Перейти к содержанию

Убийца рядом со мной. Мой друг – серийный маньяк Тед Банди — книга серии «Tok. True Crime Story. Главный документальный триллер года»

Автор:

4,4 1790+ оценок читателей Рунета
Категория
Документальная литература
Издательство
Эксмо
ISBN
978-5-04-116791-2
Возрастное ограничение
16+
Обновлено
05.11.2026

Аннотация

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ МИРОВОЙ БЕСТСЕЛЛЕР. ЛУЧШИЙ TRUE CRIME АВТОР ВСЕХ ВРЕМЕН ПО ВЕРСИИ KIRKUS REVIEW. «Лучшая тру-крайм книга всех времен». — TIME Тед Банди. «Харизматичный убийца» с очаровательной улыбкой, «суперзвезда» среди маньяков. На его счету больше 30 доказанных убийств, хотя есть основания считать, что настоящее число переваливает за сотню. В 1970-х Банди был национальной знаменитостью: трансляции судебных процессов по его делам смотрели всей Америкой, а женщины признавались ему в любви и ночевали у зала суда, чтобы занять места рядом с самым красивым обвиняемым. Как получилось так, что обаятельный и успешный студент юридического факультета, которому прочили головокружительную карьеру, стал разъезжать на машине и заманивать в нее юных девушек, безжалостно убивать и расчленять их? Эта книга — подробная хроника его жизни и его преступлений, его двойной жизни и непреодолимого желания убивать. Годами писательница Энн Рул, не в силах противиться манипуляторским чарам Банди, поддерживала с ним связь, писала и навещала его в тюрьме, приезжала на суды. Результатом этой дружбы стала книга, которая считается «лучшей тру-крайм книгой всех времен», а личность Теда Банди, неразгаданная и непревзойденная даже спустя сорок лет, будоражит умы криминалистов и продолжает оставаться источником вдохновения в массовой культуре. В формате PDF A4 сохранён издательский дизайн.

Читать «Убийца рядом со мной. Мой друг – серийный маньяк Тед Банди» — Энн Рул онлайн

Страница 3 из 6

– Ты говоришь со мной как с одним из наших абонентов? – с улыбкой произнесла я.

– Может быть. Наверное. Но мое ощущение не меняется. Вы оба заслуживаете того, чтобы наладить свою жизнь.

Совет Теда оказался правильным. Мы развелись, Билл снова женился и прожил еще четыре замечательных года.

События 1971 года в моей жизни не так уж важны для рассказа о Теде, кроме того, насколько его тогдашнего характеризуют проницательный взгляд на мои проблемы и безоговорочная поддержка и вера в мою способность заработать на жизнь писательством. Он был человеком, которому я доверяла долгие годы. Я открылась Теду, и ему стало проще говорить о своих проблемах, хотя заговорил он о них далеко не сразу.

В одну из ночей он проехал на кресле через проем и оказался за столом рядом со мной. За его спиной висел один из множества занимавших почти все стены плакатов – скулящий котенок, который лез по толстой веревке, и надпись: «Доберешься до конца веревки… завяжи узел и держись».

Тед помолчал, пока мы пили кофе. Потом, глядя на свои руки, сказал:

– Представляешь, только год назад я понял, кто я на самом деле. То есть я всегда знал, кто я, но мне требовалось подтверждение.

Ожидая продолжения истории, я удивлено посмотрела на него.

– Я – незаконнорожденный. После моего рождения мать не осмелилась признаться, что я ее сын. Я родился в приюте для матерей-одиночек, а дома она и ее родители рассказывали всем, что я ее брат. Я рос, думая, что мать – это моя сестра, а я – поздний ребенок бабушки и дедушки.

Он остановился, посмотрел на стену дождя за окном. Я молчала. Он еще не договорил.

– Я знал. Не спрашивай, откуда. Слышал разговоры. Или сообразил, что у брата с сестрой не бывает разницы в двадцать лет. И еще Луиз всегда обо мне заботилась. Я рос, зная, что она моя настоящая мать.

– Ты ей об этом говорил?

Он помотал головой.

– Нет, им было бы больно. С ними об этом говорить не стоило. Когда я был маленьким, мы с Луиз от бабушки с дедушкой уехали. Немыслимо, будь они вправду моими родителями. В 1969 году я вернулся на восток. Хотел найти доказательства. Узнал, что родился в Вермонте, пошел в мэрию посмотреть документы. Это несложно – назвал фамилию матери и попросил свое свидетельство о рождении.

– И что ты почувствовал? Ты был шокирован или расстроен?

– Нет. Думаю, мне стало легче. И я нисколько не удивился. Что-то вроде необходимости узнать правду, прежде чем жить дальше. И когда я увидел в свидетельстве о рождении ее фамилию, я все понял. Я уже не ребенок. Мне двадцать один год, я точно знаю.

– Они тебе лгали. Чувствуешь себя обманутым?

– Нет. Не знаю.

– Знаешь, иногда ведь лгут из любви, – сказала я. – Мать от тебя не избавилась. Она сделала все, что было в ее силах. Она наверняка очень тебя любила.

Он кивнул и с нежностью произнес:

– Я знаю, знаю.

– И посмотри на себя сейчас. Ты стал хорошим человеком. Ты стал просто замечательным человеком.

Он взглянул на меня и улыбнулся.

– Надеюсь. Да, пожалуй.

Мы никогда больше об этом не говорили. Когда в 1946 году в Филадельфии Луиз поняла, что беременна, я жила в тридцати милях от нее и училась в школе в Коутсвилле. Помню, когда забеременела моя соседка по парте – об этом говорила вся школа. Таковы были нравы в 1946 году. Мог ли в 1971 году Тед это понять? Мог представить, через что пришлось пройти его матери, чтобы его оставить?

Теду удалось реализовать большую часть своих талантов. На старших курсах психологического факультета он хорошо учился – практически на одни пятерки. При том, что ночами еще работал на телефоне психологической поддержки. Тед был знаком со всеми аспектами психологии.

В осеннем семестре 1971 года Тед ходил на лекции по экологической биологии, адаптации человека, возможностям человека, и на специальные семинары для лучших студентов.

Он был красив, но пережитые трудности, казалось, сделали его еще красивее, словно огранив его черты.

И он был физически силен. Намного сильнее, чем показалось мне при первой встрече. Худощавый, почти хрупкий, и я даже приносила печенье или бутерброды его подкормить. Мне казалось, он недоедал. Но однажды я увидела, как он приехал в клинику на велосипеде в обрезанных джинсах, и удивилась, что ноги у него мускулистые как у спортсмена. Он был худым, но сильным. А его мужская привлекательность была такова, что я думала: будь я одинока или мои дочери постарше, он был бы идеальной парой.

