленная вода. Жена старика Орианта Хила вышла из процессии и уткнулась носом в его плечо. Все собрались и выстроились между дорожкой и камнями, ограждающими обрыв. Все, кроме троих стражей, оставшихся на посту, и Мисарты, заточенной в больничную келью. Гаота взглянула на отливающий молодой хвоей лес Орианта и подумала, что очень редко стоят в нем деревья. Много в этом лесу места для новых ям и новых ростков. Стражники положили тело на землю и обнажили лицо Спрая. Оно казалось отлитым из воска. Но оно не было опаленным.
– Так случается, – заговорил подошедший к яме Гантанас. – Наш второй учебный год в этих стенах мы начинаем с траурной церемонии. С похорон нашего друга, нашего воина, нашего защитника.
Старший наставник и попечитель Стеблей говорил негромко, но каждое слово словно разносилось ветром и долетало до каждого уха. Гантанас говорил, плакал и не стеснялся своих слез. Гаота обернулась и поняла, что плачут почти все или все. Она коснулась ладонями своих щек и с удивлением поняла, что и она тоже плачет.
– Спрай сделал то, что должен был сделать, – продолжил Гантанас. – Он защитил тех, кого должен был защитить. Никто из воспитанников Стеблей не пострадал. Такова стезя настоящего воина. И такова будет стезя многих из вас. Я не хочу сказать, что многие из вас погибнут. Годы, которые предлагает вам ваша судьба для обучения в этих стенах, как раз и должны послужить вашей силе, умению и могуществу. Всему тому, что позволит вам не только защитить себя, но и, что является главным, защитить тех, кто будет полагаться на вас. Так, как сумел защитить тех, кто полагался на него, Спрай.
– Если бы не Гран, и Спрай бы умер без пользы, – услышала шипенье за спиной Гаота и, обернувшись, увидела Джая со стиснутыми зубами, который за лето окончательно превратился в молодого и крепкого парня. Она плюнула ему в ноги и поймала взгляд Тиса. Тот смотрел на нее с благодарностью.
– Я все сказал, – махнул рукой Гантанас. – Сегодня у вас день отдыха. Завтра тоже. А послезавтра я так же, как и все остальные наставники, буду ждать вас в своем классе. Наверное, надо бы придумать какое-то посвящение в ученики, что ли. Но пока в голову ничего не приходит. Но мы обязательно что-то придумаем. Может, и вы нам поможете. А теперь все свободны. Кто хочет, может простится со Спраем. Он был бы благодарен каждому доброму слову.
Гаота снова взглянула на Джая. Тот приподнял губу, посмотрел на Гаоту с презрением и ненавистью, плюнул ей под ноги в ответ, но в очередь тех, кто собрался пройти мимо тела Спрая, встал. Гаота почувствовала, что слева и справа к ней прижались Йора и Дина.
– Боюсь, что это не последняя смерть, – прошептала Йора.
– Это точно, – вздохнула Дина. – Наш летний поход так уж точно мог закончиться не так удачно. Да и тогда в тоннеле – едва…
– Тихо, – попросила Гаота и повторила еще раз. – Прошу. Тихо. Подождите.
Что-то должно было произойти, потому что что-то было не так. Она смотрела, как мимо тела проходят юные ученики, большинство из которых она не знала не только по именам, но и в лицо. Смотрела, как шепчет что-то Хила. Как вытирает слезы Капалла. И Деора кажется бледней, чем обычно. И Бейд, ненавистный Бейд плачет точно так же, как плачет старик Скриб и тот же Уинер, вытирая лицо и не замечая, что пачкает щеки землей. Заметила, что Габ отвернулся и смотрит куда-то в сторону. Что Роут присел на корточки и стал немного похож на волка, даже не обращаясь в него. Что Юайс вовсе спрятал лицо своими светлыми кудрями, да так, что и не поймешь, что там с его лицом. Что Пайсина стоит, держась за ствол молодого кедра. Что прекрасная Сиона стала за это лето еще прекрасней, а Мил наконец превратился из озорного мальчишки в невысокого парня. Что испуганная Йока похожа на сломанную куклу, а Флич на глиняного болванчика. Улыбнулась, поняв, что Брайдем даже с вылеченной ею ногой продолжает прихрамывать по привычке. Стиснула зубы, когда осознала, что Тис и подходит к телу Спрая и вообще стоит на ногах лишь благодаря собственному упорству и поддержке Джора. И окаменела в тот миг, когда подошедшая едва ли не последней к телу Фаола – вздорная и язвительная ябеда Фаола, которая странным образом тоже начинала становиться красавицей, вдруг зашипела, но не обратилась змеей или еще какой ящерицей, а вместо этого стала бледнеть и расплываться, обращаясь в призрака или вовсе обретая непонятные прозрачность, прерывистость и рыхлость, оставаясь при этом тонкой, стройной и воздушной. Она поднялась на локоть от земли, взлетела словно клочок тумана и завыла так, что сердце Гаоты рухнула с самой высокой горы в самую глубокую пропасть и застонало от невыразимой тоски.
