Я впервые задался вопросом, откуда взялось такое странное название. Почему красный цвет? Чью кровь должна была унести с собой вода с пляжа, чтобы такое говорящее название сохранилось в преданиях? Рубиновая бухта. Кровь моряков, напоровшихся на рифы во время отлива? На эти сотни скал, которые обнажаются в открытом море, когда вода уходит? Здесь самые сильные приливы и отливы во всей Европе. Стефани хотела, чтобы мы запомнили названия скал. Я их путал. Кипящий Камень. Спящий. Три Брата. Девственник… Я так же неспособен был запомнить названия скал в открытом море, как и названия созвездий в ночном небе.
Возможно, все гораздо проще и название связано с цветом, который чаще всего здесь встречается. Красный. Почти у всех домов на острове такие ставни, особенно в Сент-Аргане. Остров красных домов, как Бель-Иль-ан-Мер – остров синих ставен. Знаменитые красные тона Морнезе, расхваленные во всех туристических проспектах Нормандии и не только, – что они скрывают?
Подростки горланили песню британских военнопленных из фильма «Мост через реку Квай», но, кажется, только я видел связь между песней и островом, известным своей каторжной тюрьмой. Развалины аббатства остались слева, мы подошли к большому перекрестку. Справа – дикий полуостров и наш лагерь. С противоположной стороны, на северо-западе, можно было разглядеть тюрьму Мазарини.
И вдруг отряд умолк.
Несмотря на расстояние, мы заметили непривычное оживление у ворот крепости. Много штабных автомобилей, фургоны, крики, собачий лай. Обычно там все было спокойно, разве что несколько не бросающихся в глаза полицейских, немногочисленные туристы, но сейчас мы ясно различали свет вращающихся мигалок, его ни с чем не спутаешь.
Там суетилась целая толпа.
– Пойдем посмотрим? – предложила Мадиха.
Все радостно согласились.
Йойо колебался, хотя его тоже разбирало любопытство, но Стефани была начеку.
– Еще чего, и речи быть не может! Возвращаемся в лагерь!
Ребята смирились, пусть и неохотно.
Арман, пожав плечами, сказал:
– Всего-навсего заключенных переправляют. Привезли кого-нибудь или увозят. В тюрьме такое, наверное, раза три за день происходит. Нечего так возбуждаться из-за пары джипов и трех мигалок…
Никто не осмелился возразить. И я не стал, но подумал, что он не прав. В другие дни заключенных перевозили без всякой такой помпы. В крепости затевалось что-то важное, непривычное, ненормальное, но меня это не касалось, у меня были другие заботы.
В лагерь мы вошли уже без песен – отряд не мог промаршировать перед отцом Дювалем гусиным шагом под звуки трубы.
– В душ, скунсы! – заорал Йойо.
Отец Дюваль вышел на порог своего кабинета – кое-как отремонтированного курятника – и глядел на нас со своей неподражаемой улыбочкой священника, которая, в зависимости от настроения, могла выражать и христианскую доброту, и откровенную насмешку.
Отец Дюваль поддерживал в лагере железную дисциплину. Священнику было за семьдесят, и он представлял собой гремучую смесь «зеленого» с полувоенным. Лагерь расположился в старых фермерских постройках, посреди наименее населенной части Морнезе. Мы были заперты на этом полуострове, в древних зданиях, чьи стены кое-как держались, и там можно было устроить для нас нечто вроде телячьих загонов. Спали мы в военных палатках, натянутых среди коровьих лепешек. Свободное время было строго отмерено – не больше часа. И никогда поодиночке. Между парусным спортом и совместной работой времени оставалось немного. Словом, уединиться было почти невозможно.
Стефани, в свою очередь, выкрикнула распоряжение:
– Эмили, Нико, Одри – через двадцать минут на кухню!
Все общие работы мы выполняли группами по трое: готовили еду, мыли посуду, убирали… Дежурства повторялись довольно часто, через каждые шесть дней. Я был в наряде накануне, так что в ближайшие дни меня трогать не будут.
Повезло.