Тед довольно много рассказывал о Мег и Лиэн. Мне казалось, хотя он никогда этого не говорил, что он живет вместе с Мег.

– Она очень интересуется твоей работой, – сказал он однажды. – Не могла бы ты принести ей почитать пару твоих детективных журналов?

Я принесла, и он унес их с собой. Он ни разу о них не упомянул, и я уверена, что он их не читал.

В одну из ночей мы заговорили о его планах поступить в юридическую школу. Уже пришла весна, и он впервые рассказал мне о Стефани.

– Я люблю Мег, и она действительно меня любит, – начал он. – Помогает мне расплатиться за учебу. Я ей многим обязан. Мне не хочется ее обижать, но есть кто-то, о ком я все время думаю.

Он снова меня удивил: раньше он ни о ком, кроме Мег, не говорил.

– Ее зовут Стефани, и я давно с ней не встречался. Живет она в Сан-Франциско, и она очень красивая. Высокая, почти с меня ростом, и родители у нее состоятельные. Всю жизнь только и знала, что быть богатой. Поэтому в ее мир я просто не вписываюсь.

– Вы еще общаетесь? – спросила я.

– Иногда. Болтаем по телефону. Всякий раз, когда я слышу ее голос, все возвращается. Не могу ни на что решиться, пока не попробую еще раз. Готов поступить в любую юридическую школу, только бы в районе Сан-Франциско. Думаю, наша проблема в том, что мы слишком далеко друг от друга. Думаю, окажись мы оба в Калифорнии, мы снова были бы вместе.

Я спросила, как давно они расстались. Он сказал, что в 1968 году, но у Стефани до сих пор никого нет.

– Думаешь, если я пошлю ей дюжину красных роз, она полюбит меня снова?

Вопрос был настолько наивный, что я посмотрела на него, не шутит ли он. Он не шутил. Весной 1972 года он говорил о Стефани так, будто они расстались вчера.

– Я не знаю, Тед. Розы помогут, если она тебя не разлюбила. Но если разлюбила, они не заставят ее полюбить тебя снова.

– Она единственная женщина, которую по-настоящему люблю. Совсем не так, как Мег. Трудно это объяснить. И я не знаю, что мне делать.

Видя блеск в его глазах, когда он говорил о Стефани, я легко представила, какой удар ждет Мег. Я убедила его не давать Мег обещаний, которых не сможет сдержать.

– Рано или поздно тебе придется выбрать. Мег тебя любит. Она помогала тебя в трудные времена, когда у тебя не было денег. И ты сказал, что в семье Стефани ты ощущаешь себя бедняком. Мег – реальность, а Стефани – только мечта. Подумай о том, что ты почувствуешь, если потеряешь Мег. Что бы ты сделал, узнав, что у нее есть другой?

– Однажды такое бывало. Забавно, что ты об этом заговорила: это просто сводит меня с ума. Как-то раз мы поссорились. Потом я увидел рядом с ее квартирой машину какого-то парня. Я обежал дом, встал на мусорный бак и заглянул в окно. С меня градом катился пот, я походил на сумасшедшего. Мысль, что у Мег кто-то есть, была мне невыносима. Я не верил, что со мной это происходит.

Он помотал головой, вспоминая припадок обуявшей его ревности.

– Выходит, Мег значит для тебя больше, чем ты думаешь.

– В том-то и проблема. Сегодня я хочу остаться с ней, жениться, помогать растить Лиэн, хочу еще детей – этого хочет и Мег. Порой мне кажется – это все, чего я хочу. Но у меня нет и еще долго не будет денег. Но я в самом начале пути и пока не хочу окунаться в эту жизнь. Но завтра я думаю о Стефани, о нашей совместной жизни. И тоже этого хочу. Я никогда не был богатым и хочу разбогатеть. Но как я могу сказать: «Мег, спасибо за все и прощай»?

Зазвонил телефон, и вопрос остался без ответа. В смятении Теда ничего необычного для человека его возраста не было. Напротив, скорее, это нормально. Ему требовалось время созреть, подумать, после чего он непременно сделал бы правильный выбор.

Вскоре после этого я приехала на работу и узнала, что Тед подал документы в юридическую школу Стэнфордского и Калифорнийского университетов в Беркли.

Он казался главным кандидатом в юридическую школу. У него был острый ум, настойчивость и безоговорочная вера в возможность легитимных реформ системы власти. Воззрения Теда резко выделяли его среди прочих студентов-практикантов центра психологической поддержки. Те были наполовину хиппи: и внешне, и по политическим взглядам. А Тед был консервативным республиканцем. Они считали его белой вороной, в особенности в спорах о постоянно вспыхивающих в кампусе беспорядках.

– Приятель, ты не прав, – говорил ему один бородатый студент. – Ты не прекратишь Вьетнам, ублажая старых маразматиков в конгрессе. Они только думают, как получить еще один контракт с «Боингом». Думаешь, им не наплевать, сколько еще там убьют наших?

– Анархия – не решение. Вы распылите силы и останетесь ни с чем, – возражал Тед.

В ответ они лишь усмехались. Для них Тед был исчадьем ада. Все их протесты и марши, блокады федеральной автомагистрали № 5 его бесили. Много раз он пытался остановить демонстрации, размахивая дубинкой и убеждая протестующих разойтись. Он думал, что есть лучшие методы добиться желаемого, но сам, как ни странно, выходил из себя не меньше тех, кого пытался остановить.

Разъяренным я его никогда не видела. Даже разгневанным. При всем желании мне уже не упомнить всех наших разговоров, но могу сказать одно – мы никогда не спорили. И со мной, и с любой женщиной, с которой я его когда-либо видела, Тед обходился со старомодной учтивостью, и это казалось мне привлекательным.

В предрассветные часы после смены он неизменно провожал меня до машины. И стоял, пока не убеждался, что я в безопасности: села, заперла двери и завела двигатель, после чего махал мне на прощание перед дорогой домой длиной в двадцать миль. Он часто повторял: «Будь осторожна. Не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось».

По сравнению с приятелями-детективами из сиэтлского отдела убийств, в полночь напутствовавших меня на дорогу домой смехом и словами: «Мы последим из окошка, и если к тебе кто пристанет, наберем 911», – Тед был рыцарем в сияющих доспехах.

Глава 5

Из центра психологической поддержки мне весной 1972 года пришлось уйти. Я писала по шесть дней в неделю, да и звонки начали утомлять. За полтора года я слишком много наслышалась одних и тех же проблем. У меня хватало своих. Муж съехал, мы подали на развод. Двое детей подросткового и двое предподросткового возраста у меня дома создавали предостаточно кризисов, с которыми мне приходилось разбираться. Тед окончил университет в июне. Прежде мы общались только в центре психологической поддержки, теперь же стали изредка перезваниваться, но встретила я его только в декабре.

