Я мысленно чертыхнулась.
Пока тут все тихо и спокойно, мне надлежало решить несколько задач: переместиться в Лондон, купить билеты на знаменитый «London Eye», а после сгонять в Норвегию и арендовать для нас коттедж, в котором предстояло переночевать.
С некоторым сожалением оглядев пляж – какая чудесная все-таки бухта, жаль покидать, – я предупредила Халка о том, что скоро вернусь, и исчезла.
* * *
Посетив отхожее место, а после решив прогуляться по прилегающей к берегу территории, он заметил ее прячущейся за кустарником – ту самую девушку, что вот уже целый час наблюдала за ним.
Мак остановился.
Темноволосая островитянка с огромными карими глазами и тонкими бровями, изящная и полногрудая, в красном с белыми цветами купальнике, заметив, что ее присутствие обнаружено, неуверенно покинула свое укрытие. Босая, с юбкой из пальмовых листьев вокруг талии. Посмотрела на него и застенчиво улыбнулась. Точно местная жительница, не приезжая. Аллертон определил это интуитивно – логика при отсутствии знаний о местности не помогла бы.
Заметив, что мужчина не уходит, но и не спешит представиться, смуглянка сделала шаг вперед и протянула тонкую руку – на ее запястье звякнул браслет из кораллов.
– Аналин.
Чейзер едва заметно нахмурился: его гаджет, отвечающий за перевод, молчал. Что это за слово, что оно означает?
Девушка улыбнулась шире и, видя недоумение собесденика, добавила:
– Я Аналин. А ти? Ви?
Аллертон выдохнул с облегчением – значит, переводчик не сломался, не поплыл от воды. Протянул в ответ руку, осторожно пожал тонкие пальцы с короткими ногтями.
– Я Мак.
– Мак?
– Да.
Аналин, стараясь скрыть проскальзывающее во взгляде восхищение, оглядела обнаженный накачанный торс. Затем плавки. Покраснела, смутилась и тут же добавила:
– Ти умеешь плавать, Мак?
– Умею.
Вокруг ярких сладко-пахнущих тропических цветов весело звенели пчелы, гудели, словно маленькие пылесосы, присаживались вглубь лепестков и снова взмывали вверх. Шелестели верхушки пальм; сквозь них проглядывались плывущие по насыщенному синему небу далекие белые облачка.
– Пойдем плавать?
– Вместе?
– Да. Ти и я. Вместе.
Чейзер вдохнул напоенный солью морской воздух и огляделся: странное место, дивное, сказочно красивое. Взгляд вернулся к девушке – сначала к ее огромным глазам, к пухлым, закушенным от смущения и собственной дерзости губам, затем к впадинке над ключицей. Автоматически переполз ниже, к ложбинке между полными грудями, в которой, подвешенный на коричневой веревочке, покоился овальный медальон. Представил, как по покатым плечам и черным волосам будут стекать капельки воды, как напряженные от холода соски уткнуться в тонкую ткань купальника, и не смог удержаться – кивнул.
Почему нет? Отдых…
– Пойдем.
* * *
Лондон встретил сыростью.
Серая каменная кладка строений, серая дорога, кажущиеся серыми из-за висящего тумана машины и даже серый воздух.
После Филиппин подобное изменение климата перенеслось, как ни странно, легко: все выглядели отдохнувшими, расслабившимися и в меру бодрыми. Без ропота отстояли очередь на колесо обозрения, загрузились в одну из стеклянных кабинок, полюбовались тем, чем можно было полюбоваться, несмотря на плотную белесую завесу тумана, почти полностью скрывшую Темзу и идущие по ней суда, а после расположились на широких ступенях фонтана, расположенного на Piccadilliy-Circus.
Я не спрашивала, чем ребята занимались до моего прибытия – их чуть подгоревшие лица выглядели умиротворенными, а движения расслабленными, и это было всем, что мне требовалось знать.
