– С превеликим удовольствием я повёл бы их против Саэлвэ хоть завтра, – принц чуть оскалился.
– Не смей, – королева нахмурилась. – Не смей, если не хочешь раскола ещё большего, чем уже привнесло падение наших союзников Арелей.
– Тщательно подготовленное падение, – с горечью заметил Кирдаллан.
– Многие догадываются, кто стоит за этим. И это делает Саэлвэ опасным и непредсказуемым союзником в их глазах, даже если они следуют за ним из страха. Пока.
Королева чуть прищурилась, и в её глазах отразились тени зачарованных чащоб. Ллаэрвин Тиири тоже была охотником и игроком. Саэлвэ не следовало забывать об этом ни на миг.
* * *
Празднества, посвящённые Божествам или неким важным событиям, были необходимой частью жизни Таур-Дуат. Помимо сакральной роли – чествования определённых энергий на земле – торжества давали всем жителям Империи ощущение радости, стабильности, гордости, единства и причастности к великому. Как Великий Управитель и старший царевич, Хатепер понимал это лучше многих. Но оказываться в самом сердце торжеств, в центре внимания, ему не доводилось с тех самых пор, как он вступил на свою высокую должность. Удивляться же тому, что Император устроил в честь его официального возвращения праздник, не приходилось. В это непростое время народу как никогда нужно было подтверждение стабильности, уверенность в будущем. И пусть Владыка пока не назначил брата своим преемником, провозглашение о возвращении в прямую ветвь рода давало всем вполне определённый посыл. Именно этого и добивались Секенэф и Хатепер.
За счёт казны народу столицы было предоставлено угощение, как в дни величайших из праздников. На площадях выступали актёры и музыканты. Повсюду царили радость и веселье.
В составе пышной процессии открытый паланкин Великого Управителя пронесли от центрального храма до императорского дворца, чтобы горожане могли воздать ему почести и воочию убедиться, что разнесённый повсюду глашатаями указ Владыки правдив. Разномастная толпа собралась, чтобы приветствовать старшего царевича и сопроводить до ворот Дома Владык. Пожалуй, столько приветственных криков, как сегодня, и столько пожеланий здравия, благополучия, вечной жизни и памяти в веках, как сегодня, Хатепер не слышал за все последние несколько лет.
Облачённый в парадные сине-золотые одежды и ритуальные украшения, Великий Управитель величественно кивал и искренне улыбался горожанам, приподняв руку в знак приветствия. Иные церемонии утомляли, хоть он и был к ним привычен, но сейчас Хатепер почти физически чувствовал исходившую от яркой разношёрстной толпы энергию, и эта энергия несла его, как воды Великой Реки – ладью. Радость, надежда, Сила. Свет, жизнь и благословение. Ваэссир жил для своего народа, и жизнь народа была его жизнью. Без рэмейского народа не было бы и Эмхет.
В ослепительной лазурной синеве над городом раздавался клич соколов, едва различимый в общем гуле голосов горожан. Священные птицы Ваэссира сопровождали Хатепера, подтверждая правильность совершённого шага, и сердце его радовалось, впервые за долгое время свободное от всех тревог.
Когда паланкин пронесли через ворота во внутренний двор перед дворцом, стражи скрестили копья, не пропуская никого лишнего внутрь. Хатепер не оглядывался. Совсем по-новому он взирал на небольшую площадь, раскинувшуюся перед ступенями дворца, – словно оказался здесь впервые. Садовые деревья обступали её аккуратной аллеей, примыкая почти к самым дворцовым стенам. Золочёные, украшенные рельефами – кобрами и соколами, – двери были гостеприимно распахнуты. Несмотря на красоту и изящество резьбы, они были крепкими: инкрустация скрывала под собой железное дерево, обитое металлом. В случае нужды дворец очень быстро превращался из гостеприимного Дома Владык в неприступную крепость.
У дверей, на вершине ступеней, стоял сам Император в парадном белом облачении, и Двойной Венец венчал его рогатую голову. По правую руку от него величественно замерла царица, милостиво взиравшая на прибытие родственника. Её наряд, белый с золотом, был, как всегда, безупречен. Голову венчала золотая корона с Матерью-Грифом, одной из ипостасей Аусетаар, чьи крылья обрамляли её лицо наподобие шлема. Этот венец цариц, как и императорский Двойной Венец Обеих Земель, надевался нечасто, лишь по особым случаям и для определённых обрядов. Выбор облачения и ритуальных украшений был неслучаен.
Восемь Ануират выстроились почётным караулом, а чуть поодаль толпились вельможи, возбуждённо переговариваясь и указывая на паланкин.
Владыка улыбнулся и раскрыл руки, словно для объятия. Слуги аккуратно опустили паланкин на землю, и Хатепер величественно сошёл с него. Стражи у ступеней отсалютовали ему. Все остальные почтительно замерли, ожидая, когда Император скажет своё слово. Великий Управитель склонил голову.
– Привет тебе, брат мой. Сегодня Дом Владык принимает тебя с той же радостью, с которой предок наш Ваэссир принял твоё возвращение в прямую ветвь рода. Свет, жизнь и благословение тебе, сын Владыки, брат Владыки, старший царевич Хатепер Эмхет, – провозгласил Секенэф, и его глубокий голос пронёсся над площадью, отражаясь, казалось, от каждого камня, донося смысл его слов до каждого из присутствующих.
Толпа вельмож взорвалась приветственными криками, прославлявшими его. И снова Хатепер ощутил исходившую от них волну, несшую его точно воды Великой Реки.
Великий Управитель поднялся по ступеням, и Секенэф заключил его в объятия. После пришёл черёд царицы. Лёгкие руки Амахисат легли на его плечи, и старший царевич невольно вздрогнул, но не показал своего смущения. Царица задержала взгляд на его лице, потом подалась чуть ближе и шепнула:
– Верю, ты знаешь, что делаешь.