– Все по комнатам! – приказал Гантанас, взмахивая каким-то жезлом и накрывая непроглядной тьмой и тело Спрая, и яму, и тех, кто оказался рядом, но, главное, саму Фаолу и ее невыносимый стон.
– Вперед, – приказала Гаота подружкам и, найдя взглядом среди бегущих прочь учеников Джора с Тисом, которые не могли сдвинуться с места, добавила. – А вы не спешите. Это очень важно, очень. Подождите нас.
Они так и прошли через наброшенную Гантанасом пелену, держась друг за друга. Прошли и замерли в полудюжине шагов от ямы, замерли в ужасе, потому что увидели как то, во что превратилась Фаола, раздвигает образовавшиеся на ее кистях вместо пальцев призрачные клинки и втыкает их в тело Спрая, разрывая на части и покрывая бледным гнилостным пламенем что-то, напоминающую выброшенную на берег медузу. Медузу, которая даже оказавшись на прибрежном песке, пытается оставаться прозрачной или притворится песком. И тело Спрая, освобожденное от этой пакости, вдруг стало на глазах поддаваться тлену. Во всяком случае, он наконец стал похож на мертвого человека.
– Это его и убило, – посмотрел на окаменевшего Грана Гантанас. – Могильное покрывало или полотно. Редкая, редчайшая пакость. Я уж думал, что не осталось магов, способных его накинуть. Никто не может выдержать более двух минут таких объятий, а распознать их вообще не может никто. Почти никто. Я уж не говорю, противостоять им. Так что, твоей вины в этом нет, Гран. Я предполагал что-то подобное, но не был в этом уверен.
– Но как… он его сумел набросить? – прошептал Гран. – Он же не приближался вплотную! Да и смерть была мгновенной…
– И это отдельная загадка, – задумался Гантанас. – Надо будет еще раз осмотреть Мисарту. Она точно пережила какой-то магический удар, не просто так она вылетела из седла. Эту девочку ни одна лошадь не сможет сбросить с себя. Похоже, у того колдуна имелось какое-то средство для доставки покрывала. Возможно, их было два, а возможно, что Мисарту накрыло откатом от заклинания. Надо разбираться и думать. Даже не знаю, что бы мы делали, если бы не Фаола. Я надеялся на нее, но не был уверен. Держи ее, Сиона.
Только теперь Гаота заметила, что за бледной тенью Фаолы замерла красавица Сиона, которая жила с ней в одной комнате и была, кроме всего прочего, старостой всей их группы. Тем временем Фаола опустилась на землю, встала на ноги и как будто стала медленно обретать плоть. Когда она наконец смогла прислониться, облокотиться на руки старшей подруги, Гаота поразилась не только бледному цвету ее лица, но и свету, который исходил от ее волос.
– Я в порядке, – прошептала Фаола чуть слышно. – Что это было? Я имни?
– Нет, – покачал головой Гантанас. – Ты не имни. Мы как-нибудь с тобой это обсудим, Фаола, но я думаю, все дело в твоей истории. Однажды ты пережила смерть. Это легло на твои способности вот таким странным образом. Думаю, что твоя сила подчинила себе одного из грисов. Или ты как-то отразила его в себе. Это вопрос исследований и осмысления. Но кроме всего прочего, это вопрос твоего владения собственной силой. Честно говоря, я боялся, что ты подобно грисам станешь пожирать все, связанное с магией смерти. Особенно в тот миг, когда твоя сущность подчиняет тебя себе. Но, к счастью, ты сильнее ее. Или, скорее, ты другая. Ты просто уничтожила эту пакость. Спасибо.