Здесь, в центре пасмурной британской столицы, глядя на проезжающие мимо двухэтажные автобусы с зажженными фарами (а ведь кто-то живет в подобной сырости каждый день), мы жевали излюбленное англичанами блюдо – жареную картошку и рыбу в кляре. Так называемый «Fish & Chips». Халк ковырялся вилкой в бобах, Чейзер вывалил весь кетчуп на треску и теперь с удовольствием отъедал от нее огромные куски, Лагерфельд налегал на мясной пирог с почками и горошек, Эльконто мел все подряд с аппетитом и без разбора.
Город казался бесцветным.
Если бы ни меняющиеся сигналы светофора и неоновые огни реклам, он и вовсе казался бы монохромным. Одетые в преимущественно в темное пешеходы, бледные столбы, коричневые стволы деревьев, стальная ограда, идущая вдоль дороги, бесцветность зданий… Казалось, запрет выделяться, существовавший здесь всего какие-то лет двести назад, сохранился и по сей день: это вам не какие-нибудь Гавайи, это Англия, поэтому будьте добры, уберите эту цветастую юбку и наденьте что-нибудь монотонное, приглушенное и чинное. Да, мадам, это я к вам обращаюсь…
– Как-то тут уныло.
Декстер прочитал мои мысли.
Я кивнула.
– Тем не менее эта держава считалась одной из самых могущественных много столетий подряд. Огромное количество колоний… Британцы оказали сильное влияние на взгляды и культуру остального мира.
Рен поморщился.
– Все равно уныло. – Неодобрительно оглядел прохожих, хмыкнул. – Кажется, убей здесь кого-нибудь, и придется за собой стены тряпочкой оттирать.
Я прыснула.
– Если бы ты знал, насколько прав.
Справа в мусорную корзину полетела пустая картонная коробка, вымазанная соусом. Эльконто вытер губы салфеткой, скомкал ее, зашвырнул в ту же корзину и повернулся ко мне.
– А что у нас в планах дальше?
– Дальше? – Я улыбнулась. – Использование твоих фирменных унтов.
– Унтов?
Гаджет Дэйна, видимо, на переводе этого слова дал осечку.
– Говнодавов, – услужливо подсказал Лагерфельд.
– Ух, ты! – Снайпер оживился. – Перекинемся в холод?
– А то. Еще в какой. – Я вытерла руки, отставила коробку с остатками жареной картошки и оглядела ребят. – Сейчас возвращаемся в гостиную к Дэйну, переодеваемся в теплое и перемещаемся туда, где будем ночевать. Все готовы?
Норвегия. Tromsø
Вечер. Минус пять по Цельсию.
Конечно, то была рискованная затея, но они не роптали и не задавали вопросов о том, что мы делаем в этом странном северном городке. Прогуливались по узким улицам между выкрашенными в зеленый, розовый и желтый двухэтажными домиками, с интересом рассматривали сувениры в маленьких лавках и слушали мои рассказы о белых медведях, фьордах и викингах.
До заката оставалось около часа.
Я молилась и смотрела на окрашенное багровыми всполохами ясное безоблачное небо.
Да, конечно, конец марта – уже не совсем сезон, но, может быть, нам повезет… должно повезти.
В центре деревушки, что норвеги именовали коротким словом «by», на центральной площади стояла небольшая сцена, на которой выступал местный фольклорный ансамбль. Женщина в зимней куртке и вязаной шапке с оленями пела на старо-исландском языке, с переводом которого стопорился даже лабораторный браслет. Виноват в том был то ли акцент певицы, то ли неправильно произнесенные ей слова, ясно было лишь то, что напев рассказывал о неком корабле, попавшем в шторм у северных скал, а вот что именно произошло с моряками, осталось загадкой.
Темно-красный деревянный домик – удобный, оснащенный всеми современными удобствами коттедж, что мне удалось арендовать – находился на самом краю Тромсё, практически на отшибе, куда свет от городских окон и фонарей уже не долетал.