Уточнить не было возможности – она уже отстранилась, одарив его милостивой улыбкой, и заняла место подле своего супруга. Хатепер последовал за царственной четой. Вся придворная челядь выстроилась по обе стороны центрального коридора дворца, и все кланялись Великому Управителю едва ли не с бо́льшим почтением, чем Императору и царице. Проходя мимо них, Хатепер почти физически чувствовал их взгляды, прикованные к нему, и в особенности – к золотому навершию, сделавшему его рог целостным. Да, все они прочитали знак правильно, просто пока не смели в голос обсуждать свои мысли на этот счёт. Хатепер знал их всех, но сегодня словно тоже видел по-новому – как и знакомую с детства дворцовую площадь, как и внутреннее убранство Дома Владык. Что-то в самом воздухе изменилось бесповоротно, и как бы сам он ни относился к произошедшему, особенно понимая цель, стоявшую за этим, – сегодня он пришёл сюда в новом качестве. Обратной дороги не было.
В большом тронном зале были накрыты невысокие пиршественные столы. Дворцовые повара превзошли сами себя, наготовив столько блюд, сколько не подавалось единовременно, наверное, со дня восхождения Владыки Секенэфа на трон. Всевозможные овощи и фрукты, мясо, птица и рыба, приготовленные по всем известным столичным рецептам, свежевыпеченный хлеб и лучшее пиво соблазняли многообразным переплетением запахов. Большие кувшины с изысканным вином из императорских запасов располагались у столов, и, точно стражи, рядом с ними замерли искусные виночерпии.
Секенэф и Амахисат прошествовали к стоявшим на небольшом возвышении тронам. Император тепло улыбнулся брату, приглашая сесть по левую руку от себя в приготовленное специально для старшего царевича кресло. И этот жест тоже не был случайным. Опускаясь в кресло, Хатепер отчётливо вспомнил, как точно так же несколько лет назад сюда садился молодой Хэфер, провозглашённый наследником трона.
Слуги поднесли царской чете и брату Императора отдельные столики. Речь Владыки, открывавшая пир в честь его брата, была краткой – о стабильности в Обеих Землях, поколебать которую не могли никакие смутные угрозы с Севера, о благодарности Богам, защищавшим пределы Империи и покой её жителей, о радости в сердце Владыки от возвращения брата.
Когда гости расположились на мягких циновках и подушках у пиршественных столов, Амахисат чуть улыбнулась и хлопнула в ладоши. По её безмолвному приказу в зал, словно лёгкие тени, проскользнули танцовщицы в полупрозрачных одеяниях. При каждом их грациозном шаге позвякивали браслеты и ожерелья, задавая ритм мелодии, подхваченной вошедшими следом музыкантами. Коротко царица взглянула на Хатепера, точно спрашивая, по нраву ли ему. Хотя едва ли она сомневалась – вкус царицы был безупречен во всём, в том числе и в музыке. Никто лучше неё не мог наполнить дворец изысканной роскошью и украсить любой праздник. Дипломат кивнул ей почтительно и с благодарностью.
Он мог лишь догадываться, какие противоречивые чувства испытывала Амахисат, чествуя его возвращение. В любом случае, сейчас было не время и не место говорить о личном. И омрачать искреннюю радость брата Хатепер также не хотел – слишком уж редко Секенэф радовался. У них ещё будет время обсудить всё…
* * *
После праздника прошла всего пара дней, но государственные дела не стояли на месте. Давно закончились часы официальных встреч и прошений, и даже поздние доклады придворных уже были приняты, но царицу ещё ожидали представленные её высокому вниманию свитки с отчётами. Гораздо больше Амахисат интересовали сейчас послания осведомителей, но новостей пока не поступало. Она не находила себе места, хоть и прошло ещё слишком мало времени, чтобы ожидать чего-то.
Ренэфа не было давно, слишком давно. Она никогда не показала бы этого, но ей тяжело было отпускать от себя сына. А с тех пор, как ей донесли об угрозе его жизни – угрозе, которую сам он предпочёл скрыть… При мысли об этом царица сжала писчую палочку так, что та треснула и обломилась в её изящных пальцах. Со вздохом Амахисат отложила испещрённый значками скорописи[4] лист бумажного тростника[5], понимая, что всё равно не может сосредоточиться. Перед её мысленным взором представали строки совсем иных посланий, а также письма́, которое она уже сотни раз продумала до каждого слова. Но прежде, чем направлять это послание, она хотела дождаться сына и выслушать его. Слова, которым предстояло лечь в зашифрованные строки, и без того были пропитаны ядом, но царица не сомневалась, что после отчёта Ренэфа добавит ещё. И яд этот будет не слабее «Пьянящего вздоха» эльфийских алхимиков.
Ни один союз не стоил жизни её золотоглазой надежды, её прекрасного сына, в котором воплотилось больше, чем она смела мечтать. Никого и никогда, даже самих Богов, Амахисат не любила сильнее. Он был самим совершенством, идеальным воплощением золотой крови Эмхет. Иногда ей даже не верилось, что форма его вышла из её чрева.
Легенды, высеченные на стенах храмов, говорили о том, как дыхание Богов входило в Императора и царицу, когда они зачинали наследника трона… Амахисат не сомневалась, что в ходе ритуала, когда был зачат Ренэф, с ней было дыхание Богов. Боги отвернулись от неё, когда пришёл черёд воплотиться душе Анирет, хотя сколько надежд она возлагала на тот час, когда семя Владыки впервые расцвело в ней, питаемое всей силой её жизни! Разочарование… Слабая, несуразная, готовая потакать всем, вечно ищущая то чужой поддержки, то саму себя – пусть бы её и не было вовсе… Бесконечно пытающаяся заслужить любовь и одобрение, Анирет вызывала у Амахисат отторжение тем больше, чем больше походила на неё саму. Какая насмешка – это сходство! Анирет была её тенью, бледным подобием, вечным напоминанием о том, как сама она пыталась когда-то заслужить любовь Владыки. Слабое порождение всей той страсти и неистовой мечты, которую царица вложила в её рождение… и той невозможной безответной любви, которой она была проклята в первые годы этого союза. Подпав под очарование энергий Золотой, под немыслимое притяжение их общих ритуалов, когда-то царица мечтала превзойти, затмить в сердце Владыки ту, тень которой неизменно витала в этом дворце и над всей её жизнью. Как хотела она принести Секенэфу радость и подарить желанное дитя! Но это дитя оказалось ему нужно не больше, чем ей самой. Анирет росла. Она была красива и умна, но всегда недостаточно… Она была далека от совершенства настолько, что царице было больно видеть её – тем больнее, чем сильнее Анирет пыталась угождать ей и завоёвывать её одобрение. Слишком, слишком это напоминало о тех годах, которыми Амахисат далеко не во всём гордилась, хотя в те же годы она завоевала любовь и уважение своего народа – уже не как влиятельная вельможная дама, дочь одного из самых могущественных родов Таур-Дуат, но как царица, мать и Владычица этой земли.