В этом я тоже увидел один из маленьких знаков судьбы.
10
Разбойничий остров
Среда, 16 августа 2000, 17:15
Мэрия Сент-Аргана, остров Морнезе
Симон Казанова шел по коридору мэрии, задрав голову – искал люк чердака.
– Не валяй дурака, Каза, – вздохнула Клара.
Тот, не ответив, поставил стремянку под люком, без труда его открыл, подтянулся на руках и оказался на пыльном чердаке мэрии. Он совершенно точно знал, что ищет – муниципальные архивы крепости Мазарини. Тюрьма, заключенные. Симон умел обращаться с документами такого рода: изучая пять лет публичное право, он не раз бывал на стажировке в органах местного самоуправления и разукрупненных государственных службах. Стратегическое благоустройство – в этом он разбирался. Планы отторжения земли, право преимущественной покупки и выселения, договоры на государственные поставки.
Симон решил, что на чердак никто не поднимался годами. Толстый слой пыли, запах плесени и мышиного помета – он почувствовал себя спелеологом. Симон постарался сосредоточить поиски на том, что могло касаться крепости, – перестройки зданий, муниципальных решений, реакции объединений местных жителей. Владельцы загородных домов точно искали способы закрыть пенитенциарный центр, поскольку нелегко, надо думать, совместить строго охраняемую тюрьму с развивающимся туристическим объектом.
Он довольно быстро наткнулся на коробки с архивами, на которых большими буквами черным маркером было написано: «ЦИТАДЕЛЬ МАЗАРИНИ». В первой, самой тяжелой, лежала одна толстенная книга, том в семьсот страниц. Докторская диссертация, защищенная в 1957 году, автором был некий Даниель Садурнан, преподаватель из Кана. У диссертации было странное заглавие: «Разбойничий остров». Подзаголовок оказался более ясным: «Исследование тюремного населения каторги острова Морнезе с 1794 по 1946 год». 1794-й – это год, когда крепость превратили в каторгу, а 1946-й – год, когда ее превратили в тюрьму, а главное – перестали отправлять преступников с Морнезе в Кайенну[5] или на другие каторги на заморских территориях.
Диссертация выглядела историческим трудом, которому профессор посвятил свою жизнь. Симон прислонился к неудобной чердачной балке и погрузился в чтение семисот страниц. Должно быть, он одним из первых читал этот кирпич. Симон настроился на длинное и нудное чтение, сухое перечисление усыпляющих сведений, однако, едва взявшись за введение, испытал смешанное чувство мгновенно пробудившегося любопытства… и странного беспокойства.
Даниель Садурнан начал с неожиданного упоминания о Тасмании, острове к югу от Австралии, размерами не уступающем Бенилюксу. Тасмания была населена аборигенами-меланезийцами. Англичанам пришло в голову превратить весь остров в тюрьму, как французы позже поступили с Новой Каледонией. Шестьдесят восемь тысяч квадратных километров острова Тасмания стали тюремным двором. Каторжники могли обрабатывать землю, иметь ферму, жить нормально – при условии, что оставались на острове. Через несколько поколений все аборигены вымерли из-за эпидемий, завезенных каторжниками, и, как неизбежное следствие, Тасмания оказалась заселенной одними рецидивистами, все ее население составляли преступники, осужденные за кражи, предательства или убийства. Они женились, у них рождались дети. Шло время. Остров открылся миру. Сейчас там более пятисот тысяч жителей. И практически у каждого есть предок-преступник.
Симон недолго искал связь между Тасманией и Морнезе. Во введении к диссертации все было ясно сказано. Между 1794-м и 1946-м через каторгу острова Морнезе прошли 12 538 арестантов. Для них это был лишь этап на пути к месту назначения. Чаще всего узники проводили на острове несколько месяцев в ожидании судна, уходящего из Гранвиля. Но Даниель Садурнан изучил архивы каторжной тюрьмы, отчеты нескольких начальников цитадели, найденные в архивах департамента, а также нотариальные акты, завещания и дарственные, составленные на острове.
И пришел к ошеломляющему выводу.