Тем лучше.
Зачем мы здесь? В чем смысл? Почему именно в этом месте? Я была благодарна за отсутствие подобных вопросов. Команда доверяла мне безоговорочно: если Бернарда решила, что следующим пунктом должен быть именно этот, то так тому и быть.
Спасибо им.
Лишь бы нам в эту ночь повезло…
От нечего делать поджарили на мангале во дворе купленные в магазине сосиски, попробовали местного, оказавшегося очень неплохим, пива, а через часок легли спать – сказалась усталость долгого дня.
Но даже тогда, когда шорох и возня в темных комнатах затихли, и коттедж наполнился размеренным тихим храпом, я продолжала смотреть в окно.
Природа, ну, пожалуйста, не подведи!
Над пологим холмом, покрытым елями, неторопливо плыла луна.
3:15 утра.
– Встаем! Ребята, встаем, одеваемся и выходим на улицу! Все, мигом! Давайте, собирайтесь-собирайтесь!
Недовольное ворчание прерывалось шорохом натягиваемой одежды.
– Куда одеваемся? Зачем?
– Блин, четвертый час, Ди, может, поспим?
– Одевайтесь!
Они нехотя оделись, обулись и сгрудились у двери. Взирали хмуро, молча спрашивая: «И нафига?»
– А теперь на выход. Как только выходим, смотрим на небо. Давайте-давайте, в темпе, я не знаю, сколько оно продлится.
Толкнув деревянную дверь, первым наружу вышел Баал, а сделав шаг, застыл с задранной вверх головой. Остальные недовольно заворчали.
– Ну, ты уже подвинься…
– Чего там такое?
– Мы тоже хотим посмотреть!
Я протиснулась мимо Карателя и улыбнулась. Вот теперь можно ликовать!
Каждый, кто, обходя Регносцироса, выходил на улицу, мгновенно, словно по взмаху волшебной палочки, застывал, поднимал лицо к небу и превращался в зачарованную магическим видом статую. Через минуту неподалеку от крыльца стояло семь мужчин с одинаковым выражением лица: распахнутые глаза, распахнутый рот и отражающиеся в зрачках зеленоватые всполохи. Лишь вырывались наружу клубящиеся облачка пара, да скрипел под подошвами снег.
С минуту или около того никто не мог произнести ни слова – на темном небе, растянувшись от горизонта и до самых макушек, застыло в своем великолепии северное сияние.
Слоистое мерцание, магическая пыль, свет, порожденный космосом – невероятное, завораживающее зрелище. Ощущение свершившегося чуда – смотри на небо и загадывай, что хочешь, все мысленно попрошенное в такой час обязательно исполнится. Истинная магия.
– Ди, что это?
Силуэты деревьев, застывшие темными лапами на фоне желтоватых и местами розоватых всполохов. Зеленый все же преобладал. Ленты свечения медленно перетекали из одной в другую и меняли форму – простоишь часами и все равно не сможешь оторвать глаз.
Спасибо, природа, спасибо! Конец марта, но ты поделилась чудом, спасибо!..
– Это очень редкое явление на нашей планете. – Я не отличалась от остальных, взирая на небо с благоговением. – Оно называется северное сияние, и мы приехали сюда именно для того, чтобы увидеть его.
Глава 4
Следующий день в своих бесконечных прыжках и переодеваниях оказался сиамским близнецом предыдущего, изменились только названия стран под постукивающим по карте ногтем и созерцаемые следом за этим пейзажи.
Швейцарские Альпы, Пизанская и Эйфелева башни – Европа с благосклонным кивком аристократичной головы приняла визит посетителей из мира Уровней и показала себя во всей красе наступающей весны. Перекус в Амстердаме в двенадцать дня, а после обед в Японии – как же не попробовать знаменитую Фугу? Да, знаю, только что был полдень, а теперь уже восемь вечера… Что ж, пусть будет ужин, а после снова рванем на яркий день. Где наша не пропадала?