После рождения Анирет Амахисат боялась, что Секенэф не придёт в её покои больше и не призовёт её, кроме как в Ритуал Разлива. А когда она возносила молитвы в семейном святилище или в храмах, она всерьёз боялась, что Боги отвернулись от неё, и больше детей ей подарено не будет. Сколько всего она передумала тогда… Ведь был ещё тот, самый первый, негаданный, про́клятый раз, когда из её чрева вышло создание, места которому на земле быть не могло. Но проклято или нет, а создание это было могучим, вобрав в себя Силу крови обоих своих родителей. И не раз царица со страхом думала, что дать форму совершеннее, чем её собственная бледная копия, она уже не способна, что воспитанник Безумной Серкат уже вобрал в себя всё самое лучшее, что она только могла дать родившейся от её тела душе…
Но Боги улыбнулись ей вновь, когда даровали Ренэфа. Ренэф был всем тем, о чём Амахисат только могла мечтать. Да, его непокорному пламени ещё предстояло разгореться и явить себя всем. И, как и всякий драгоценный камень, он нуждался в тщательной огранке… Но наблюдая за тем, как он рос, как раскрывался его потенциал, царица не сомневалась ни на миг: он станет живой легендой и займёт достойное его место в вечности.
Боги, как же медленно текло время! Да и поздний гость её, о прибытии которого ей доложили, отчего-то задерживался. Царица устало опустила лицо в ладони.
«Где ты, мой светоч? Покинул ли Леддну?.. Как же долго ты был вдали от моих рук…»
Не зря, ох не зря сердце не давало ей покоя, изводилось, предчувствуя опасность. Анирет проходила обучение далеко на юге, готовилась стать советницей будущему Владыке. Но будь воля Амахисат – с какой радостью она поменяла бы своих детей местами! С какой радостью она принесла бы в жертву дочь, только бы сыну не угрожала опасность! Поймав себя на этой мысли, царица могла бы испугаться. Она взяла зеркало, украшенное изображением Золотой Хэру-Хаэйат на рукояти – один из древнейших оберегов женской красоты. В полированной бронзовой поверхности отразилось знакомое неизменно красивое лицо.
Амахисат холодно усмехнулась своему отражению. Она знала себя и знала, на что была способна. Она не устыдилась и не убоялась своей мысли. Анирет могла стать лишь полезным ресурсом – в конце концов, должна же она хоть как-то оправдать своё великое наследие, кровь и дух обоих родов. А Ренэф… Ренэф был для неё всем.
«Ты вернёшься, мой прекрасный дар свыше… Никто не посмеет забрать тебя у меня и у нашей земли – уж я об этом позабочусь», – уверено подумала Амахисат, откладывая зеркало.
Она не вздрогнула, когда вернувшаяся служанка учтиво сообщила о прибытии гостя, только развернула своё плетёное кресло от стола, чтобы видеть его. Второе такое же кресло стояло рядом.
Вельможа вошёл в кабинет царицы один, без телохранителей или слуг, и поклонился с полагающимся высокому положению хозяйки почтением. Ему уже сложно было двигаться, и наверняка к дверям покоев его принесли в небольшом паланкине, но вошёл сюда он уже сам. Каждое его движение было выверено, отточено долгими годами придворной жизни, и даже бремя лет не могло изменить этого. Всё тот же гордый разворот плеч, спокойная уверенность на испещрённом морщинами лице, проницательный взгляд серо-стальных глаз – таких же, как у Владычицы, разве что чуть потускневших на склоне жизни.
– Приветствую тебя, госпожа моя царица, и да продлят Боги твои годы, – тихо произнёс Раур, глава вельможного рода Шепсаит, и нежно улыбнулся своей дочери.
Амахисат поднялась ему навстречу и взяла его руки в свои, ласково сжала, с сожалением отмечая про себя, что силы в этих сухих крепких ладонях становится всё меньше с каждым годом. Она сама подвела отца к креслу и помогла сесть, чуть помедлила, позволив себе ещё на несколько мгновений удержать его руки, потом села напротив. Наедине она могла позволить себе проявление чувств, но всё же не слишком. Старик не любил напоминаний о своём угасании.
– А тебя, я вижу, Боги по-прежнему благословляют здоровьем и силой, и ясностью разума, – с улыбкой отметила она. – Я рада, что ты всё ещё не ушёл на покой.
– Хотя, возможно, пора бы, – Раур тихо рассмеялся, качая головой с совсем уже поредевшими седыми волосами, которые сейчас не скрывал богато украшенный, по столичной моде, парик. – Твоя сестра и её супруг давно уже намекают, что я не успею насладиться прохладой тенистых садов да сладостью вина в дальнем поместье.
– Им не сравниться с тобой, – спокойно возразила Амахисат. – Хотя, возможно, покой тебе и правда нужен… но лишь тогда, когда решишь сам.
– Моя царица верит в меня – это отрадно, – улыбка вельможи была искренней, но взгляд в следующий миг стал холоднее. – Впрочем, учитывая всё… покой все мы узрим ещё очень нескоро.
– Дома всё хорошо? – с участием спросила она, хотя догадывалась, что говорил он вовсе не о делах во вверенных роду Шепсаит владениях.
– Без изменений, и слава Богам, что пока даровали нашей семье благоденствие.
– Расскажешь мне о том, что не указано в сухих отчётах?
Раур поделился последними новостями из дома, которые, конечно же, не были совсем уж неизвестны царице. Амахисат слушала терпеливо и даже с удовольствием – ей редко когда удавалось поговорить с отцом вот так, просто, вдали от чужих глаз. Пусть она уже десятки раз слышала одно и то же – о сестре и племянниках, о слугах в поместье, о тучных стадах и богатых урожаях и прочих хорошо знакомых и вместе с тем уже таких далёких вещах.