Развод состоялся 14 декабря. А 16 декабря Брюс Каммингс пригласил на рождественскую вечеринку всех нынешних и бывших сотрудников центра в свой дом на озере Вашингтон. У меня была машина, но не было спутника, и, зная, что у Теда машины нет, я позвонила ему и спросила, не хочет ли он поехать на вечеринку со мной. Он, кажется, обрадовался, и я заехала за ним к Роджерсам на 12-ю Норд-Ист-стрит. Фреда Роджерс мне улыбнулась и позвала Теда.

Всю дорогу от Университетского района и до самой южной окраины мы делились новостями с нашей последней встречи. Тед летом стажировался в окружной больнице Харборвью в консультации по вопросам психического здоровья. Служа в пятидесятые в полиции, я доставила на пятый этаж окружной парочку психически ненормальных и отлично знала обширный больничный комплекс. Однако о летней работе Тед не распространялся. Больше рассказывал об участии в губернаторской кампании осени 1972 года.

Нанял его комитет по переизбранию губернатором штата Вашингтон Дэна Эванса. Бывший губернатор Альберт Роселлини решил вернуться, и Теду поручили ездить за Роселлини и записывать его речи на пленку для аналитиков Эванса.

– Я просто смешивался с толпой, и никто меня не узнавал, – объяснял Тед.

Ему нравился маскарад – он то приклеивал усы, то без труда, как недавний студент, прикидывался студентом и забавлялся тем, как Роселлини легко менял тональность речей – для выращивающих пшеницу фермеров с востока штата или выращивающих яблоки садоводов в Уэнатчи. В отличие от рубахи-парня Эванса Роселлини был прожженным политиком.

Пребывание в эпицентре кампании, охватывающей целый штат, встречи для передачи пленок с самим губернатором Эвансом и его заместителями кружили Теду голову.

2 сентября за рулем лимузина, в котором сидели губернатор Эванса и другие высокопоставленные лица, Тед первым проехал по автостраде Норт Каскэйд, проходящей по впечатляющим ландшафтам севера штата Вашингтон.

– Ждали приезда президента Никсона, – вспоминал Тед. – Всех проверили агенты секретной службы. Но вместо него появился его брат. Мне было все равно. Мне надо было проехать шестьдесят четыре мили через горы, ведя за собой колонну в 150 тысяч человек.

Кампания по переизбранию Эванса увенчалась успехом, и Тед был у властей на хорошем счету. На момент рождественской вечеринки он работал в сиэтлской городской комиссии по предупреждению преступности и занимался пересмотром закона штата о путешествии автостопом, вновь легализовавшем голосование на дорогах.

– Запиши меня в ярые противницы автостопа, – сказала я. – Слишком много мне пришлось написать историй о женщинах, убитых в попутке.

Тед не отказался от намерения поступать в юридическую школу, но уже метил на пост председателя комиссии по предупреждению преступности и даже фигурировал в коротком списке кандидатов. На перспективу получить должность он смотрел оптимистично.

На вечеринке мы разошлись. Раз или два я танцевала с Тедом и заметила, что он явно недурно проводит время, болтая с разными женщинами. Кажется, его пленила одна молодая женщина из сиэтлской Лиги юниорок, тоже волонтер центра, но мы оба раньше ее не видели. Удивляться не приходилось, поскольку некоторые ночные смены никогда не пересекались. Ее мужем был молодой подающий надежды юрист, сегодня один из самых преуспевающих сиэтлских адвокатов.

Казалось, она внушала Теду благоговейный трепет, но он с ней не заговорил – только, указав на нее, спросил меня о ней. Она была красива – длинные темные прямые волосы с пробором посередине; о деньгах и вкусе говорил ее наряд: черная с длинным рукавом блузка, прямая белая шелковая вечерняя юбка, солидная золотая цепочка и серьги.

Об увлеченности Теда ею она, по-моему, и не догадывалась, но несколько раз я за вечер видела, как он смотрел на нее. Экспансивный и непринужденный со всеми остальными на вечеринке он, как правило, был душой компании.

За рулем была я, поэтому Тед выпивал и, когда мы уходили в два часа ночи, уже прилично поднабрался. Дружелюбный и расслабленный от выпивки, он влез на заднее сиденье и принялся бормотать об этой произведшей на него столь сильное впечатление женщине.

– Такую я всегда хотел. Она – идеал. Но она даже на меня не взглянула.

И крепко заснул.

Когда я подъехала к дому Роджерсов, он пребывал едва ли не в коматозном состоянии, и мне пришлось с десять минут его тормошить, чтобы привести в себя. Я довела его до двери и пожелала доброй ночи, с улыбкой глядя, как он запнулся в дверном проеме.

Неделю спустя я получила рождественскую открытку от Теда. На ней он печатными буквами вывел: «О. Генри написал рассказ «Дары волхвов», где двое влюбленных пожертвовали друг для друга самым дорогим. Она состригла длинные волосы и купила возлюбленному цепочку для часов. А он продал часы и купил ей гребень. В дурацких с виду поступках эти двое обрели дух волхвов».

Это мой любимый святочный рассказ. Как он узнал?

От себя Тед добавил: «Пусть этот Новый год станет замечательным для такой талантливой, очаровательной и с недавних пор свободной женщины. Спасибо за вечеринку. С любовью, Тед».

Меня этот жест тронул. В этом был весь Тед. Он знал, как подобным проявлением чувств может оказать столь необходимую мне эмоциональную поддержку.

Похоже, ничем на свете я ему не могла ответить. Романтического интереса он ко мне не испытывал. Почти такая же бедная, как он, и нисколько не влиятельная. Открытку он прислал, потому что мы были друзьями. Глядя на нее из сегодняшнего дня и сравнивая с десятками последующих его писем, не могу не отметить бросающейся в глаза разницы. Больше нигде, кроме этой открытки, нет примет такого непринужденного довольства жизнью.

Место председателя Комитета по профилактике преступлений Тед не получил и в январе 1973 года оттуда ушел. В следующий раз я встретила его дождливым мартовским днем. С давней подругой Джойс Джонсон, знакомой мне еще по работе в полиции, а сейчас ставшей следователем отдела по борьбе с сексуальными преступлениями, мы шли пообедать, и Тед стоял у тюремного лифта в полицейском участке. Он отрастил бороду и настолько изменился, что я его не сразу узнала, пока он меня не окликнул и схватил за руку. Я представила ему Джойс, а он с гордостью рассказал, что работает в Управлении планирования законодательства и отправления правосудия округа Кинг.

– Изучаю дела об изнасилованиях, – объяснил он. – Если сможешь достать мне подшивки твоих рассказов по делам об изнасилованиях – это поможет в моих исследованиях.