Ребята начинали привыкать к резкой смене часовых поясов.
А что в этом месте? А вот здесь?
Глянцевые страницы атласа замусолились, покрылись отпечатками пальцев и кофейными разводами.
А, может, попробуем вот сюда? Что это за Америка такая? Что, темно? Минус двенадцать часов? Эх, опять придется ждать ночи… Нет? У нас снова какие-то планы на вечер?
И не какие-то, а очень даже интересные.
Ведь не зря же я несколько дней назад просила двоюродную бабушку приготовиться – к семи вечера нас уже ждут и, надеюсь, ждут не только хлебом-солью, но и натопленной баней.
Полысаевка. Где-то в России
Минус семь по Цельсию.
Деревня гудела, как улей, начиная с самого утра.
Как же, заморские гости, и это к Захаровне! Да, внучка у ейной сестры, той, что в городе живет, вроде как переводчица, вот и возит. А сколько их? Да Бог знает, но встретим, как полагается.
Жарился в печах хлеб, шкворчала на сковородах картошка, лепились пельмешки, да не простые, а с отборным мясом, сальцом и перцем, чтобы не пресные, а с пряным бульончиком внутри, как сварятся. Кто-то занялся борщом, кто-то поросенком – для такого случая как ни запечь?
Дрова для баньки нарубили еще в обед, печи в домах почистили, стены и столы отмыли, да постелили на них лучшие вышитые вручную скатерти – кто знает, а вдруг заглянут посетители на огонек? А не заглянут, так все равно глазу приятно.
Бабки пшыкали на внучат – нечего горячую выпечку и варенье таскать; деды почесывали усы да бороды – маленькая деревушка, и показать-то нечего… Ну, ежель гости не привередливые, то настойку на стол поставим, угостим перцовой, да расскажем историю края. Хоть и жидкая она, история-то, но какая уж есть, не обессудьте.
Раз уж в Полысаевку пожаловали, то, как говорится, чем богаты…
К шести часам у Захаровны начал толпиться народ: курить, балагурить, поглядывать на дорогу. Когда они там пожалуют? И на чем? Главное, чтобы картошечка не успела остыть.
Солнце медленно скользило к горизонту; сидел на заснеженной обочине серый кобель – немецкая овчарка по кличке Карат, принюхивался к долетающим из избы запахам жареного мяса.
Над банькой, неторопливо уползая в темнеющее небо, вился дымок.
* * *
– Где это мы?
– Снова у меня на родине. Только на этот раз не в городе, а в деревне, я вам о них рассказывала.
Мы шагали вдоль леса по покрытой грязью дороге. Восемь пар обуви – семь мужских и одна женская. Снег, не желая уходить и поддаваться влиянию весны, все еще лежал толстым слоем в низинах и по берегам узенькой речки.
Миновали деревянный мост. За поворотом показались приземистые домики; я посмотрела на часы: как раз к семи.
– Покажу вам, как живут вдали от столицы и чем дышат местные люди. Тут в основном старики, молодняк уезжает жить и работать в города. А здесь тихо, развлечений никаких, зато остались традиции, думаю, вам будет интересно взглянуть. Нам обещали подготовить баньку…
– Баньку?
– Да, помоетесь, попаритесь березовыми вениками, в снег попрыгаете, благо, он еще не растаял.
Шагающие рядом со мной мужчины переглянулись.
– А зачем в снег?
– Для контраста температур. Бодрит.
– В одежде?
– Голышом.
– Совсем?!
– А то.
Ответом мне служило настороженное молчание.
Я улыбнулась.
– Ничего, пара рюмок водки, и вам станет понятно, что к чему. Воспринимайте это как местное развлечение.
* * *
Гости, все как на подбор, оказались здоровыми молодцами, даже бугаями: высокие, статные, кровь с молоком. И на каких только харчах так отъелись?