Но отец ведь пришёл говорить с ней не о жизни в доме, который она давно покинула. Взгляд вельможи потемнел, и голос потерял благодушие.
– Расскажи мне лучше, что с царевичем, – проговорил он.
– А я-то надеялась, что усмирила слухи, – невесело усмехнулась царица.
– Безусловно. И тем страшнее смутное неведение.
– Будь спокоен, отец: Ренэф жив и здоров. Ожидаю, что уже через пару декад он вернётся в столицу. Чем скорее, тем лучше!
– Бесспорно, – Раур сцепил пальцы, внимательно глядя на дочь. – Но я бы хотел знать больше. Развей мои тревоги.
– Я хочу успокоить твоё сердце, но и сама пока знаю не всего.
– А что знаешь, тем поделиться со мной не готова, – старик грустно улыбнулся. – Но я ведь не растерял остроту разума настолько, чтобы не понимать: причина нашего последнего празднества кроется, в том числе, и в произошедшем в Лебайе.
Амахисат помрачнела и прищурилась, внимательно глядя на отца.
– Да, ты всё прекрасно понимаешь. Зачем ты искал встречи со мной сегодня? Помимо того, что нам всегда отрадно видеть друг друга.
Раур ответил не сразу – вздохнул, собираясь с мыслями. Но царица знала такой его взгляд: он был настроен решительно и не отступил бы, даже если бы ему было очень тяжело совершить следующий шаг.
– Ты знаешь, что значишь для меня… что значит для меня сын твой и Владыки, да будет он вечно жив, здоров и благополучен, – проговорил вельможа негромко. – Ты знаешь, что и я, и твой род всегда были на твоей стороне.
– Я знаю, отец, – мягко ответила царица и обняла ладонями его сухие сцепленные пальцы – в знак благодарности и чтобы дать понять, что здесь, во дворце, лучше было не обсуждать всё. Впрочем, он ведь понимал и так.
Раур снова вздохнул и закончил тихо и твёрдо:
– Многое, многое мы прошли вместе… многое совершили… Род Шепсаит остаётся твоей надёжной опорой. Но мы не будем противостоять Хатеперу Эмхет, как никогда не противостояли Владыке Секенэфу. Мы… отступаем.
Амахисат нашла в себе силы сдержанно кивнуть, ничем не выдать сковавшие её чувства. Она ожидала этого… она догадывалась, что хотел сказать Раур, когда просил об этой встрече… И всё же услышать свои догадки облечёнными в слова оказалось больно и холодно.
Выпустив его руки из своих, царица медленно встала, обошла стол, проходя к окну.
– Прошу лишь, не забудь, что и Ренэф – часть рода, который ты защищаешь, – тихо проговорила она, не оборачиваясь.
– Не забываю ни на миг, – его голос дрогнул.
Сердце царицы сжалось. Решительно она шагнула к отцу, опустилась у его ног, накрыла его руки своими ладонями, заглядывая в глаза, затянувшиеся блестящей пеленой. Раур молчал, но сколько всего было в этом его взгляде!
– Твой внук восславит оба своих рода – я обещаю, отец, – горячо прошептала Амахисат. – Не оставь его… Что до меня… Если дойдёт до того – забудь обо мне.
Он понял всё то, что стояло за её словами – это отразилось вспышкой ужаса в его глазах.
– Не проси, – ответил он чуть слышно, и скупые слёзы всё же пролились, очерчивая его лицо, ставшее вдруг очень измождённым, выдавая уязвимость всех прожитых лет. – Не проси, моя отрада… моя гордость…
– И всё же прошу, – царица крепко сжала его руки. – Вы были со мной во всём, и ты больше прочих… Но если случится такое – останься с Ренэфом. Я не поставлю под удар ни его, ни вас. Обещай мне, Раур, глава рода вельможного рода Шепсаит, ради всех нас.
Старик закрыл глаза, целуя её руки с пронзительной нежностью. Невыносимо было видеть его таким, но она делала то, что должна.
– Обещаю, моя прекрасная царица…
Глава 4
Воды Великой Реки искрились, отражая звёздное покрывало Аусетаар, продолжая небесный поток и сливаясь с ним. Тонкая серебряная лодочка луны уже поднялась над горизонтом, и чем дольше он смотрел на неё, тем больше она казалась. Заросли бумажного тростника колыхались, перешёптываясь, от лёгкого ветерка, и вода чуть слышно плескалась о берег.
По пояс в воде, раскинув руки, стояла женщина. Вода пропитала её белоснежные одежды, уже не скрывавшие красоту и притягательность мягких совершенных линий. Когда она чуть повела головой, качнулась волна её длинных смоляных волос, звякнули друг о друга золотые бусинки, украшавшие концы мелких кос.
Он ощутил, как сладостно заныло тело, стремящееся к ней, как ускорился ритм крови. Сердце его давно уже было в её руках, надёжно сжатое меж тонких пальцев…
Она полуобернулась. Блеснули в фиолетовом с серебром полумраке её золотые глаза. Чуть улыбнувшись, она поманила его к себе, в воду. И он шагнул без тени сомнения, чувствуя, что прохлада речных волн не в силах была унять жар его крови. Обнять, слиться с ней… Тонкий влажный лён хрупкой преградой лёг между ними, разгорячая его ещё больше.
Обняв царевну, он коснулся губами её волос, пахнущих до боли по-родному – эту смесь благовоний, аромат, присущий только ей, он узнал бы везде. Она прильнула к его груди, нежно, едва ощутимо скользя ладонями по плотно сжатому кольцу его рук. Их хвосты переплелись под водой, дразня, играя. Мгновения переливались хрупкой россыпью в томительном предвкушении, и не было сейчас никого счастливее, чем он…
Пока он не осознал вдруг, что руки, обнимавшие самую прекрасную женщину на земле, были не его руками.
Царевна подняла голову, оборачиваясь, ловя его взгляд, и беззвучно что-то прошептала, глядя на него с той же бесконечной нежностью, погладила по щеке.