Каторжники, прибывавшие с этапом на остров Морнезе, были по большей части политическими заключенными, опальными аристократами, анархистами, но чаще всего – разбогатевшими преступниками. Во всех случаях узники крепости были людьми более богатыми и влиятельными, чем бедные местные крестьяне, они прибывали сюда под охраной жандармов в бронированных фургонах, а затем, закованные в кандалы, в трюмах судов отправлялись к другим континентам.
И очень быстро на острове завелась доходная практика. Арестанты, у которых были средства, платили за то, чтобы на каторжные работы вместо них отправлялись другие.
Такая практика предполагала молчаливое соглашение между всеми: каторжниками, крестьянами, тюремными сторожами и тюремным начальством, и самые опасные преступники в этом не участвовали. Кроме того, узники, нашедшие себе замену, обязывались жить на острове. На континенте они были преступниками в розыске, на острове пользовались своего рода свободой под надзором. Вместо каторжников, которые могли купить себе условное освобождение, отправляли местных бедняков, которым нечего было терять. Лишь бы на судно в Гранвиле загрузилось в точности столько каторжников, сколько было предусмотрено. Иногда некоторые добровольно соглашались попытать счастья и торговались из-за платы за обмен. Сын или отец ввязывался в это ради спасения слишком большой семьи. Бывало, что некоторые родители продавали сына, а то и дети – больного отца. Изредка подкупленная островная жандармерия тайком сплавляла перебравшего одинокого парня.
Такое практиковалось не только на Морнезе. По словам историка, облавы ради подмены на галерах были обычным делом в окрестностях любой каторги мира. Даниель Садурнан подавал это как секрет Полишинеля. Но главным вопросом – и в первую очередь автор в своей диссертации задавался именно им – было определение количества таких случаев. Историки в большинстве своем рассматривали обмены на каторгах как маргинальные, сводили их к продажности одного охранника или одного судьи. По мнению Даниеля Садурнана, у острова Морнезе было два существенных отличия – здесь обмены были напрямую организованы руководством пенитенциарного центра, и такая практика существовала долго. По его мнению, больше нигде во Франции подобного не встречалось. Автор диссертации предполагал, что от 15 до 25 процентов каторжников, прибывших на пересыльную каторгу, не покидали остров и оставались жить на Морнезе. В сумме это давало две с половиной тысячи человек. Некоторые впоследствии вызвали на остров семьи, но чаще женились на местных.
Две с половиной тысячи каторжников на свободе – не так уж и много. Но не на острове с населением меньше трех тысяч жителей.
Остальное – большую часть диссертации – составляли доказательства и свидетельства. Все выглядело серьезным, точным, безупречным. Насколько Симон мог оценить, работа была превосходная, настоящий научный исторический труд.
Балка все ощутимее впивалась в спину. Симон пролистал страницы до заключительной главы. Даниель Садурнан высказывал смелое предположение. Какие последствия могли иметь тюремные обмены в течение ста пятидесяти лет для сегодняшнего острова? По его мнению, у 40 процентов жителей острова был предок-преступник, и это нижний предел. Он сумел отследить только официально зарегистрированные случаи – те, где нашел след, имя, доказательство. У автора не было возможности подсчитать сделки, которые совершались неформально, подпольно, а так, несомненно, делалось чаще всего.
Даниель Садурнан оставлял место для сомнений: криминального гена не существует, никто и никогда его не выделял. Можно наивно думать, будто преступники перевоспитались, вернулись на истинный путь и всю оставшуюся жизнь возделывали землю острова, любили жен и растили детей. Но можно представить и другое – что они продолжали преступную деятельность и приобщали к ней своих детей. И внуков.