Местные бабы засмотрелись.
Поначалу визитеры настороженно озирались, рассматривали приготовленный стол, собравшейся в тесной комнатушке народ, слушали имена, запоминали, вежливо кивали. Говорили мало и с акцентом, еду пробовали аккуратно и по чуть-чуть, будто боялись, что не пойдет она привыкшим к заморской пище желудкам.
Но постепенно распробовали и борщ, и порося, научились пельмени есть ложкой и со сметаной, стали крошить сверху зеленый лучок, выращенный бабой Варей в избе на подоконнике. А после нескольких доз настойки заметно оттаяли, расслабились, повеселели, сделались розовыми.
Мужики возрадовались – оценили гости настойку! Знать, есть у них вкус, и губа не дура!
Вечер пошел веселее.
Бабки после той же настойки принялись бомбардировать молодцев вопросами: Ильична все выспрашивала, как да где живут, Олеговна – про работу, Васильевна тут же попыталась сосватать внучку за того, что с черным хвостом – уж больно он, мол, на ейного покойного мужа в молодости походил. Ведь говорят, что когда ладони квадратные, а брови широкие, то и характер хороший, не взбалмошный и не дурной, как раз бы ее Нинке такой подошел.
После этой фразы Баал стал прятать нарастающий шок под вежливой маской, а руки – под столом.
Один из дедов, перебрав с перцовкой, попытался было затянуть фронтовую, но его прервали, сказали, песнопения будут позже, сначала бы гостей отмыть в баньке, они как раз дозрели. Поэтому через пять минут раздобревшим иностранцам выдали валенки с галошами (нечего свои хорошие ботинки стаптывать), объяснили, где взять веники, мыло, черпаки и что с ними делать, а после отправили в конец огорода, где уже давно протопился деревянный сруб.
Напоследок предупредили, в какой сугроб лучше прыгать, чтобы уж наверняка…
Стоило молодцам хлопнуть дверью, как местные женщины – из разряда «все, кому еще нет пятидесяти» – тут же перебежали в дальнюю комнату и, толкаясь задами, приклеились к окнам.
* * *
Пока спецотряд намывался (или чего уж он там делал?) в бане, я успела пообщаться с половиной собравшихся у двоюродной бабушки родственников: ответить на разномастные вопросы, поблагодарить за еду и прием, рассказать пару баек «с работы» – повеселить стариков историями городской жизни.
Здесь, в Полысаевке, гости случались редко, а уж иностранцы и того реже. Проще говоря, никогда.
Казалось бы, двадцать первый век, коммуникации, телевидение, давно открыты границы, а в таких вот затерянных закутках люди все так и живут, как пятьдесят, как сто лет назад: чугунные чаны, противни для жарки хлеба, корыта для стирки… Живут и не тужат, как мы иногда думаем, выходят вечером на завалинку, садятся на знакомое бревно у прогревшегося за день забора и смотрят, как клонится к горизонту солнце, а коровы, подгоняемые пастухом, возвращаются домой.
И есть для деревенских жителей что-то родное и незыблемое в утренних криках петуха, в тикающих на стене часах, доставшихся еще от прабабки, в замусоленных и застиранных шторах на окнах, стекла в которых давно бы сменить… В потрескавшейся раковине с прибитым к доске умывальником, в извечном – от рассвета до заката – огороде и в знакомых лицах, что проходят вдоль по улице. Всех знаешь, со всеми поздороваешься, спросишь, как здоровье и дела.
В деревнях есть то, чего нет ни в одном городе: пусть нет круговерти из событий, но есть тишина и размеренность, пусть немного новостей, но есть отсутствие суеты, почти нет приезжих, но зато все знакомые, свои.