Догадка обожгла его. Его рука метнулась к лицу, нащупывая вязь застарелых шрамов слева…
С глухим стоном Павах вынырнул из тягучего сна. Сердце клокотало биением где-то у горла, и тело предавало его томительным тяжёлым возбуждением.
– Анирет… – хрипло выдохнул он, сжимаясь и обнимая себя за плечи, чувствуя не себя, а её в своих руках – чувствуя так, как ему не дано было держать её.
Губы беззвучно шептали слова, которые он никогда так и не посмел сказать. Не хотелось отпускать чувство сна, прекрасного и пугающего. Её родной запах, алебастр её кожи, сладость предвкушения её ошеломляющей близости… Давно, очень давно он не позволял себе мечтать. Но другое воспоминание отрезвляло. Почему во сне он был стражем Таэху, покинувшим Обитель вместе с царевной ещё в третьем месяце сезона Всходов?..
«Так давно… Так несоизмеримо давно ты ещё готова была искать моей защиты…»
Глаза под плотно сомкнутыми веками оставались обжигающе сухими. Он желал и вместе с тем боялся, что морок отступит, оставляя после себя гнетущую пустоту, которую нечем было заполнить. Чувство вины пытало его так долго, что он почти привык к нему, но теперь словно наполнилось новыми красками.
Но почему, почему Таэху?.. Или такова воля Богини – пытать его ещё и этим?.. Анирет была так далеко, недосягаемо далеко от него. И страж Таэху был рядом с ней – был так, как сам Павах уже не мог… Сон перевернул его чувства, подменив невозможное стремление жаждой обладать и невыносимой, мучительной ревностью. Павах даже не думал, что может испытывать такое. Чувства к царевне всегда были иными – тёплыми, священными, мягко освещавшими его жизнь. Сейчас же он как будто обезумел, терзая себя образами несбыточного, перемежавшимися неподобающими картинами с участием Анирет и её стража.
Не выдержав, Павах буквально скатился с ложа, метнулся к кувшину с водой для умывания, окатил себя, надеясь вернуть трезвость восприятия. Но ночи в Сезон Жары были душными, и вода успела нагреться, стала противно тёплой и не принесла облегчения. Воспоминания о прикосновениях царевны пытали его сейчас сильнее, чем горящие взгляды песчаных чудовищ из другого сна. Исступлённо шепча её имя, он с горечью смеялся над собой.
Владычица Таинств, Госпожа Очищающей Боли, всё же свела его с ума.
* * *
Воды Великой Реки искрились, отражая звёздное покрывало Аусетаар, продолжая небесный поток и сливаясь с ним. Тонкая серебряная лодочка луны уже поднялась над горизонтом, и чем дольше она смотрела, тем больше казалась ладья. Заросли бумажного тростника колыхались, перешёптываясь, от лёгкого ветерка, и вода чуть слышно плескалась о берег.
Она стояла по пояс в воде, чувствуя мягкое течение, чувствуя саму жизнь, протекающую здесь, – могучую, древнюю, достигающую каждого уголка во всех пределах её возлюбленной земли. Эта жизнь тянулась к ней золотистыми нитями, сходившимися в самом сердце её сущности. По своему желанию она могла бы растворить свою форму в этих водах или ещё ближе слиться с их Силой. Само течение Великой Реки было ей подвластно, но этой властью она бы никогда не злоупотребила, ведь Владыка или Владычица были самим сердцем земли…
Чувствуя родное присутствие рядом, она лукаво улыбнулась, качнула головой; звякнули друг о друга золотые бусинки, украшавшие концы мелких кос. Он хотел быть здесь, с ней – она знала это. Он стремился к своей Владычице всем собой, и чувствовать это было так… упоительно.
Она полуобернулась и поманила его к себе, в воду. Он шагнул без тени сомнения, прильнул к ней, обнимая за плечи, коснулся губами её волос. Тонкий влажный лён хрупкой преградой лёг между ними, разгорячая их обоих ещё больше.
Она откинула голову, расслабляясь в плотно сжатом кольце его рук, скользнула по ним ладонями, чувствуя, как напряглись его мышцы в сладком ожидании. Их хвосты переплелись под водой, дразня, играя. Мгновения переливались хрупкой россыпью в томительном предвкушении. Счастье, прежде невозможное, наполняло её… Она была самой землёй, но она была и женщиной.
Подняв голову, она поймала его взгляд – лазуритовую глубину, способную поспорить с глубинами самой Великой Реки, – с бесконечной нежностью коснулась родного лица, чувствуя под пальцами знакомую вязь застарелых шрамов. В его глазах отражалась лишь она – Владычица Обеих Земель, Императрица Эмхет. Он понимал всё без слов, но пусть знает…
– Люблю тебя, – прошептала она, потянувшись к нему за поцелуем.
Что-то неуловимо изменилось в его взгляде, во всём пространстве, и черты его лица поплыли, сменяясь обликом, который она вроде бы знала, смутно помнила… Догадка обожгла её…
Анирет заметалась по ложу, не в силах проснуться до конца. Воды Великой Реки не отпускали; золотистые нити, тянувшиеся к её сердцу, заныли тугими звенящими струнами. Вынырнув наконец из тягучего сна, она не сразу осознала, где находится, – ощущения были такими реальными, что она до сих пор чувствовала под пальцами прохладу воды и горячую кожу, а не циновку, на которой спала. Отголоски той, кем она была в этом сне, оставались с ней – не царевны, раз за разом пытавшейся оправдать возложенное на неё доверие и само право на существование, но Владычицы, хранившей Обе Земли, уверенной и прекрасной… любимой и любящей… Был ли сон пророческим, она не знала. Сны редко когда были просто пустыми видениями, ну а те из них, что были настолько реальны – и подавно. Вот только жизнь её была весьма далека от такого будущего. И всей той силы чувств, которые Императрица Анирет питала к царю Нэбмераи, царевна Анирет к стражу Таэху не испытывала даже близко.
Или всё же?..
Она приглушённо рыкнула с досады – ну прямо как братец! – и резко села. Была ведь ещё одна деталь сна, которая, собственно, и вырвала её из счастливого видения. И эта деталь пугала её даже больше, чем внезапно нахлынувшая, точно неведомый недуг, влюблённость. Она ведь знала, чей облик подбросило ей подсознание!