Я пообещала посмотреть в своем архиве и отобрать рассказы, часто написанные на основе следственных дел Джойс, и передать ему. Но руки так и не дошли, а потом о его просьбе я просто забыла.

Тед вторично подал документы для поступления в юридическую школу Университета Юты – во многом по настоянию Мег. В Юте ее отец был состоятельным врачом, а у братьев и сестер Мег была хорошая работа, и она надеялась, что однажды они с Тедом тоже осядут в штате мормонов.

На сей раз его приняли быстро, хотя на прошлое заявление в 1972 году последовал отказ, несмотря даже на диплом с отличием Вашингтонского университета. Средний балл диплома Теда составлял 3,51 – оценка, к которой стремится каждый студент, однако на квалификационном юридическом экзамене он набрал недостаточно баллов по стандартам Университета Юты. В 1973 году ему помогли рекомендательные письма профессоров и губернатора Дэна Эванса. Помимо стандартного заявления Тед подготовил резюме с описанием всех достижений после окончания Вашингтонского университета и шестистраничное эссе своего видения правовой системы.

Это был внушительный пакет.

Составленный Тедом список последипломной занятости:

«Консультант учреждений исполнения уголовных наказаний, январь 1973 год. В настоящее время работаю в Управлении планирования законодательства и отправления правосудия округа Кинг, занимаюсь определением уровня рецидивизма правонарушителей, признанных виновными в правонарушениях и преступлениях в 12 судах первой инстанции округа. Цель исследования – определение характера и числа преступлений, совершаемых после вынесения приговора судом первой инстанции.

Помощник председателя Комиссии по предупреждению преступности, октябрь 1972 – ноябрь 1973 года. В качестве помощника председателя Комиссии по предупреждению преступности предложил и провел предварительное исследование нападений на женщин и должностных (экономических) преступлений. В Комиссии писал пресс-релизы, речи и газетные статьи. Активно участвовал в планировании деятельности Комиссии на 1973 год.

Консультант по психиатрии, июнь – сентябрь 1972 года. Полностью вел 12 пациентов на протяжении четырехмесячной стажировки в амбулаторном отделении больницы Харборвью. Периодически проводил с ними беседы. Заполнял истории болезни, постоянно пересматривал текущие диагнозы, направлял на медицинские и психиатрические обследования. Участвовал в многочисленных учебных занятиях для персонала больницы».

И далее:

«В юридическую школу я хочу поступить потому, что в профессиональной и общественной деятельности мне ежедневно требуется знание законов, которого мне недостает. Изучение поведения преступников, экспертиза законопроектов перед внесением на рассмотрение законодательными органами, отстаивание судебной реформы или намерение учредить свою акционерную компанию – приводит меня к пониманию недостаточности юридических знаний. Мой образ жизни требует знания и навыков применения законов. Я просто хочу быть независимым.

Не буду пускаться в пространные рассуждения о том, что юридическая практика – моя жизненная цель или мне не важны предоставляемые юридическим образованием гарантии материальной обеспеченности и престижа. Однако самое главное для меня состоит в том, что с законом мне приходится работать каждый день.

В юридическую школу я хочу поступить потому, что она сможет помочь мне эффективнее исполнять избранную мной общественную функцию.

Т.Р.Б».

Вступительное эссе демонстрировало отличную эрудицию Теда и пестрело цитатами – начиная с Фрейда и заканчивая отчетом Президентского комитета по правоприменительной деятельности и отправлению правосудия. Начал он с дискуссии о насилии: «Отправной точкой нашего исследования служат отношения между такими понятиями, как сила и право. Хотя слово «сила» я заменил бы более точным словом «насилие». Сегодня антиномия права и насилия выражена наиболее ярко».

Он не смягчил позиции в отношении беспорядков, студенческих восстаний и безвластия. Закон был прав. Остальное было насилием.

Писал Тед и об участии в исследовании судов присяжных. «Используя компьютерные данные 11 тысяч дел по тяжким преступлениям, собранные в рамках Проекта по оценке уголовного судопроизводства в штате Вашингтон, я составляю программы, способные, по-моему, дать приблизительные ответы… на вопросы о ведении дел по тяжким преступлениям.

Он говорил о проведенном им исследовании по выявлению зависимости влияния на обвиняемого расового состава жюри.

Убедительное и подробное вступительное эссе, представленное Тедом в начале 1973 года в юридическую школу Университета Юты, возымело действие и даже затмило заурядный балл квалификационного экзамена. Однако осенью 1973 года Тед, как ни странно, в юридическую школу не пошел, и приведенная им декану приемной комиссии причина была на удивление лживой.

За неделю до начала занятий он «с искренним сожалением» сообщил, что попал в серьезную автокатастрофу и госпитализирован. Он объяснил, что тянул до последнего, рассчитывая, как выяснилось, напрасно, к осеннему семестру оправиться. Он извинялся за задержку оповещения университета и выражал надежду, что ему найдут замену.

Авария была незначительная, Тед только потянул лодыжку, в больницу не попадал и был в отличном состоянии. Правда, машину Мег он разбил. Почему в 1973 году он передумал поступать в Университет Юты, остается загадкой.

В его эффектном досье были и другие несоответствия. И исследование дел по изнасилованиям, о котором он мне рассказывал, и изучение расового состава жюри были лишь задумками. Ни над одной из них он даже не начинал работать.

И все же осенью 1973 года Тед поступил в другую юридическую школу при Университете Пьюджет-Саунда в родном городе Такома. На вечерние занятия за 26 миль от дома Роджерсов он ездил по понедельникам, средам и пятницам, в общей машине с еще тремя студентами. А после занятий часто заходил с ними выпить пива в таверну «Крикуотер».

Возможно, в Вашингтоне Тед решил остаться из-за предложенной в апреле 1973 года политической синекуры должности помощника Росса Дэвиса, председателя отделения Республиканской партии штата Вашингтон. Зарплата в тысячу долларов в месяц была самой большой в жизни Теда. Работа давала «привилегии», которыми любой, кто стремится к деньгам и признанию, мог бы упиваться: специальная кредитная карта Республиканской партии, участие во встречах с «большими боссами» и возможность периодически пользоваться шикарным лимузином. Были и полностью оплаченные поездки по всей территории штата.

Дэвис и его жена высоко ценили Теда. Минимум раз в неделю его приглашали на семейные обеды, и он часто оставался присматривать за их детьми. Дэвис называл Теда «умным, напористым и притом – редкостным сторонником системы».

Работа в Республиканской партии не мешала Теду хорошо учиться в вечерней юридической школе Университета Пьюджет-Саунда. Жить он продолжал в Университетском квартале в Сиэтле в доме Фреды и Эрнста Роджерсов. Эрнст болел, и в свободное время Тед помогал с ремонтом дома.