Анастасия Захаровна выспросила и про сестру Таисию, и про маму, и про всех, кого смогла припомнить. Хорошая она, старенькая и теплая. А как радовалась, что внучка приедет ее повидать…
В какой-то момент я пожалела, что не привезла ей, гостеприимной родственнице, которую и знала-то не так хорошо, какого-нибудь сувенира. Хоть маленького, но…
Идея пришла в голову неожиданно.
Я посмотрела на часы и сказала, что выйду в туалет.
Меня снабдили дополнительным мотком туалетной бумаги (вдруг во дворе закончилась?), посоветовали держаться стены (земля стылая, ногу не подверни) и отправили с Богом.
Проходя по двору, чтобы скрыться в тени от глаз, я бросила взгляд на стоящую в отдалении баню.
Оттуда доносились вполне себе пьяные визги и хохот; в желтом оконце бодро мелькали мужские силуэты.
Значит, все идет отлично, время есть. Если здесь начало девятого, то в Бельгии начало четвертого – магазины должны работать.
Только бы получилось.
Оглядев темную улицу перед прыжком – деревянные покосившиеся дома, неровную дорогу и застывшие льдом лужи, – я почему-то подумала о том, как сильно соскучилась по Дрейку.
* * *
Магазин, о котором я помнила еще с давних времен, оказался открыт. В нем продавали удивительно красивые тканые гобелены. Такой хоть на стол, хоть на подушку, хоть на стену – найдут бабушки применение. Еще бы найти качественные наборы полотенец (в хозяйстве женщинам пригодятся) и винную лавку, чтобы порадовать хорошим коньяком деревенских мужчин.
Брюссель гудел.
Центральная площадь, толпы туристов, кафе с извечными завсегдатаями, доносящиеся с дороги гудки полицейских сирен. Здесь никогда ничего не менялось: все так же высился в небе шпиль высокой готической ратуши, все так же продавали в каждом окне Бельгийские вафли и здоровенную клубнику в шоколаде.
Я облизнулась, поудобней перехватила объемный пакет с рулонами золотистой вышитой ткани и, огибая фотографирующихся на фоне знаменитой архитектуры людей, направилась через площадь. Винная лавка находилась на углу, рядом с шоколатье, а магазин домашней утвари – вниз по улице. Надо поторопиться.
* * *
Бутылки в тяжеленных пакетах грохотали, плечо оттягивали две объемные сумки; я осторожно занесла их в сени, поставила у стены, прикрыла за собой деревянную дверь и отдышалась. Ух, куртка промокла от пота: там тепло, здесь холодно, все второпях, все на бегу, но подарки понравятся. Раздадим утром, скажем, что от нас всех…
Из комнаты доносилось хоровое пение, значит, дошло и до этого. Слаженно голосили и деды, и бабки, кто-то подыгрывал на гармошке. Я толкнула дверь в избу и оторопела: отпаренный и отмытый спецотряд с полотенцами на влажных волосах и красными лицами уже расположился за столом.
На коленях Эльконто ерзал чей-то внучок, к Баалу (видимо, не удержалась в нахлынувшей ностальгии) привалилась плечом порозовевшая Васильевна, Рен держал в руках стопку с настойкой и, расчувствовавшись, покачивал в такт песни головой, а Чейзер показывал одному из любопытных дедов военный нож, который, насколько я помнила, всегда носил в голенище сапога. Остальные пытались подпевать, видимо, песня по чьей-то просьбе шла по второму кругу.
Боже мой, даже угрюмый Канн, и тот старался вторить…
Так-так-так!
Удался, однако, вечерок-то!
Людмила – полная тетка лет сорока, что жила по соседству с бабушкой – заметив меня, наклонилась и прошептала:
– Тебя по-большому пронесло, небось? Чего-то долго не было. Давай принесу отвар из укропа, для желудка как раз.
Я стерла в лица удивление, сдержала расползающуюся по лицу улыбку и покачала головой.
– Спасибо. Мне уже лучше.
Та понимающе кивнула и перевела взгляд на сидящих за столом парней.