Павах из рода Мерха. Предатель, погубивший любимого старшего брата. Пленник Обители Таэху.
– Что всё это значит?.. – выдохнула она, силясь собраться с мыслями.
Так невероятно сложно было отставить прочь иную себя – саму себя из сна, ту, которой она, пожалуй, всегда хотела быть…
За окном царил глубокий предрассветный сумрак. Ей предстоял ещё один день в череде дней долгого сложного обучения, но сон не шёл. Анирет поднялась тихо, чтобы не разбудить Мейю, но потом подумала, что Мейя, скорее всего, перебралась в смежную комнату – к Нэбмераи. На волне воспоминаний из сна понимание этого кольнуло особенно больно, но царевна напомнила себе, что её реальность была совсем иной.
Облачившись в короткую тунику и подхватив сандалии, Анирет босиком пересекла свою комнату и так же тихо, чтобы не разбудить свою маленькую свиту, миновала смежную комнату, выскользнула из дома. Разгорячённые разум и тело приветствовали скудную предутреннюю прохладу. Чистый просеянный песок дорожки приятно холодил ступни – обуваться не хотелось. Золотистые огни светильников, мистически подсвечивавшие тёмно-изумрудные кроны деревьев в садах, сейчас были потушены. Короткая южная ночь властвовала над островом Хенму безраздельно. Вокруг, казалось, не было ни души, хотя эти места на самом деле не были столь безлюдны, как могло показаться на первый взгляд.
Бредя по дорожке через сады к заводи, царевна искренне наслаждалась уединением, хоть оно и не приносило покой её мыслям. Реальности точно наслаивались одна на другую, и отделить их друг от друга в ночной мгле было особенно сложно.
Идти от дома до реки было совсем недалеко. Выйдя к зарослям у берега, Анирет привычно прошептала знакомый с детства короткий заговор против речных хищников и спустилась к кромке воды, радуясь, что не встретила по пути храмовых стражей. Умывшись, царевна села у воды и с наслаждением погрузила в речные волны ступни. Лёгкий ветерок набрасывал покрывало ряби на тёмную гладь, волновался в зарослях тамарисков и тяжёлых листьях пальм-дум, чьи тёмные силуэты прореза́ли саму ночь. Звёздная россыпь покрывала Аусетаар отражалась в водах, совсем как во сне…
«Я научу тебя, что значит чувствовать жизнь этой земли и всех в её пределах. Ты сумеешь принять это, я знаю», – сказал ей отец когда-то. В ходе обучения она начала понимать, что стояло за этими словами, более полно. Но сейчас, баюкая в сердце чувства из сна, она понимала даже ярче, отчётливее, потому что Императрица Анирет уже знала это.
«Ты не учишься наносить знаки на чистую гладко отшлифованную плиту. Священные символы должны проступить на поверхности, но они уже начертаны там», – говорил дядюшка Хатепер.
Она знала. Её кровь, её суть, её душа – знали. В какой-то миг Анирет подумала, что, возможно, каким-то образом соприкоснулась со своей предшественницей, Хатши Справедливой, и приснилась себе ею. Но нет, мужчина во сне совершенно точно не был Сенастаром. Да и она чувствовала себя собой… собой и не собой одновременно… чем-то бо́льшим, чем она нынешняя.
Реальности снова наложились друг на друга, потому что она вдруг отчётливо почувствовала присутствие – почувствовала прежде, чем услышала приближение. Недоверчиво Анирет обернулась, натолкнулась на знакомый взгляд. Несоответствие сна и яви снова больно резанули по сердцу – она была не той, и не той же отражалась в этих глазах. И почему вообще она решила, что должно быть как-то иначе?.. Разозлившись сама на себя, Анирет нахмурилась и отвернулась, глядя на тёмную искрящуюся отражёнными звёздами реку. Так было легче.
Нэбмераи неслышно подошёл и сел рядом. Некоторое время они молчали. Очарование уединения было безвозвратно нарушено… и вместе с тем его близость словно бы дополняла ощущения, с которыми Анирет пока медлила расставаться…
– Мейа тоже проснулась? – спросила девушка.
– Нет. Но я почуял твой уход, – помолчав, он коротко взглянул на неё и добавил: – Я всегда чую тебя.
«И что мне теперь с этим делать?» – с тёмной иронией подумала царевна, а вслух вкрадчиво спросила, прямо встречая его взгляд:
– И что же ты учуял теперь?
Он накрыл её ладонь своей. Прикосновение обожгло, но отнимать руку не хотелось. Она смутно вспомнила свою обиду ещё тогда, из храма Золотой, где так неверно трактовала его знак… но сейчас этого помнить не хотелось. Хотелось помнить надёжность его присутствия из сна, тепло, нежность… которых никогда не было.
– И теперь. И тогда, в храме Справедливой…
– Тебе странно находиться здесь? – прямо спросила Анирет. – Я должна повторить путь Владычицы Хатши. Но ты – не Сенастар, и соединяют нас совсем иные… условия.
– Я помню, – мягко ответил Нэбмераи и чуть подался вперёд, оказавшись вдруг очень близко. – Но именно я буду подниматься с тобой на императорскую ладью во время Ритуала Разлива. Я буду проводником Богов для тебя, когда придёт время призвать душу в новое тело – тело наследника. И я буду напоминать тебе о том, какой ты хочешь быть…
Анирет почувствовала, как кровь прилила к лицу. Она видела каждую его чёрточку и даже своё отражение в глубине его глаз, тёмно-синих, как воды Великой Реки. Его резко очерченные губы тронула улыбка. Она ощутила его ладонь на своей, поверх соединённых рук Хатши и Сенастара на рельефе.
– Чтобы стать всем этим для Владычицы, я должен любить её, – шёпот Нэбмераи был не громче его дыхания, обжигавшего её кожу, и вместе с тем отдавался рокотом крови в её висках. – Да, мне странно находиться здесь… но не более странно, чем тебе самой.
Его голос завораживал, вплетаясь в её воспоминания.