1973 год был для Теда годом больших потрясений. В ту пору я видела его лишь однажды – тем мартовским днем в полицейском участке. Наша дружба была из тех, когда видишься редко, но всякий раз рад встрече и понимаешь, что как минимум на поверхности это все тот же человек, кого ты знала раньше.

Снова я встретилась с Тедом в декабре 1973 года и опять на рождественской вечеринке в доме одного из руководителей центра психологической поддержки в районе Лорелхерст, на севере Сиэтла. В этот раз Тед пришел с Мег Андерс – так я впервые ее увидела.

Помню, как будто это было вчера: мы втроем стоим на кухне и разговариваем. Кто-то оставил на столе огромную миску жареных куриных крылышек, и пока мы говорили, Тед их поглощал.

Тед никогда не описывал мне Мег. Он делился воспоминаниями о красоте Стефани Брукс, и я помнила его реакцию на ту высокую темноволосую женщину с прошлогодней вечеринки. Ни на одну из них Мег не походила. Миниатюрная, она казалась очень ранимой, длинные светло-русые волосы затмевали черты ее лица. Теда она явно боготворила и жалась к нему, стесняясь общаться с другими гостями.

Я обмолвилась, что на прошлой вечеринке мы с Тедом были вместе, и она просияла.

– Правда? Это были вы?

Я кивнула.

– У меня не было кавалера, а у Теда – машины, и мы решили объединиться.

Казалось, у Мег камень упал с души. Ясно, я была ей не соперница – милая леди средних лет с кучей детей. Мне было интересно, почему Тед заставлял ее целый год мучиться, когда мог легко объяснить, что мы друзья?

Большую часть вечера я проговорила с Мег, казалось, испуганной всеми этими снующими вокруг незнакомцами. Она оказалась очень умной и милой. И в центре ее внимания был Тед. Когда он терялся в толпе, она искала его взглядом. Она изо всех сил старалась вести себя естественно, но кроме него для нее никого не существовало.

Я очень хорошо ее понимала. Три месяца назад я влюбилась в мужчину, который не был и никогда не будет свободным, и сочувствовала шаткости ее положения. Тем не менее Тед прожил с ней уже четыре года и казался преданным ей и Лиэн. Возможно, однажды они поженятся.

Видя Мег и Теда вместе, я подумала, что Тед оставил фантазии о Стефани. Однако я глубоко ошибалась. Ни Мег, ни мне не было известно, что недавно Тед провел со Стефани Брукс несколько дней, более того, обручился со Стефани и на этой неделе с нетерпением ждал новой встречи.

Тед так тщательно разделил свою жизнь перегородками, что с одной женщиной он мог быть одним, а с другой – совершенно другим. Он вращался во многих сферах, однако большая часть его друзей и коллег не подозревали о других сторонах его жизни.

Простившись в декабре 1973 года с Тедом и Мег, я не надеялась еще когда-нибудь встретить Теда. Нас связывал центр психологической поддержки, но оба мы из него ушли. Я не представляла, что однажды Тед Банди круто изменит мою жизнь.

Прошло почти два года, прежде чем я услышала о Теде снова – при обстоятельствах, заставивших меня испытать сильнейший шок из всех, что я испытала или еще смогу испытать.

Глава 6

Большинство из нас лелеют фантазию, в которой мы возвращаемся, чтобы предстать перед потерянной первой любовью, и в этом воссоединении мы выглядим красивее, стройнее, богаче и желаннее – желаннее настолько, что наша потерянная любовь тотчас понимает, что совершила ужасную ошибку. В реальной жизни так случается редко, но фантазия помогает смягчить боль отказа. В 1969 году Тед однажды уже попытался отыскать путь к сердцу Стефани Брукс, чтобы разжечь, казалось, угасший огонь, но безуспешно.

Однако к лету 1973 года Тед Банди кое-чего достиг. Он работал, строил планы и выковывал из себя того мужчину, которого, по его представлению, Стефани бы хотела. Несмотря на стабильные отношения с Мег Андерс и четыре года преданности ей, приехав в Сакраменто по делам вашингтонского отделения Республиканской партии, Тед думал только о Стефани. Он связался со Стефани в Сан-Франциско, и перемены, произошедшие с ним за четыре года, поразили ее. Вместо колеблющегося и нерешительного мальчишки без видимых перспектив перед ней был учтивый, спокойный и уверенный в себе мужчина. Ему было почти двадцать семь лет, и, кажется, он стал внушительной фигурой в политических кругах штата Вашингтон.

Во время совместного ужина ее удивила его новая для нее мужественность и то, в какой непринужденной манере он обращался с официантом. Вечер получился незабываемый, и по его окончании Стефани с готовностью дала согласие на скорую встречу с Тедом в Сиэтле для обсуждения возможного совместного будущего. О Мег он не упомянул. Казалось, он готов посвятить себя Стефани, как и она ему.

В сентябре она прилетела в Сиэтл в отпуск. Тед ее встретил в аэропорту на машине Росса Дэвиса и отвез в отель «Юниверсити Тауэрс». Он взял ее с собой на ужин к Дэвисам. Казалось, Дэвисы ее сердечно приветствовали, и она не возражала, когда Тед представил ее как невесту.

На выходные он снял кондоминиум на горнолыжном курорте Альпентал на перевале Сноквалми Пасс. На машине Дэвиса он отвез Стефани к Каскадному перевалу, в те же места, где они катались на лыжах студентами. Глядя на роскошный номер, она спросила, как он за него заплатил, но он объяснил, что кондоминиум принадлежит другу его друга.

Это было время идиллии. Тед всерьез говорил о браке, а Стефани слушала. Он снова влюбилась в него, но любовью намного сильнее того чувства, которое она питала к нему в пору студенческого романа. Она не сомневалась, что они поженятся в течение года. Она будет работать, чтобы оплатить его учебу в юридической школе.

Вернувшись в дом Дэвисов, Стефани и Тед сфотографировались на память, стоя в обнимку и улыбаясь. Затем миссис Дэвис отвезла ее в аэропорт на рейс в Сан-Франциско, Тед был на важной политической встрече.

В декабре 1973 года Стефани вернулась в Сиэтл и провела с Тедом несколько дней в квартире его друга-адвоката, уехавшего на Гавайи. Затем она отправилась дальше на север в Ванкувер, Британская Колумбия, встретить Рождество с друзьями. Она была очень счастлива. Они снова были вместе несколько дней спустя после Рождества. Она не сомневалась, что они могли бы уточнить свадебные планы.

Когда Тед познакомил меня с Мег на рождественской вечеринке, он явно убивал время до возвращения Стефани. В те последние дни 1973 года Тед обхаживал Стефани как королеву. Отвел ее в «Тайдун», китайский ресторан в космополитическом районе, – куда они ходили в начале знакомства. Также он водил ее в шикарный восточный ресторан Раби Чоу, чья хозяйка была муниципальным советником Сиэтла, и сказал, что Раби его хороший друг.