– Вот иностранцы, а ты поглянь какие хорошие, а? И водку пьют, и поют… Вот бы прижились!
– Да уж, – крякнула я и подмигнула сидящему у самой стены Халку. Тот захрустел соленым огурцом и подмигнул в ответ.
* * *
«Иностранцы» жителям деревни полюбились.
И потому мы покинули Полысаевку не рано утром, как планировали накануне, а только к шести вечера.
Сама я проснулась около полудня в доме той самой соседки Людмилы, потому как начала клевать носом прямо за столом, пока веселье находилось в самом разгаре. Где спали остальные, для меня осталось загадкой, но ко времени моего пробуждения они уже успели починить покосившийся забор Ильичны, закрепить отошедшие и рассохшиеся ставни бабы Вари и ей же перетянуть бельевые веревки во дворе. Узнав о «Тимуре и его команде» к Варваре поспешили и другие, начали просить помощи с сараем, с сенями, с печью и еще Бог знает с чем…
Только и видно было знакомые силуэты парней, шагающие по покрытой лужами дороге от одного дома к другому. Вот так завезло!
Я хихикала. Сами подвязались…
Деревенские бабы восторгались: при гостях ни один худой алкоголик не показывал носа наружу, мужики, затянув пояса, ходили вокруг петухами, все вдруг сделались деловыми, дружными и веселыми.
К трем часам сели обедать, а позже тот самый дед, что вчера вечером рассматривал нож Чейзера, неожиданно пригласил всех смотреть его боевые награды, да слушать фронтовые рассказы. Дед старый, почти слепой, как отказать…
Шуршали старые альбомы, смотрели с выцветших страниц лица, некогда имевшие место в судьбе старика, были извлечены из шкафа пыльные шкатулки с медалями – ветеран по имени Савельич, покашливая и изредка прерываясь на раскурку самокрутки, рассказывал о войне. Смачно рассказывал, грустно и с юмором; сквозили в его словах взгляды ушедших друзей, слышались их давно переставшие звучать голоса, гремели над окопами тени беззвучно рвущихся бомб.
Ребята слушали молча; Эльконто, поджав губы, смотрел в окно.
Савельич был до слез рад слушателям: хоть кому-то поведать, как оно было, рассказать о тех днях, поделиться мыслями, эмоциями, воспоминаниями. Бабки сочувственно качали головой, мол, да надо бы оно гостям? Но нет-нет сквозила в их глазах и благодарность: «Спасибо, что не обделили его, убогого, вниманием. С кем ему еще говорить? Мы по сто раз это все уже слышали…»
Под конец дед достал из шкафа старый нож. Подошел к Чейзеру – почему такой выбор? Непонятно.
– Ты возьми, сынок, на память от меня. Видно, умеешь обращаться с оружием, а сейчас мало таких умельцев. Пусть у тебя от деда сохранится. А то помру, внуков нет, жалко, если потеряется или пропадет – я с ним всю войну прошел. Как и ты, за голенищем хранил.
Аллертон принял подарок.
Старик не заметил, но заметила я: руки Мака едва заметно дрожали, а в глазах застыла далекая тоскливая боль вкупе с признательностью.
Халк в доме курить не стал – вышел на улицу. Я незаметно выскользнула за ним.
Опершись о заднюю стену избы, мы смотрели на присыпанную снегом комковатую землю огорода, на кусты с болтающимися на стволах, оставшимися с прошлого года, подвязочными лентами, на склон, что за огородом плавно уходил в неглубокий овражек, чтобы через метров триста превратится в пологий, покрытый лесом холм.
Ярко светило солнце; с крыши капало.
На душе вроде и хорошо, и привольно, но немного грустно. Будто камешек сверху лег.
Халк выпустил изо рта очередной клуб дыма и произнес:
– Старые они. Почти все старые.
– Да, я говорила, это деревня, здесь молодых мало.
– Я не об этом. – Он помолчал. – Непривычно видеть сразу столько стариков.