Совершенно очевидно, что Морнезе – не Сицилия, на острове нет ни организованной преступности, ни мафии, ни сведения счетов между бандами. Это спокойный остров. Здесь регистрируется не больше преступлений, чем в других местах. Но веками ходили слухи, что остров служит бандитам тыловой базой. Морнезе иногда называли «разбойничьим островом». Из осторожности и по уговору с тюремными властями на острове не воровали. Впрочем, там и красть было нечего. Многие англо-нормандские острова, Джерси, Гернси, Сарк, Ориньи, уступленные Францией Британской короне, стали богатыми курортами для англичан, тоскующих по югу, и даже налоговым раем с особым статусом. Маленькие нормандские острова, позабытые и оставшиеся французскими, Шозе, Татуи, Анере, Морнезе, напротив, впали в крестьянскую бедность. Преступления совершались на континенте, в Англии, в Европе. Остров служил лишь убежищем, мозговым центром, юридическим адресом, как сказали бы теперь. И веками шли разговоры о пресловутом сокровище острова – сокровище, погребенном в его недрах, знаменитом Безумстве Мазарини.
Но главное – «остров разбойников» не сделался пристанищем преступной организации, как Сицилия, на нем попросту образовалась необычайная географическая концентрация опасных и бессовестных людей, не соблюдающих законы. Однако чаще всего эти люди никак не были связаны между собой.
Даниель Садурнан завершал свой труд вопросом без ответа: «Кто может знать, что осталось от них теперь?»
Изумленный Симон захлопнул диссертацию. Он впервые встретился со скрытой стороной острова, таящейся за туристической витриной, и с книгой в руках спустился к Кларе, которая так и сидела в наушниках.
– Выыыыключи!
Она неохотно согласилась уделить ему немного времени, и Симон начал вкратце пересказывать ей прочитанное. Клара слушала, надув губы и со скучающим видом разглядывая лак на своих ногтях. Когда Симон закончил, она делано расхохоталась:
– Нет, вы, интеллектуалы, точно малость свихнутые.
Симон разозлился.
– Послушай, Клара, это серьезный труд. Диссертация. Все, что пишет автор, подкреплено доказательствами – семьсот страниц доказательств!
– Каза, – вздохнула Клара, – я тут тридцать лет загораю на пляже, и у меня нет ощущения, что кругом одни серийные убийцы.
– У тебя – да. Это все витрина. Но ты местная и должна знать какие-нибудь примеры. Может, соседи? Или кто-то у тебя в семье?
Симон сразу нащупал болевую точку. Клара отрезала:
– Моя семья – другое дело, это не пример.
Симон понял, что перевес на его стороне, но заметил, что секретарша в смятении. Может, она знает куда больше?
– Ну? – поторопил Симон. – Поподробнее!
Клара вздохнула, ей было неловко, но явно хотелось выговориться.
– Да рассказывать-то особенно нечего, мой отец-подлец вместе со своим братцем много чего навалял на континенте. Всякие темные делишки. Они оба уже много лет за решеткой.
– В Мазарини?
– Нет, на большой земле. В предместье Парижа. Мама просто убита горем. А для этих придурков, обоих моих старших братцев, отец и дядя – герои и пример для подражания.
– Вот видишь… – не утерпев, заметил Симон.
– Только не надо обобщать! – огрызнулась она.
Симон мысленно обругал себя: «Идиот! Не мог придержать язык».
– А твои одноклассники? Знакомые тебе семьи местных уроженцев? У них такая же история?
– Хватит, – буркнула Клара. – Мне уже страшно…
– Этого, несомненно, никто никогда не изучал, но может оказаться, что Морнезе удерживает мировой рекорд по числу заключений под стражу. Остров невелик, но проверить нелегко, особенно если все преступления совершались в других местах.
– Довольно! – почти закричала Клара. – Ты меня совсем запугал. Теперь мне кажется, что вокруг одни бандиты. Все, кого я знаю, немного мутные.
Симон улыбнулся:
– Я тебе уже месяц твержу, что ты встречаешься только с мерзавцами. Но, похоже, это не твоя вина. На острове выбирать не из чего, других просто не водится.
– Шутки у тебя…
Симон понял, что Клара прокручивает в голове список типов, с которыми познакомилась на острове и с кем лучше бы не иметь ничего общего.
– Все – темные личности. У всех в жилах течет кровь преступников. Даже у тебя, Клара. Сама когда-нибудь убедишься. Совершишь преступление под воздействием страсти.