Но что-то изменилось. Свадебных планов Тед стал избегать, сказал Стефани, что связан с другой женщиной, женщиной, которой пришлось сделать от него аборт. «С ней все кончено. Но она так часто звонит… думаю, ничего хорошего у нас не выйдет».

Стефани была ошарашена. Тед сказал ей, что пытался от этой другой девушки, чье имя он никогда не называл, «избавиться», но это оказалось сложно. Вчера еще такой любящий и нежный, он мгновенно сделался далек и холоден.

Она приехала к нему ненадолго, а он оставил ее одну на целый день из-за работы над неким «проектом» в школе, вполне, по ее мнению, способным подождать. На Рождество он ей вообще ничего не подарил, зато показал купленные для друга-юриста дорогие шахматы. Она купила ему дорогую индийскую рубашку и галстук-бабочку, однако ее подарки не вызвали у него энтузиазма.

Пылкий любовник превратился в отбывающего номер. Стефани называла это маской «мистера Крутого», сменившей проявления спонтанной страсти. Она поняла, что больше его не привлекает.

Стефани хотела обсудить это, обсудить их планы, но все разговоры Теда сводились к обличительным тирадам о своей семье. Он говорил, что он незаконнорожденный, снова и снова подчеркивал, что Джонни Банди ему не отец, что он не слишком умен и не способен заработать хорошие деньги. Он злился на мать за то, что она никогда не рассказывала ему о настоящем отце. Все семейство Банди он презирал за «недостаток интеллекта». Из всех родственников Тед ценил только дедушку Кауэлла, но старик умер, оставив его одного.

С Тедом произошло что-то, изменившее его отношение к Стефани, и 2 января 1974 года Стефани возвращалась в Калифорнию расстроенная и сбитая с толку. В последнюю ночь Тед даже не занимался с ней любовью. Он преследовал ее шесть лет. А теперь словно утратил к ней интерес, стал почти враждебным. Она думала, что они обручились, а он вел себя так, будто не мог дождаться, когда от нее избавится.

В Калифорнии она ждала от него звонка или письма с объяснением перемены в чувствах. Но ничего не последовало. В конце концов она обратилась к психологу, чтобы разобраться в собственных чувствах.

– Думаю, что он меня не любит. Кажется, он просто меня разлюбил.

Психолог посоветовал написать ему письмо, пояснив, что у нее есть вопросы, на которые ей надо получить ответ. На письмо Тед не ответил.

В середине февраля Стефани решилась ему позвонить. Рассерженная и уязвленная, она принялась кричать, что он бросил ее, даже не объяснившись. Ровным и спокойным голосом он ответил:

– Стефани, не понимаю, о чем ты…

В трубке раздался щелчок, и связь прервалась. Долгое время спустя она пришла к выводу, что энергичные ухаживания Теда конца 1973 года были тщательно спланированы, что все эти годы он ждал, когда у него появится благоприятная возможность заставить ее снова в него влюбиться, и все это только ради того, чтобы бросить ее, как когда-то она бросила его. В сентябре 1974-го она написала подруге: «Не знаю, что произошло. Он так сильно изменился. Я еле унесла ноги. При одной мысли о его холодном расчете меня охватывает дрожь».

Объяснений от него она так никогда и не дождалась. Она больше о нем не слышала и на Рождество 1974 года вышла за другого.

Глава 7

В декабре 1973 года я занималась самыми разными писательскими проектами. Получила много поручений от помощника шерифа. Они поступили мне из нескольких округов со всего штата Вашингтон в рамках связей с общественностью, делая меня скорее «полковником Кентукки»[11], чем настоящей сотрудницей правоохранительных органов. Признаюсь, я получала удовольствие от значка, но реальной правоохранительной работы не вела. В четверг 13 декабря меня попросили помочь в расследовании в округе Терстон, в 60 милях к югу от Сиэтла.

Мне позвонил шериф Дон Редмонд и спросил, смогу ли я принять участие в брифинге по делу об убийстве, расследование которого вел его округ.

– Энн, нам нужно, – начал он, – чтобы ты ознакомилась с обстоятельствами и делом Девайн и составила свое впечатление. Потом нам нужно полное описание всего, что у нас есть на данный момент. Возможно, тебе придется поторопиться, но нам хотелось бы получить около тридцати страниц, освещающих дело, которое мы утром в понедельник могли бы передать прокурору. Ты сможешь это сделать?

На следующий день я поехала в Олимпию на встречу с шерифом Редмондом, его помощником, Дуайтом Кароном, начальником отдела уголовных расследований и детективом, сержантом Полом Барклифтом. Весь день мы занимались разбором отчетов, просмотром слайдов и чтением составленного судмедэкспертом протокола вскрытия по делу об убийстве 15-летней Кэтрин Мерри Девайн.

Кэти Девайн пропала с улицы на северной окраине Сиэтла 25 октября. Красивая девушка-подросток, выглядела она не на пятнадцать, а скорее на восемнадцать лет. Живой ее в последний раз видели, когда она ловила попутку. Подругам она сказала, что собирается сбежать в Орегон. Более того, они видели, как она села в пикап к мужчине. Она помахала им на прощание и исчезла. До Орегона она не доехала.

6 декабря тело Кэти нашла пара, нанятая для уборки мусора в парке Маккинни в окрестностях Олимпии. Лежала она в мокром лесу лицом вниз. Она была полностью одета, джинсы разрезаны сзади острым инструментом от талии до шагового шва. Из-за необычно теплой зимы тело довольно сильно разложилось, а дикие звери утащили ее сердце, печень и легкие.

В предварительном заключении патологоанатома говорилось, что ее задушили или, возможно, перерезали горло: прижизненные ранения на шее. Состояние одежды позволяло предположить, что Кэти изнасиловали анально. Она была убита вскоре после того, как ее видели в последний раз.

Помимо тела девушки шериф Редмонд и его следователи нашли пальто из искусственной замши с меховой отделкой, синие джинсы, белую блузку в крестьянском стиле, тяжелые туристические ботинки и несколько дешевых ювелирных украшений. Промежуток времени между исчезновением и обнаружением тела сделал почти невозможным найти ее убийцу.

– Это чертов новый закон об автостопе, – сказал Редмонд. – Детки могут махнуть рукой и залезть в машину к кому угодно.

Информации было мало, но я сделала много заметок и все выходные восстанавливала хронологию дела Девайн, перечисляя все, что нам известно, и пришла к выводу, что Кэти Девайн, скорее всего, убил шофер попутки. Случай казался единичным. Уже несколько лет мне писать о подобных убийствах не доводилось.