– Я как будто была во сне, – прошептала Фаола.
– Будешь стараться, и сможешь овладеть этим искусством в совершенстве, – пообещал Гантанас. – Я даже думаю, что со временем сможешь определять колдуна, который творит подобную пакость. Великая редкость, такое колдовство. Но то, что в Стеблях есть такой мастер, как ты, еще более великая редкость. Значит так, здесь Юайс, Пайсина, Брайдем и Гран. А так же Сиона и Фаола. Ну и конечно Габ, Уинер и Ориант. Прочие учителя и мастера увели учеников. Все произошедшее должно остаться в тайне. Хотя бы в относительной тайне. Вы понимаете?
– Боюсь, что ты перечислил не всех, – заметил Юайс.
Гантанас с недоумением посмотрел на Юайса, потом обернулся и всплеснул руками.
– Чтоб мне провалиться! Как я мог забыть? Чтобы в центре событий не оказалась славная девичья троица, этого же просто и быть не могло!
– Они вечно суют свои носы туда, куда их не просят! – сдвинула брови Фаола.
– Как вы прошли сквозь мой полог? – сдвинул брови Гантанас, хотя глаза его искрились добродушием.
– Чего там было проходить? – удивилась Дина, тут же в один прыжок выскочила за пелену и вернулась обратно. – И не такое проделывали.
– Девочка-лед, девочка-камень и девочка… – Гантанас стал щелкать пальцами, пытаясь подобрать определение.
– Все остальное, – с усмешкой заметила Сиона.
– Головная боль! – высунула язык Фаола.
– Чего вы хотели? – спросил Гантанас. – Посмотреть? И как вам зрелище?
– И не такое видели, – показала язык Фаоле Йора.
– Тис, – негромко произнесла Гаота и в наступившей тишине добавила. – Фаола. Возможно, я была недостаточно терпелива, сталкиваясь с тобой. Может быть, даже обидела тебя чем-нибудь.
– По мне так наоборот, – фыркнула Дина.
– Подожди, – поморщилась Гаота. – Я сейчас говорю за нас троих. Прости нас, Фаола. Но нам нужна твоя помощь. Тис.
– Ерунда, – замахал руками Гантанас. – Не может быть. Он уже давно был бы мертв.
– Тис, – повторила Гаота и перевела взгляд на Гантанаса. – Он жив, все еще жив, потому что это – Тис. Но он умирает. Медленно, но умирает.
– Послушай, – Гантанас закрыл глаза, поднес дрожащие руки к вискам. – Послушай меня, девочка. То, что может Фаола, – это пока еще подобно реакции зверя. Она еще не владеет этим искусством. Но это и хорошо. Она непосредственна. Она уничтожает эту пакость помимо своей воли. Подчиняясь зову своей природы. Сегодня она несколько раз могла пройти мимо Тиса. Если бы подобная пакость истязала его, она бы не осталась безучастной.
– Это Тис, – покачала головой Гаота. – Я могу повторить. Это – Тис. Он борется с этой пакостью сам. Каждую минуту своей оставшейся жизни. Фаола, помоги ему.
Девочка стояла и молча смотрела на Гаоту.
– Где он? – спросила Сиона, и Дина и Йора, ни о чем не спрашивая Гаоту, которая не сводила взгляда с Фаолы, снова нырнули в тьму и протащили через пелену едва державшегося на ногах Тиса и перепуганного Джора.
– Вся шайка в сборе, – вздохнул Брайдем.
– Кот остался в доме, – заметила Дина, и это ее замечание вызвало общие улыбки, которые над телом Спрая кому-то могли показаться неуместными.
– А мне нравится эта шайка, – обвела взглядом собравшихся вокруг могилы Йора. – Или вы о нас?
– Что скажешь, Фаола? – спросил Гантанас.
– Я не чувствую, – призналась девчонка. – Не чувствую ничего.
– Просто я пока еще жив, – прошептал Тис. – Да, я все слышал. Даже сквозь столь мастерски наброшенную защиту. Я понял, о чем идет речь. Умирать не обязательно. Я могу отойти.