– И на празднике в Тамере…
Время замерло, и ничьих взглядов она не чувствовала больше – только его взгляд, восхищённый, зовущий, многообещающий. Анирет позволила себе едва заметно, мимолётно обнять его хвостом за пояс. В тот момент, ставя её обратно на землю, он чуть сбился с ритма, задержался немного, словно близость царевны вывела его из привычного равновесия. Его губы разомкнулись, будто он собирался что-то сказать. Но Нэбмераи так и не произнёс ни слова, только переплёл свой хвост с её и тотчас же отпустил. Девушка сжала его руку, а потом выскользнула из его объятий, позволяя волне танца развести их.
– Каждый раз, когда ты позволяла себе быть Собой, а не кем-то, кого желали бы видеть другие.
Невольно Анирет вспомнила и иные его слова – те, что он сказал в ночь после ритуала.
«Я вижу перед собой девушку, в которой некоторым сложно разглядеть что-то особенное, потому что это особенное долго скрывали от неё самой. И я вижу Императрицу, которой эта девушка может стать, когда раскроется. Сила, что до поры не осознаёт себя сама, подчас сияет ярче той, что гордится собой…»
Задумчиво он перебирал её пальцы – с необыкновенной нежностью, не предпринимая ничего больше. И как тогда, в Обители Таэху, Анирет показалось, что воин словно пытается напомнить себе о том, что за чудо соединило их жизни. И, в свой черёд, она тоже отчётливо вспомнила ту ночь в середине Сезона Всходов, когда выбирала согласно совету Верховного Жреца Джети и воле самой Богини – выбирала не глазами.
В тот миг, когда их ладони соприкоснулись, девушка вдруг почувствовала, словно удар прошёлся по всему её телу. Он выбил воздух из лёгких, но один за другим активировал все её энергетические центры. Невольно Анирет пошатнулась, но мужчина надёжно удерживал её на ногах.
В её разуме наступила кристальная ясность и тишина. Сердце и центр женской Силы робко отозвались сладким теплом, но даже это ощущение меркло в сравнении с пришедшей вдруг свыше ясностью. Возможно, таков был знак от Божеств… но Анирет казалось, что некая высшая часть её существа, более мудрая, хранящая память обо всех воплощениях, просто всегда знала.
Неотрывно глядя на него, царевна мягко заметила:
– В Тамере ты мог выбрать иначе, но я приняла твой выбор. Ни к чему теперь успокаивать или извиняться – это не часть твоего долга…
Она попыталась отнять руку, но Таэху не позволил – нежно сжал её пальцы.
– Я выбрал ещё тогда – в ту ночь, когда Владычица Таинств свела нас. И каждый свой шаг я делаю сообразно этому выбору, ни разу не пожалев. Если хоть о чём-то я жалею теперь, так лишь о том, что не могу объяснить тебе всего пока… но однажды сумею, – он поднёс её руку к губам и поцеловал едва ощутимо. – Увы, служение цели не всегда выглядит тем, чем является… но я помню, что значит держать за руки саму Госпожу.
Анирет почувствовала, как вопреки доводам разума что-то в ней дрогнуло, заставляя сердце сладостно приоткрыться. Она не подала виду, но внутри искренне наслаждалась моментом, так странно и так чудесно наложившимся на её сон. В этот миг, впервые с ночи праздника в храме Золотой в Тамере, она действительно пожелала скрепить их союз. Смутно шевельнулось внутри чувство вины перед подругой – так смутно, что она едва ощутила его. Всякая влюблённость Мейи была легка и преходяща – пройдёт и эта… И она ведь сама толкнула их в объятия друг друга, разве нет?.. Почему же она должна была мучиться теперь?..
Высвободив руку, она провела ладонью по его щеке, повторяя свой жест из сна. Его взгляду, полному сдерживаемого стремления, было сложно противостоять. Почему прежде его лицо казалось ей неприятным? И в какой миг это изменилось? Как и тогда, в Тамере, краски ночи изменили, дополнили облик воина, делая его невозможно красивым. Тьма мягко скрадывала все изъяны, и оставалась только его притягательная Сила.
Не задумываясь о том, что делает, Анирет чуть подалась вперёд, забыв, что тянется к мужчине из своего видения, а не к тому, кто был перед ней сейчас…
Нэбмераи бережно взял её за плечи, удерживая, и покачал головой. Его взгляд изменился, когда он набросил узду на свои чувства, словно те были ничего не значащим сиюминутным порывом. Закрывшись, став собой привычным, он точно сорвал пелену наваждения с них обоих. Анирет стало так больно, как если бы он оттолкнул её.
– Мы пожалеем оба, если позволим себе теперь, – сухо сказал он, и добавил чуть слышно, обращаясь то ли к царевне, то ли к своей Богине: – Прости меня, Владычица.
Анирет распрямилась, сейчас как никогда надеясь быть похожей на мать.
– Убирайся с глаз моих, Таэху, – холодно сказала она, копируя интонации царицы, от которых всем становилось не по себе. – Не желаю ни речей твоих, ни взглядов.
Помедлив, Нэбмераи выпустил её плечи.
– Да, так даже лучше, – проговорил он и почтительно склонил голову. – Но убраться не могу: договор.
– Так делай не больше, чем должен, – отчеканила она. – И впредь говори со мной лишь тогда, когда я обращаюсь к тебе. Это приказ царевны Эмхет.
«Вот так. Матушка может мной гордиться…» – подумала она с некоторой печалью, которая, впрочем, не усмирила её гнев.
– Как тебе угодно, госпожа моя царевна, – Таэху снова склонил голову, и на миг ей почудилась усмешка.
Анирет резко поднялась и пошла вдоль берега. Воин быстро нагнал её и держался теперь за её плечом.
– Роль телохранителя тебе удаётся прекрасно. Ни к чему пытаться выходить за её пределы.
– Ты права, госпожа моя, и даже больше, чем предполагаешь.
– Потрудись объяснить!
– Ты мудра, удерживая меня на расстоянии. А когда ты… мы оба забываемся, мой долг – напомнить.
– Мы далеко от столицы, – невидимо ему она усмехнулась с горечью, начиная понимать, что он имел в виду. Тайна, необходимость сохранить тайну. Разумеется, он думал об этом, учитывал это, даже когда она почти теряла голову! «Вот ведь глупая девица, царевна Эмхет!» – укорила она себя.