Все выходные, кроме субботнего вечера, когда я поехала на вечеринку центра психологической поддержки, я писала тридцатистраничный отчет. Два помощника шерифа из Олимпии приехали за отчетом в воскресенье вечером. Как временный помощник шерифа я получила сто долларов из фонда отдела расследований.

Тем не менее о деле Девайн я не забыла. Несколько месяцев спустя я написала о нем в журнале «Настоящий детектив» и просила тех, кому что-то известно, связаться с управлением шерифа округа Терстон. Таковых не нашлось, и дело осталось нераскрытым.

С наступлением нового 1974 года я поняла, что мне, чтобы поднять четверых детей, необходимо увеличить писательские доходы. Хотя у их отца, казалось, наступила ремиссия, я не забыла слова первого хирурга о том, что Биллу осталось жить от полугода до пяти лет.

Большинство дел я получала от отделов убийств городской полиции Сиэтла и полиции округа Кинг. Тамошние следователи были ко мне исключительно добры и давали интервью, когда уровень преступности в Сиэтле падал. Они мало походили на суровых детективов, какими их изображают в телесериалах и книгах, – наоборот, я обнаружила, что это очень сочувствующие мужчины, понимавшие, что, не окажись у меня достаточно дел, о которых можно написать, моим детям будет нечего есть.

И я тоже никогда их не «подставляла» – не описывала в рассказах не подлежащие оглашению подробности дел. Всегда дожидалась окончания расследования или признания обвиняемого виновным, чтобы мои рассказы не повлияли на решение жюри.

Они доверяли мне, а я доверяла им. Они знали, а я пыталась узнавать все детали расследований убийств. Поэтому эксперты-правоохранители часто приглашали меня на семинары, а однажды я даже прослушала двухнедельный курс по исследованию места совершения убийства, входивший в базовую программу обучения в полицейской школе округа Кинг. Я выезжала на патрулирование с полицейскими штата Вашингтон, кинологическими подразделениями, полицейскими Сиэтла, подразделениями округа Кинг и бригадами скорой помощи. Я провела 250 часов вместе с командой следователей-пожарных пожарного управления Сиэтла.

Не самая обычная работа для женщины, но она мне нравилась. С утра я была погружена в материнские заботы. А во второй половине дня занималась изучением методов расследования убийств и способов определения мест поджога.

Мой дед и дядя были шерифами в Мичигане, а мой опыт службы в полиции лишь упрочил уверенность, что стражи закона – «хорошие парни». И ничто из виденного мною в качестве репортера уголовной хроники их не скомпрометировало, при том, что в начале 1970-х годов нередко всех полицейских поголовно считали свиньями.

Поскольку в известном смысле я снова стала одной из них, меня посвящали в расследуемые дела – такие как дело об убийстве Девайн. Ни с кем, кроме полицейских, я эту информацию не обсуждала, но была в курсе происходящего в 1974 году.

Год начался с ужасного нападения на молодую женщину, жившую в комнате в подвале большого старого дома 4325 по 8-й Норд-Ист-стрит неподалеку от Вашингтонского университета. Произошло оно ночью 4 января и было настолько из ряда вон выходящим, что мне о нем рассказала следователь Джойс Джонсон. В полиции Джойс проработала двадцать два года, ежедневно сталкиваясь с преступлениями, которые шокировали бы большинство стражей закона. Но это нападение сильно потрясло даже ее.

Восемнадцатилетняя Джони Ленц, как обычно, отправилась вечером спать в свою комнату в подвале, черный ход из которого вел на улицу, но дверь обычно была заперта. Когда утром Джони не вышла к завтраку, соседки подумали, что она еще спит. Однако днем они решили к ней спуститься. Через дверь Джони не откликалась. Когда они подошли к кровати, им открылось страшное зрелище – все лицо и волосы Джони Ленц покрывала запекшаяся кровь. Девушка была без сознания. Ее избили оторванным от рамы кровати металлическим прутом, а откинув одеяло, они оцепенели от ужаса, увидев, что прут злодей затолкал ей во влагалище, жестоко повредив внутренние органы.

– Она все еще не пришла в сознание, – неделю спустя сказала мне Джойс. – У меня сердце разрывается, когда я смотрю на ее родителей, сидящих у ее кровати и молящихся, чтобы она очнулась. Но врачи считают, что даже если она очнется, у нее наступили необратимые повреждения мозга.

Джони, вопреки всему, выкарабкалась. Она выжила, но после выхода из комы не помнила ни одного события за десять дней до нападения. Травма мозга осталась с ней до конца жизни.

Она не была изнасилована, не считая символического изнасилования прутом от кровати. Кто-то, обуреваемый маниакальной яростью, увидел ее спящей и сорвал на ней злобу. Следователи не находили никакого мотива. Потерпевшая – дружелюбная, застенчивая девушка, врагов у нее не было. Жертвой она стала случайно, просто потому, что кто-то знал, что она спала одна в подвальной комнате, или, возможно, увидел ее через окно и обнаружил, что дверь подвала не заперта.

Джони Ленц повезло. Она выжила, одна из немногих.


«Привет, это Линда с вашим прогнозом погоды на горнолыжных курортах. На перевале Сноквалми температура минус 1,6 градуса, на дороге снег и гололед. Стивенс Пасс – минус 8 градусов, пасмурно, на дороге снег…»

Голос двадцатиоднолетней Линды Энн Хили знали тысячи слушателей радио западного Вашингтона, не имея представления, кто она. Голос у нее был такой же милый и сексуальный, каким обычно вещают ведущие музыкальных программ и которым наслаждаются спешащие в семь утра на работу. Фамилии читающих прогнозы погоды девушек никогда не называют, сколько бы заинтересованных мужчин ни позвонили. Они – анонимная голосовая персонификация типичной американской девушки.

Красота Линды не уступала сладкозвучию голоса: высокая, стройная, с длинными, почти до талии темно-русыми волосами, ясными голубыми глазами и густыми темными ресницами. Она училась на последнем курсе психологического факультета Вашингтонского университета. И на паях с еще четырьмя студентками – Марти Сэндс, Джилл Ходжес, Лорной Мосс и Барбарой Литтл снимала старый, зеленого цвета каркасный дом 5517 по 12-й Норд-Ист-стрит.

Родители Линды принадлежали к верхушке среднего класса, выросла она в Ньюпорт-Хиллс, на восточном побережье озера Вашингтон. Музыкально одаренная, она играла Фиону в школьной постановке мюзикла «Бригадун»[12] и была солисткой хора Конгрегационалистской церкви[13]. Но больше всего ее интересовала психология, в особенности работа с умственно отсталыми подростками. В Вашингтонском университете у нее было море возможностей изучить мышление психически ненормальных. Изучить, но не узнать.