Теперь Клара выглядела по-настоящему испуганной, да и Симон внезапно разволновался. Сейчас она была такая трогательная в открытой белой блузке и джинсовой мини-юбке, Симон был почти готов обнять ее и начать утешать. Вряд ли дело зашло бы дальше, она, конечно, хорошенькая, но для него старовата.
Клара вскочила:
– Это не смешно, Каза. Совсем не смешно. После всего того, что ты наплел, я смогу думать только о беглых психах…
– Особенно опасен один, – поправил ее Симон. – Этот Жонас… как его там. Жан-Луи Валерино производит впечатление мелкого жулика. Я бы не удивился, если бы оказалось, что Жонас выбрал его, потому что тот хорошо знает остров. В ближайшие несколько часов кто-нибудь найдет в укромном месте труп твоего бывшего коллеги.
– Прекрати!
– Ах да, вот еще что, чуть не забыл. Что это за история с сокровищем, зарытым в землю острова? Безумство Мазарини. Историк о нем упоминает.
Клара непонимающе уставилась на него:
– Ты сегодня решительно взялся за сказки и легенды.
– Ну и?
– Не меня надо спрашивать о Безумстве Мазарини, это по части Дельпеша.
Дельпеш, ну конечно… Симон был в курсе их отношений, знал, что Клара запала на местного журналиста, а для того она лишь источник сведений обо всем, что творится в мэрии, ценный осведомитель. Клара романтична. Ей нужны свидания в ресторанах, ночные клубы, прогулки по пляжу, а Дельпеша интересует только информация. Клара сама рассказала об этом Симону.
Дельпеш норовил побольше у нее выведать, а Клара норовила подольше его потомить. Иногда Дельпеш делал вид, что ему не больно-то и надо, или говорил, что получит сведения в другом месте. Бывало, что он в самом деле уходил после аперитива, и Клара проигрывала вчистую, так что ей тоже приходилось быть осмотрительной. Она его приманивала. Закидывала наживку в ресторане, чтобы удержать до дискотеки. Чуть позже, милый… Иногда она не выдерживала. Дельпеш смотрел на нее влюбленными глазами, сулил луну с неба, и она выкладывала сенсационные новости за десертом, а в одиннадцать вечера уже была дома – в полном одиночестве.
– Так, значит, главный специалист по сокровищам Мазарини у нас Дельпеш?
– Он каждое лето заново это повторяет, – ответила Клара. – Историю с Безумством Мазарини. Вообще-то я думаю, что он на нее всех и подсадил. Сам понимаешь, история про сокровища хорошо продается. Я ни разу не прочитала внимательно, но ты найдешь кучу статей в «Островитянине» за прошлые годы.
– Вечнозеленая тема, – сказал Симон.
– Что?
– Да нет, ничего. Продолжай. Насчет сокровища – это серьезно?
– Еще бы! Ловушка для туристов. Сколько себя помню, столько слышу про сокровище. Про клад, зарытый где-то на острове.
– И это называется Безумством Мазарини?
– Да, но я толком не вникала. Как-то оно связано с ним, с этим Мазарини. Кажется, он знаменитый художник.
На мгновение Симону показалось, что она нарочно притворяется, придуривается.
– Господи, Клара, он кардинал! Можно сказать, премьер-министр. Это его статуя установлена на площади!
– Ну и ладно. Не держи меня за дуру. Так вот, этот Мазарини вроде бы иногда приезжал на Морнезе и в одном письме написал, что на острове есть сокровище, такое сокровище, на которое зарились все короли и принцы Франции. Ходят слухи, будто потом кто-то к сокровищу подобрался, но умер, так и не успев ничего рассказать. Еще говорят, что в начале века сокровище нашел один молодой крестьянин из местных. Но в четырнадцатом году он ушел на войну и не вернулся, в общем, погиб, и с тех пор… ничего нового, пока Дельпеш не стал каждое лето напоминать об этой истории, из-за которой по всему острову рыщут туристы с лопатами. Сам понимаешь, никто никогда ничего не находил.