– Но столица и императорский двор близки к нам и здесь, – веско заметил Таэху. – Я уже говорил тебе. Я никому не доверяю, в особенности в том, что касается твоей безопасности, вверенной мне.
Обернувшись, Анирет смерила его взглядом. Странно было видеть его взволнованным и даже немного раздражённым, хотя границу учтивости он не переступал.
– Будет мне позволено просить тебя кое о чём, госпожа моя царевна?
– Проси, – она величественно кивнула и нахмурилась, когда он снова чуть улыбнулся.
– Я прошу тебя помнить мои слова: каждый свой шаг я делаю сообразно своему выбору, уже сделанному тогда. Я не враг тебе. Я защищаю тебя… как только могу.
– Если ты считаешь необходимым поделиться какими-то своими подозрениями, сейчас хороший момент, – уже мягче заметила царевна.
– Пока нет, – коротко ответил он и чуть поклонился ей.
Анирет вздохнула.
– Что ж. Таэху всегда преследуют свои цели. Об этом мне никогда не стоит забывать.
– А Дом Владык преследует свои. Так ты исполнишь мою просьбу?
– Ты просишь меня о безусловном доверии, но сам не готов сделать ответный шаг, – царевна с печалью покачала головой. – Я не знаю, как быть. Остаётся лишь играть отведённые нам роли.
– Но так будет не всегда, – он протянул было руку, чтобы коснуться её пальцев, но удержал себя. – Не всегда, моя будущая Владычица.
Она предпочла сделать вид, что не заметила его жест, и кивнула.
Сумерки вокруг них понемногу таяли, и вместе с ними таяла яркость ночного виде́ния. Анирет так и не успела обсудить со своим стражем то, что собиралась.
– Ты умеешь трактовать сны, Нэбмераи?
– Немного.
– Сегодня мне снился предатель. Кажется, пора бы узнать, что с ним. Я давно не позволяла себе думать о последней нашей с ним встрече, однако же увидела его этой ночью. Не скрою, это… взволновало меня.
– Поведаешь мне детали своего видения, госпожа моя царевна? – с безупречной учтивостью уточнил воин.
Анирет задумалась, поделиться ли с ним. Но как было разделить весь спектр испытанных чувств, сильных и сокровенных, когда пропасть между ними едва сократилась?..
– Я была собой и не собой одновременно… Владычицей Обеих Земель, в своём праве, – девушка заставила свой голос звучать ровно, бесстрастно; воспоминание о взгляде другого Нэбмераи из сна – том взгляде, в котором отражалась только она, где они разделяли единый мир, – теперь отдавало горечью. – Он был рядом со мной. Так, как ему быть не до́лжно.
– Не смею уточнять, но…
– Ты понимаешь и так, – отмахнулась Анирет. – И, как понимаешь, это не является моей мечтой. В моём видении… – она чуть помедлила, чтобы облечь мысль в слова и притом не выдать самого сокровенного, что решила оставить только для себя, – он занимал твоё место.
Нэбмераи смотрел на неё неотрывно, и в его взгляде бушевала буря, совсем не сочетавшаяся со спокойствием в его голосе.
– Я не позволю этому сбыться.
– Не думаю, что такое вообще возможно… Но что, по-твоему, это могло бы значить?
– Что бы оно ни значило, сбыться этому я не позволю, – повторил Таэху. – И ты права… Пора узнать, что с ним.
– Ты свяжешься с дядей? Отсюда, с дальних южных пределов Империи? – спросила Анирет чуть удивлённо.
– У нас есть свои пути.
– Стало быть, Таэху всё же способны общаться между собой на расстоянии, – усмехнулась царевна.
– Не больше, чем Эмхет способны подчинить своей воле любого, кто находится на их земле, – парировал воин с усмешкой.
Анирет закатила глаза и повторила его фразу:
– А крокодилы в дельте Великой Реки умеют летать…
– …правда, совсем невысоко… – закончили они в один голос и рассмеялись.
Над рекой занимался золотистый рассвет. Лучи солнечной ладьи заставляли отступать и страхи, и сомнения… и мечты о несбыточном. Чарующие краски ночи таяли, и возвращалась привычная реальность. Начинался новый день.
– Скоро мой учитель открывает мастерскую, – спохватилась царевна.
– Я провожу мою госпожу Эмхет, а после разбужу Мейю, чтобы она принесла что-то для утренней трапезы, – учтиво проговорил Нэбмераи.
Проходя рядом с ней, чтобы занять место за её плечом, он будто невзначай коснулся её пальцев.
«Я защищаю тебя… как только могу».
* * *
Весь последующий день Павах был сам не свой. Он не мог сосредоточиться на выискивании полезных крупиц в кипах текстов. Свитки сыпались бы из его рук, если бы писец время от времени не покрикивал на него, возвращая к действительности. Перед глазами по-прежнему отчётливо представала Анирет из сна – царственная, величественная, бесконечно желанная. Когда Павах читал о золотой крови божественного Ваэссира и долге рэмейского народа перед Эмхет, он думал о ней. И впервые сегодня он задумался о вещи, которая при всей очевидности отчего-то не приходила ему в голову раньше.
Он предал кровь Ваэссира, предав Хэфера, и должен был искупить это. Он тайно служил Ренэфу, другому потомку Ваэссира, и когда-то убеждал себя, надеялся, что это оправдывает его. Но ведь живым воплощением Силы божественного Эмхет была и Анирет… его обожаемая едва ли не с самого детства царевна. Что если…
– Об этом здесь ничего нет, – пробормотал бывший телохранитель, запоздало поняв, что сказал это вслух.
– Громче давай, не мямли, – ворчливо произнёс писец, поковырявшись мизинцем в ухе. – Сам знаешь, слух у меня уже не тот, что сотню лет назад.
Павах потёр лицо ладонью, пряча улыбку, чтобы не обижать старика. Он подумал, что если уж кто и знал, так это хранитель библиотеки Обители, древний, как некоторые из этих свитков.
– Я говорю, что здесь ничего нет об этом. Проклятие Ваэссира настигает того, кто совершил преступление в отношении кого-то из Его детей. Но какова воля божественного Ваэссира, если служишь другому его потомку?..