Ни одна из пяти соседок по большому старому дому не отличалась особой наивностью – все они были осторожными молодыми женщинами. Отец Джилл был прокурором восточного округа штата Вашингтон, и как дочь криминалиста она знала о насильственных преступлениях, хоть и лично ни одна из пяти девушек никогда насилию не подвергалась. О нападении 4 января они читали в газетах, до них доходили слухи о появившемся поблизости маньяке. Они приняли надлежащие меры предосторожности: запирали двери, не выходили вечерами поодиночке, отшивали мужчин, казавшихся подозрительными.

И, живя в одном доме впятером, чувствовали себя в безопасности.

На работу на радио Линде приходилось вставать в полшестого утра и несколько кварталов ехать на велосипеде. Поэтому заполночь она засиживалась редко. Четверг, 31 января, начался для нее вполне обыденно: она записала на радио прогноз погоды, сходила на занятия в университет, а придя домой, села писать письмо. Никаких проблем у нее не было, разве что ее парень подолгу пропадал на работе, времени вместе они проводили мало и порой ее беспокоили неясные боли в области живота. Она писала другу ставшее последним в жизни письмо:

«Решила черкнуть пару строк, просто сказать «привет». На улице снег, и я пишу, завернувшись в синий плед. Не поверишь, как в нем приятно учить уроки или дремать. У меня дома все в порядке. Я пригласила на ужин маму и папу, Боба и Лору. Думаю, что приготовлю бефстроганов. Я часто катаюсь на лыжах, работаю и учусь… не обязательно именно в таком порядке».

Полтретьего дня Джилл Ходжес отвезла Линду из университета на занятие в хоре и в пять часов вечера вернулась за ней и Лорной Мосс. Они поужинали, после чего Линда взяла у Марти Сэндс машину съездить в гастроном. Полдевятого она вернулась.

Затем Линда, Лорна и Марти вместе с приятелем пошли в популярную среди студентов таверну «Данте», на углу 53-й стрит и Рузвельт-вэй. Выпили два кувшина пива на четверых, девушки ни с кем не разговаривали, хотя позже Лорна и Марти вспомнили, что их друг Пит на короткое время подходил к игравшим в кости за соседним столом.

Час спустя они были дома, и Линде позвонил из Олимпии бывший парень. Соседки вспомнили, что проговорила она с ним около часа. Перед сном девушки смотрели по телевизору «Автобиографию мисс Джейн Питтмен».

Когда Линда отправилась в свою подвальную комнату, на ней были синие джинсы, белая блузка и ботинки.

Барбара Литтл в четверг вечером была в библиотеке. Без четверти час она зашла в свою подвальную комнату, отделенную фанерной перегородкой от комнаты Линды. В комнате Линды света не было.

Полшестого утра Барбара, как обычно, услышала звонок будильника Линды и снова заснула. В шесть часов утра ее разбудил собственный будильник. Ее удивило, что будильник Линды продолжал звонить.

Зазвонил телефон. Начальник Линды с радиостанции спрашивал, почему Линда не вышла на работу. Барбара зашла в комнату Линды и включила свет. Комната была в идеальном порядке, постель убрана. Это было немного странно, обычно постель Линда заправляла по возвращении из университета, но Барбару это не встревожило. Она выключила будильник, решив, что Линда, скорее всего, уже едет на работу.

Но Линда Энн Хили не приехала ни на работу, ни на учебу. Она пропала без следа.

Зеленый десятискоростной велосипед Линды стоял в подвале, но соседки заметили тревожный знак: дверь из подвала на улицу не была заперта. Они никогда не оставляли дверь незапертой. И дверь сложно – практически невозможно – открыть с улицы, потому, когда требовалось вывести велосипеды, дверь открывали изнутри и запирали снова тоже изнутри, обойдя вокруг дома. Единственное окно с прозрачной занавеской у бетонной внутренней лестницы давно уже наглухо закрасили.

Днем соседки встретились в кампусе и переговорили. Каждая надеялась, что другая увидит Линду на занятиях, но тщетно. Испугались они, когда к назначенному на вечер того дня ужину приехали родители. Линда была не из тех, кто мог запросто бросить работу, учебу, а главное, не явиться на ею же назначенный ужин.

Они позвонили в полицию Сиэтла и заявили об ее исчезновении.

Поговорить со встревоженными родителями и соседками приехали следователи отдела убийств Уэйн Дорман и Тед Фонис. Их проводили в опрятную комнату Линды в подвале. Радостная комната с солнечно-желтыми стенами и постерами и фото, где Линда с друзьями катается на лыжах. Там же снимки подростков с задержкой развития из экспериментальной школы Камелот-Хаус, где пропавшая девушка служила волонтером. Фанерная перегородка разделяла кровати Линды и Барбары.

Детективы откинули покрывало. Бурые пятна запекшейся крови на подушке без наволочки, сквозь простыню большое кровавое пятно просочилось на матрац. Кому бы ни принадлежала кровь, ее количество могло свидетельствовать о серьезном ранении, бессознательном состоянии жертвы, но не смерти от кровопотери.

Лорна и Марти сказали детективам, что кровать стелила не Линда.

– Она всегда клала простыню поверх подушки, а не под нее, как сейчас.

С подушки пропала розовая сатиновая наволочка. Ее пару нашли в ящике тумбочки. В глубине шкафа обнаружили ночную рубашку Линды с засохшей у воротника кровью.

Логично было предположить, что кто-то пробрался в комнату спящей Линды, избил ее до потери сознания, прежде чем она успела закричать, и унес.

Соседки осмотрели ее шкаф и выяснили, что пропала только та одежда, которая была на ней накануне вечером: синие джинсы, белая блузка и ботинки.

– А еще пропал ее рюкзак, – сказал Марти. – Красный с серыми лямками. Обычно она носила в нем книги и, может быть, желтую лыжную шапку и перчатки… Ах да, еще в нем была целая куча билетов на концерты молодежного симфонического оркестра и несколько билетных корешков.

Ночная рубашка Линды была в крови, значит, в момент нападения она была на ней. Детективы пришли к единственно возможному выводу, что похититель ее переодел, прежде чем унести. Тем не менее вся ее верхняя одежда осталась в комнате. Пальто ей не потребовалось, потому что она уже была мертва? А зачем тогда понадобился рюкзак? А наволочка?

Владелец дома сказал детективам Дорману и Фонису, что перед сдачей новым арендаторам он, как обычно, сменил замки на всех наружных дверях. Разумная мера предосторожности, вот только запасной ключ девушки прятали в почтовом ящике перед парадным входом. Кроме того, Линда и Марти ключи потеряли и пользовались дубликатами.

Любой мужчина, знавший, что в доме живут пять девушек, понаблюдав и подождав, непременно увидел бы, как одна из них доставала из почтового ящика запасной ключ.