Легенда разожгла любопытство Симона, и он подумал, что надо поговорить об этом с Дельпешем.
– Ты прямо как ребенок, Каза, – вздохнула Клара. – Я тебе говорю, что по острову свободно гуляют два психа, а у тебя на уме только бредни про сокровища. Мэр, возможно, сделал глупость века, решив никому не сообщать. Если хоть что-то пойдет не так, скандал выйдет грандиозный. Тебя это радует?
– Тебя, Клара, это тоже должно радовать.
Секретарша непонимающе уставилась на Симона:
– Почему это, Каза?
– Хватит называть меня Каза! Мое имя Симон! Но для тебя все складывается удачно. У цитадели я встретил Дельпеша. Он уже почуял сенсацию, даже попытался у меня что-нибудь выспросить. Не удивлюсь, если он сейчас болтается около мэрии в надежде узнать побольше.
– Ага, как же. – Клара внезапно посерьезнела. – Про это я ничего не могу рассказать. Меня уволят!
– Вот именно. Ты-то это знаешь, а он – нет. С двумя сбежавшими психами, если только их сразу не поймают, ты сможешь целую неделю мурыжить Дельпеша – розы, ужин при свечах и все такое прочее…
– И поездка в Венецию! – прибавила она, оживившись.
Симон вышел на крыльцо. День подходил к концу. Перед мэрией стояла машина Дельпеша с логотипом газеты, сам он ждал на тротуаре, спокойный, расслабленный, с сигаретой в зубах. До семи оставалось всего ничего, мэрия вскоре закроется, Клара выйдет. Дидье Дельпеш кивнул Симону, как приятелю, но не сказал ни слова – ястреб был уверен, что добыча у него в когтях.
11
Опасная несдержанность
Среда, 16 августа 2000, 19:15
Лагерь на диком полуострове, остров Морнезе
Остаток вечера пролетел очень быстро. Душ – как всегда, холодный. Иногда я выходил в мокрой одежде, потому что вешал ее слишком близко к струе, иногда в грязной, если вещи падали на землю.
Иногда – и то и другое.
Сегодня шорты и майка были всего-навсего влажные. Ужин оказался не таким отвратным, как в другие дни, – может, потому, что в команду дежурных входили две девушки из наших пяти. Даже картошка в запеканке с мясом почти пропеклась. После ужина у нас было свободное время, делай что хочешь. Ко мне подошел Арман, предложил поиграть в таро. Я ответил, что ложусь спать, и он уставился на меня круглыми совиными глазами:
– В четверть десятого?
Я держался загадочно – и не только для того, чтобы он отстал, просто хотел проверить на нем, ощущается ли атмосфера загадочности, которой я, как мне казалось, себя окутал.
– Извини, Арман, мне надо разобраться с одним делом.
– О чем ты? Замутил с кем-то?
– Мне не до того. Сегодня вечером случилась невероятная вещь, от которой и спятить недолго. Так что надо навести порядок в голове. Разработать план.
– План?
Обычно он успешнее поддерживал разговор. Значит, я подцепил его на крючок.
– Ага, план. И вообще-то мне понадобится твоя помощь.
– Никаких проблем, – небрежно бросил Арман и тут же добавил: – Раз так, воспользуюсь случаем и пойду по бабам. Мне кажется, Ванесса только того и ждет. Я побежал, надо ковать железо, пока горячо. Тем более если в ближайшие дни придется заниматься тобой.
Арман уверен, что я ему лапшу на уши вешаю. Вот и отлично. Когда завтра утром выложу свою историю, сам увидит, блефую я или нет.
Арман ушел. Все остальные разбрелись кто куда. Одни разговаривали, другие пели под гитару, кто-то играл в футбол. Мне было хорошо в одиночестве. Я не спеша причесался – волосы у меня прямые и чуть длинноваты, но не настолько, чтобы это выглядело действительно вызывающе. Почистил зубы. Переоделся в сухую футболку. Потом пошел в пустую палатку, куда по ночам набивалось двенадцать человек. Большая армейская, она была разделена занавеской на две половины, с одной стороны семь парней, с другой – пять девчонок. Залез в спальник и попытался привести мысли в порядок.
Мне было удивительно хорошо. Я не связывал это напрямую с тем, что мой отец оказался жив. Эйфория, оттого что воскрес человек, которого я любил, которого считал умершим и которого снова увидел? Нет, мной владело другое чувство.
Я всего лишь хранил в памяти его лицо и немногие обрывочные картинки прошлого.
Ничего такого, о чем можно было сказать: «Я любил отца».
Не чудовищно ли так думать?
И не обманывал ли я себя и на этот раз, думая так?
Ответа у меня не было, я всего лишь отметил, что ощущение утраченной и возвращенной любви не главное. Главным было другое – логика цепи событий подтверждала мои догадки. Каждое из предположений казалось бредом, грезой, фантазией, и тем не менее все они оказались верными, я нисколько в этом не сомневался.
Я с самого начала был прав!
Эта уверенность наполняла меня невероятной силой, я чувствовал, как эта сила в меня вливается. Чувствовал свое превосходство над всеми остальными парнями и девчонками в этом лагере. Мой статус сироты и так ставил меня в особое положение, а уж теперь… На такое я и не надеялся. Арман с его картами таро и нелепыми любовными планами; Мадиха с ее воровством по мелочам в портовых сувенирных лавках – солнечные очки и прочая ерунда; футбол и убогие шутки – словом, то, чем занимались остальные в лагере, выглядело таким ничтожным. Запросы у них ограниченные и предсказуемые. Они все еще обсуждали последние нашумевшие кровавые ужастики. «Театр смерти», «Ведьма из Блэр». Для меня с этим покончено, я больше не смотрю ужастики для подростков, которым недостает сильных ощущений.
Я сам оказался внутри фильма.
Я стал его героем.
Мне повезло. Именно так я думал. Повезло! Как подростку, который понимает, что он самый талантливый в своем поколении, лучше всех играет на каком-нибудь инструменте, или бьет по мячу, или божественно танцует. Такой подросток уверен, что никогда не будет таким, как все, не окажется в стаде. Какое это чудо, когда тебе шестнадцать лет и ты уверен, что будешь единственным там, куда направишься.
Остальные одиннадцать пришли укладываться спать, девчонки – на своей половине, парни – на своей. Я притворился спящим. В этой игре я был чемпионом с шестилетнего возраста. Я мог продержаться сколько угодно, накрывшись с головой одеялом и мерно дыша. Тело приподнимается и опускается, время от времени ворочается. Но разум и не думает спать, он начеку.
– Папенькин сынок уже дрыхнет?
Это голос Мадихи. Как только воспитатели уходили, она перебиралась из девчачьей спальни к мальчикам и устраивалась на свободной кровати. Не для того чтобы нас клеить, все знали, что она встречается с восемнадцатилетним парнем, он ждет ее дома, в предместье Руана, но она предпочитала наши разговоры той чуши, которую несли девчонки. Мадиха, альфа-самка. Заводила в нашем коллективе, главнокомандующая казармой.
Папенькин сынок! Я ликовал. Когда Мади все узнает, ее предместье, ее дом, ее братья-арестанты – весь этот семейный детерминизм мало чего будет стоить.
Начался классический ритуал.
Конкурс пердежа. Симуляция оргазма. Шутки одна глупее другой.
– Хватит дрочить, Дав, дыру в матрасе протрешь.
Понемногу разговоры стали более осмысленными.
– Все-таки сиськи у Стефани – это что-то! – Голос Давида. – В лодке у меня стоял всю дорогу.
– И такие крепкие, – подхватил Арман.
– Ты-то откуда знаешь?
– А я потрогал.
Вся палатка хохочет. Даже я, поскольку научился смеяться под одеялом, затаив дыхание.
– Ты их потрогал? – переспросил Кевин.
– Ага, – сказал Арман. – Почти. Я их задел. Будто бы нечаянно. Просто дотронулся и сразу извинился.
Тишина.
Надо же, кретины верят всему, что сочиняет Арман! Эти дебилы все еще не раскусили его?
– Правда? – спросил кто-то – кажется, Йохан.
– Ага, – подтвердил Арман. – Говорю тебе, твердые, как дыньки.
– Может, они ненастоящие? – Я узнал голос Юго. – Пластиковые титьки.
– Силиконовые, кретин! – крикнул кто-то неопознанный.
– А они не бибикали, когда ты лапал Стеф?
Это Мадиха! Очко в ее пользу! Я улыбнулся.
А в палатке раздался дружный смех.
Слишком дружный.
Я отчетливо расслышал шум шагов снаружи, шорох гравия. Мадиха метнулась на половину девочек. А потом сразу луч фонаря в лицо каждому из семерых парней. Йойо заорал:
– Скоро этот бардак закончится? Сколько можно, каждый вечер одно и то же!
– Да ладно, – отозвался Йохан, – мы же не дети.
– Так докажи это! Здесь некоторые спать хотят. Прояви уважение.
– Это кто же? Кому хочется спать? – спросил Юго.
Кретин Йойо направил фонарь на меня.
– Колену Реми, например.
Ну и придурок, я же ни о чем его не просил! Опять сделал все, чтобы восстановить против меня остальных. Да еще прибавил:
– Он лег спать в девять, потому что совсем вымотался. Ему и так с парусом нелегко приходится!
Да, такого кретина поискать! Я еле сдержался, чтобы не выскочить из спальника и не затолкать ему в глотку его же фонарь. Терпение. Пока молчу и притворяюсь спящим, ситуация у меня под контролем.
– А нам надо работать, – продолжал Йойо, – готовиться к завтрашнему дню. Так что будьте любезны, болтайте молча.
Еще один взрыв смеха.
– Ладно, Йойо, будем болтать молча, – согласился Кевин.
Йойо решил договориться по-хорошему.
– Я на вас надеюсь, ребята. Мы тоже вымотались.
Несколько голосов ответили «ага» и «ладно». Йойо, видимо, остался доволен. Он справился. Но Арман завел все по новой:
– А нельзя, чтобы в следующий раз нас навестила Стефани?
– Она не может, уже разделась догола! – подхватил Йохан.
– Ничего страшного, – отозвался неизвестно кто.
Арман подал очередную реплику:
– Ребята, будьте так добры, отпустите Йойо к Стеф. Им надо поработать вдвоем…
Вся палатка снова грохнула, и Йойо ушел в ярости, пригрозив напоследок:
– Если не прекратите, натравлю на вас отца Дюваля!
Никто не решился спросить, голого или одетого.
Отец Дюваль – тяжелая артиллерия, перед ним даже Мадиха и Арман стелились. Его реакцию невозможно было предвидеть, но в лагере поговаривали о страшных наказаниях. Отец Дюваль редко куда-то ходил. Почти всегда водить доставалось Йойо. Я не часто участвовал в ночных словесных поединках, но слушать мне нравилось. Вот только в тот вечер Йойо на мне оттоптался. Как только он ушел, Мадиха откинула занавеску и вернулась в нашу спальню.
Она заговорила первой, тише, чем раньше, почти шепотом, словно боялась меня разбудить:
– Этот папенькин сынок всех уже слегка достал. Знаю я таких подлиз, у нас в интернате их полно. Надо ему объяснить, что к чему.
Она говорила обо мне.
Не отвечать. Притвориться спящим. А потом, когда настанет подходящий момент, действовать.
Постепенно все затихли. Каждую ночь непременно находился человек, готовый напоследок ляпнуть какую-нибудь глупость, и раз никто ему не ответил – значит, все закончилось. Обычно в последний раз слышался скорее шепот, чем голос: «Эй, вы там спите?» – и на этом все.
Мне оставалось прожить в этом лагере всего несколько дней, в субботу должны приехать Тьерри и Брижит. Я любой ценой хотел найти отца до их приезда, потом это будет намного сложнее. Нарушить табу. Объясниться. Поверить им?
Во что поверить?
Надо было действовать.
